Несмотря на радость, страх, сомнение и тревогу, обуревавшие Квентина, усталость взяла свое: он уснул, как убитый, и проснулся только на следующий день поздно утром, когда в его комнату с озабоченным видом вошел Павильон.

Толстяк сел у кровати гостя и завел длинную, но довольно запутанную речь о семейных обязанностях женатого человека, особенно старательно распространяясь о власти главы дома и о том, что муж обязан выдерживать характер во всех случаях разногласия с женой. Квентин слушал с возрастающей тревогой. Ему было небезызвестно, что мужья часто хорохорятся с единственной целью скрыть свое поражение. Поэтому он поспешил удостовериться, насколько близка к истине его догадка, выразив надежду, что «они не обеспокоили своим присутствием хозяйку дома».

— Нет, нет, нисколько! — ответил синдик. — Нет женщины, которую труднее было бы захватить врасплох, чем мою Мабель; она всегда рада друзьям… У нее всегда найдется для гостя готовая комната. У нее всегда припасено, чем попотчевать. Нет женщины в мире радушнее ее… Одно досадно, что у нее несколько странный характер.

— Одним словом, наше пребывание здесь ей неприятно, не так ли? — спросил Квентин и, вскочив с постели, стал торопливо одеваться. — Если бы я был уверен, что графиня Изабелла может пуститься в дорогу после всех ужасов вчерашней ночи, мы ни на минуту долее не стали бы стеснять вас своим присутствием.

— Точь-в-точь то же самое сказала она моей жене, — заметил Павильон, — и если бы вы могли видеть, как при этом вспыхнуло ее личико… Что же тут удивительного, если матушка Мабель и приревновала меня немножко к этой красотке…

— Да разве графиня Изабелла уже вышла из комнаты? — спросил Квентин и с еще большей поспешностью принялся приводить себя в порядок.

— Как же, — ответил Павильон, — и ждет вас с нетерпением, чтобы сговориться насчет дороги… раз уж вы оба решили ехать. Надеюсь, однако, что вы сперва позавтракаете.

— Ах, зачем вы мне раньше этого не сказали! — воскликнул с досадой Квентин.

— Полегче, полегче! Я и то, кажется, поторопился, судя по тому, как это вас взволновало, — возразил синдик. — А я хотел было переговорить с вами и еще кое о чем, но только вряд ли вы будете теперь в состоянии выслушать меня терпеливо.

— Говорите, сударь, говорите, но только поскорей.

— Ладно, — сказал синдик. — Всего одно слово. Дело в том, что Трудхен, которая так горюет по случаю разлуки с хорошенькой барышней, точно она ее родная сестра, советует вам переодеться, так как в городе ходят слухи, что графини Круа путешествуют под видом пилигримок в сопровождении стрелка шотландской гвардии. Говорят, будто вчера, когда мы вышли из Шонвальдского замка, какой-то цыган привел одну из них к Марку и уверил его, что у вас не было никаких поручений ни к нему, ни к люттихским гражданам и что просто-напросто вы похитили молодую графиню и путешествуете с нею в качестве ее возлюбленного. Все эти новости пришли сегодня из Шонвальда и были переданы мне и другим членам совета; теперь мы не знаем, как нам быть, ибо, хоть мы и держимся того мнения, что Гильом Марк поступил вчера слишком круто как с бедным епископом, так и с нами, но все же мы считаем его добрым малым, разумеется, когда он не пьян; притом он единственный человек, который может вести нас против герцога Бургундского. При настоящем положении вещей я и сам начинаю склоняться к мысли, что нам надо держаться Марка: мы слишком далеко зашли, чтобы отступать.

— Ваша дочь права, — сказал Квентин, не пытаясь ни возражать, ни уговаривать почтенного синдика, ибо видел, что решение его, принятое отчасти в угоду жене, отчасти из политических расчетов, все равно останется неизменным. — Она дала прекрасный совет. Мы должны ехать переодетыми и сейчас же. Надеюсь, мы можем рассчитывать, что вы нас не выдадите и доставите все необходимое к побегу.

— С радостью, с радостью, — ответил Павильон, который внутренне был очень собою недоволен и поэтому ухватился за возможность хоть немного загладить свою вину.

— Я никогда не забуду, что вы дважды спасли мне жизнь в эту ужасную ночь: во-первых, освободив меня от проклятой брони и, во-вторых, выручив из еще горшей беды. Ведь этот Вепрь со своим выводком — сущие дьяволы. Я буду вам верен, как нож черенку, как говорят наши ножовщики, лучшие в мире мастера своего дела… А, да вы уже готовы! Так пойдемте! Я сейчас докажу, как я вам доверяю.

Синдик повел гостя из спальни прямо в свою контору. Плотно притворив за собой дверь и предварительно оглядевшись по сторонам, он отпер сводчатый потайной чулан, где у него стояло несколько железных сундуков. Отомкнув один из них, наполненный гульденами, он предложил Квентину взять сумму, какую тот найдет нужной на покрытие дорожных издержек его самого и его спутницы.

Так как деньги, которыми Квентина снабдили в Плесси, были уже на исходе, то он, не задумываясь, взял двести гульденов.

С души Павильона, смотревшего на эту невыгодную коммерческую сделку, как на возмездие, искупавшее до некоторой степени недостаток его радушия, точно сняли тяжелый камень.

Тщательно заперев комнату, где хранились его сокровища, синдик повел гостя в приемную, где их уже ожидала графиня, переодетая в костюм зажиточной фламандской горожанки. Изабелла была еще немного бледна после всех потрясений вчерашней ночи, но, по-видимому, бодра и телом и духом. В комнате не было никого, кроме нее и Трудхен, заботливо оправлявшей на ней платье и учившей ее, как следует держать себя, чтобы не возбудить подозрений. Увидев Квентина, молодая графиня протянула ему руку, которую он почтительно поцеловал, и сказала:

— Синьор Квентин, мы должны оставить наших друзей, чтобы не навлечь на них несчастья, ибо несчастье преследует меня с самой смерти моего отца. Вы должны переменить платье и ехать со мной, если вам еще не наскучило быть моим защитником.

— Мне… мне наскучило быть вашим защитником… служить вам? Да я готов следовать за вами хоть на край света. Но вы-то сами в состоянии ли вынести все трудности предстоящего пути? Способны ли вы после всех ужасов вчерашней ночи…

— Не напоминайте мне о них, — перебила его графиня, — они, как страшный сон, оставили во мне лишь смутное воспоминание… Спасся ли добрый епископ?

— Да, он теперь на свободе, — ответил Квентин, делая знак Павильону, который собирался было рассказывать об ужасной смерти прелата.

— Нельзя ли нам пробраться к нему? Есть ли в его распоряжении какое-нибудь войско? — спросила графиня.

— Теперь вся его надежда на небо, — ответил Квентин, — но, куда бы вы ни вздумали направиться, я готов сопровождать вас.

— Мы еще обсудим все это, — сказала Изабелла и, помолчав немного, прибавила: — Я выбрала бы монастырь, но боюсь, что он будет недостаточной защитой от моих преследователей.

— Гм, гм… Я бы вам не советовал ехать в монастырь, по крайней мере, в Люттихском округе, — заметил синдик. — Хотя Арденнский Вепрь, бесспорно, храбрый воин, верный союзник и испытанный друг нашего города, но нрав у него крутой, и, кроме того, он ни в грош не ставит все эти монастыри, мужские и женские.

— Идите же и готовьтесь в путь, синьор Дорвард, — сказала графиня, прерывая Павильона, — я вверяю себя вашей чести.

Как только синдик и Квентин вышли из комнаты, Изабелла принялась расспрашивать Гертруду о предстоящей дороге и об опасностях, которые могут встретиться путешественникам. При этом она проявила такую ясность ума и столько самообладания, что фламандка не могла удержаться от возгласа:

— Я просто дивлюсь вам, сударыня! Толкуют о твердости духа мужчин, но ваше мужество мне кажется совершенно исключительным.

— Нужда научит всему, мой дружок, нужда — мать смелости, — ответила графиня. — Не так давно я падала в обморок при виде пустячной царапины. Но с тех пор, я смело могу это сказать, вокруг меня лились потоки крови, и я ни разу не только не лишилась чувств, но даже не растерялась… Но не думайте, что это мне легко досталось, — продолжала графиня, положив на плечо Гертруды свою дрожащую руку. — Будь мое положение менее опасно и не будь я уверена, что единственное средство избегнуть участи, худшей, чем смерть, это сохранить твердость и самообладание, я бы бросилась к вам на шею, Гертруда, и облегчила бы свою наболевшую грудь таким потоком слез, какой еще никогда не вырывался из растерзанного женского сердца.

— Ах, нет, не плачьте, сударыня! — воскликнула сострадательная фламандка. — Мужайтесь и верьте, что этот храбрый шотландец не даст вам погибнуть. Есть и у меня кое-кто, на кого я могу положиться, — добавила Гертруда, вся вспыхнув, — только вы ничего не говорите отцу. Я сказала моему жениху, Гансу Гловеру, чтобы он ждал вас у восточных ворот и не смел являться ко мне на глаза иначе, как с известием, что вы благополучно переехали границу.

Графиня могла отблагодарить добрую девушку только нежным поцелуем, который та возвратила с неменьшею нежностью, при чем заметила улыбаясь:

— Уж если две девушки со своими дружками не сумеют устроить побег с переодеванием, то, значит, весь свет перевернулся вверх дном.

Простодушный намек маленькой фламандки вызвал яркую краску на бледном лице Изабеллы, и нельзя сказать, чтобы смущение ее уменьшилось, когда в комнату неожиданно вошел Дорвард.

Квентин был в костюме фламандского горожанина, подаренном ему Петером, который поспешил выразить благодарность молодому шотландцу, уступив ему свое воскресное платье; и при этом поклялся, что ни за какие блага в мире не выдаст тайны молодой парочки. У дверей, благодаря заботливости тетушки Мабель, уже стояла совсем готовая в путь пара отличных лошадок.

Почтенная хозяйка, в сущности, ровно ничего не имела ни против графини, ни против ее провожатого и если хотела избавиться от гостей, то лишь потому, что их присутствие, по ее мнению, грозило бедой дому. Пока беглецы садились на лошадей, она объяснила им, что Петер проводит их до восточных ворот, но будет итти поодаль, как будто не имеет с ними ничего общего, и с нескрываемой радостью посмотрела им вслед, когда, наконец, гости выехали за ворота. Как только Дорвард и его спутница исчезли из виду, почтенная матрона воспользовалась удобным случаем и прочла своей Трудхен длинное нравоучение о том, как глупо набивать себе голову разными романами, из-за которых нынче знатные дамы, вместо того, чтобы тихо и скромно заниматься домашним хозяйством, как это подобает всякой порядочной и уважающей себя женщине, скачут верхом очертя голову в сопровождении каких-то шалопаев, пьяниц, оруженосцев или распутных иноземных стрелков, с риском для собственного здоровья и в ущерб своему карману и репутации.

Гертруда молча, не возразив ни слова, выслушала нотацию; но, судя по ее лицу, можно было усомниться, чтобы она целиком согласилась с матерью.

Между тем наши путники доехали до восточных ворот, миновав несколько улиц, кишевших народом. К счастью, горожане все еще были настолько озабочены вчерашним событием и новостями дня, что не обращали внимания на молодую чету, в наружности которой не было ничего замечательного. Стража, взглянув на подорожную за подписью Руслара, врученную беглецам Павильоном, беспрепятственно их пропустила, и они наскоро, но дружески простились с Петером Гейслером, обменявшись с ним пожеланиями всяких благ.

Как только они очутились за городскими воротами, к ним подъехал статный молодой парень на рослом сером коне и отрекомендовался Гансом Гловером, женихом Трудхен Павильон. Это был чистокровный тип молодого фламандца, не слишком умного, но добродушного и веселого, едва ли достойного, как невольно подумала Изабелла, быть мужем Гертруды. Впрочем, он, видимо, всей душой готов был им помочь, желая, вероятно, в точности выполнить приказание невесты. Почтительно поклонившись Изабелле, он осведомился, куда она прикажет себя вести.

— Покажите нам дорогу к ближайшему городу на границе Брабанта, — ответила графиня.

— Так, значит, вы уже решили, куда мы направляемся? — спросил Квентин, подъезжая к ней. Он предложил свой вопрос на французском языке, которого проводник не понимал.

— Да, решила, — ответила девушка, — ибо в моем положении я должна сократить по возможности наш путь, хотя бы это грозило мне заточением.

— Заточением?! — воскликнул Квентин.

— Да, мой друг, заточением; но я постараюсь, чтобы вам не пришлось разделить мою участь.

— Ах, не говорите… не думайте обо мне, — с горечью произнес Квентин. — Только бы видеть вас в безопасности, а там не все ли равно, что будет со мной…

— Не так громко, не так громко, мой друг, — сказала Изабелла. — Смотрите, наш проводник настолько деликатен, что и так уже оставил нас вдвоем.

И, действительно, щепетильный фламандец, входя в положение молодой четы и боясь стеснить ее своим присутствием, поспешил удалиться на приличную дистанцию, как только увидел, что Квентин приблизился к девушке.

— Да, — продолжала Изабелла, убедившись, что Ганс не может их слышать, — да, мой друг, мой защитник, я не стыжусь вас так называть, и чего мне стыдиться, раз само небо мне вас послало. Вам я должна сказать, что решилась вернуться на родину, явиться с повинной к герцогу Бургундскому и положиться на его великодушие. Я сделала большую ошибку, решившись бежать из Бургундии и отдаться под покровительство этого лицемера Людовика Французского.

— Значит, вы решились стать невестой графа Кампо Бассо? — спросил Квентин, и в преднамеренно небрежном тоне этого вопроса звучало затаенное страдание, какое слышится в голосе осужденного на смерть преступника, когда он старается казаться твердым, спрашивая, получен ли его приговор.

— Нет, нет, Дорвард, всей власти герцога Бургундского недостаточно, чтобы принудить к такой низости девушку из дома Круа, — сказала Изабелла, гордо выпрямляясь в седле. — Герцог может захватить мои земли, мой замок, может заключить меня в тюрьму или заточить в монастырь, но и только. Я согласна на самое худшее, но никогда не буду женой Кампо Бассо.

— На худшее! — воскликнул Квентин. — Да что же может быть хуже бедности и тюрьмы? О, подумайте, пока есть еще время, пока вы свободны и пока под рукой у вас есть человек, готовый с опасностью для жизни сопровождать вас в Англию, в Германию и даже в Шотландию, где вы наверно найдете великодушных покровителей… Подумайте и не принимайте поспешного решения расстаться со свободой — лучшим даром небес.

Изабелла с печальной улыбкой выслушала эту горячую тираду и после минутного молчания ответила:

— Свобода — достояние мужчины; женщина же всегда нуждается в покровительстве, потому что она по своей природе не может сама себя защитить. А где же мне искать защиты? В Англии, у развратного Эдуарда?.. Или в Германии, у пьяницы Венцеслава?.. Вы говорите — в Шотландии… Ах, Дорвард, если бы я была вашей сестрой, и если бы вы могли дать мне приют в одной из ваших тихих долин, среди гор, которые вы с такою любовью описываете, и где из милости или на оставшиеся у меня драгоценности я могла бы вести мирную жизнь, позабыв о прошлом, — если бы вы могли мне обещать покровительство какой-нибудь почтенной женщины, вашей соотечественницы, или какого-нибудь шотландского барона, чье сердце было бы столь же верно, как его меч, тогда другое дело: такая будущность стоила бы того, чтобы ради нее решиться пренебречь мнением света и пуститься в дальний путь, как бы ни был он долог.

В голосе графини Изабеллы слышалась робкая нежность, и сердце Квентина затрепетало от радости. С минуту он был в нерешимости, что ему ответить; но, наскоро перебрав в уме все, что он был в состоянии предложить ей в Шотландии, он пришел к печальному заключению, что с его стороны было бы нечестно и жестоко указывать ей путь, за безопасность которого он не мог поручиться.

— Графиня, — сказал он, наконец, — я поступил бы против рыцарской чести и совести, если бы уверил вас, что вы можете найти в Шотландии какую-нибудь иную защиту, кроме руки вашего покорного слуги. Я даже не знаю, остался ли на моей родине хоть один человек, в чьих жилах течет та же кровь, что в моих. Рыцарь Иннерквэрити напал ночью на наш замок и перерезал всех моих родных. Вернись я в Шотландию, я не встречу, там никого, кроме многочисленных и могущественных врагов, против которых я буду бессилен. Если бы сам король захотел оказать мне поддержку, то и он не решился бы ради меня выступить против моих могущественных врагов.

— Увы, — вздохнула графиня, — значит, на свете нет уголка, где бы людям жилось свободно, если даже в ваших диких горах свирепствует такой же необузданный произвол, как и в наших краях.

— Да, это печальная истина, которую я не смею оспаривать, — согласился Квентин. — Из одной только жажды мести и крови наши враждующие кланы истребляют друг друга. Огильви так же неистовствуют в Шотландии, как Марк со своими разбойниками здесь.

— Значит, нечего больше и говорить о Шотландии, — сказала Изабелла тоном искреннего или притворного равнодушия. — Впрочем, я и заговорила-то о Шотландии в шутку, желая вас испытать и убедиться, будете ли вы настолько пристрастны, чтобы поручиться за верность убежища в самом беспокойном из европейских государств. Теперь я вижу, что на вас можно вполне положиться даже в таком деле, где затронуто самое дорогое для вас чувство — любовь к родине. Итак, решено: я сдаюсь первому благородному вассалу герцога Карла, которого встречу, и отдам себя под его покровительство.

— А отчего бы вам не вернуться в ваши собственные владения, в ваш укрепленный замок, как вы об этом раньше думали тогда, в Туре? — спросил Квентин. — Отчего бы не собрать вассалов вашего отца и не заключить с герцогом договор, вместо того, чтобы сдаваться ему? Уж, конечно, нашлись бы смелые люди, готовые сражаться за вас; по крайней мере я знаю одного, который с радостью готов пожертвовать за вас своей жизнью.

— К сожалению, — сказала Изабелла, — этот план, придуманный хитрым Людовиком и клонившийся, как и все его планы, к его собственной выгоде, теперь невыполним благодаря измене Замета Мограбина, выдавшего герцогу замыслы французского короля. Узнав об этом плане, Карл заключил в тюрьму моего родственника и разместил в нашем замке свой гарнизон. Нет, такого рода попытка только навлекла бы месть герцога Карла на моих верных вассалов, а я не хочу быть причиной нового кровопролития, да еще по такому поводу. Нет, я твердо решила покориться законному повелителю во всем, кроме моей личной судьбы. Я думаю, что и моя родственница, графиня Амелина, хотя она-то и убедила меня бежать, вероятно поступила так же.

— Ваша родственница? — повторил Квентин, в котором эти слова вызвали воспоминания об обстоятельствах, неизвестных молодой графине, о которых он и сам, в связи со всеми пережитыми событиями, до сих пор не вспоминал.

— Да, моя тетка, графиня Амелина Круа… Вы о ней что-нибудь знаете? — спросила Изабелла. — Я надеялась, что она уже находится под защитой бургундского знамени… Но вы молчите… Значит, вам что-нибудь известно?

Этот вопрос звучал такой тревогой, что Квентин был принужден сообщить молодой девушке некоторые подробности из того, что он знал о судьбе графини Амелины. Он рассказал ей, как получил приказание графини помогать ей в побеге из Шонвальда, в котором, как он был уверен, принимали участие они обе, рассказал о своем открытии, сделанном уже тогда, когда беглецы добрались до леса, о своем возвращении в замок и о том, как ему, наконец, удалось разыскать ее, Изабеллу. Но он ни словом не заикнулся ни о надеждах, с которыми графиня Амелина покидала Шонвальд, ни о дошедшем до него слухе, будто почтенная дама попала в руки Гильома Марка. Скромность и заботливое внимание к чувствам Изабеллы, особенно в такую минуту, когда ей нужны были все ее силы и присутствие духа, заставили его умолчать и о том и о другом.

Но даже и в таком виде рассказ Квентина страшно поразил Изабеллу, и после продолжительного молчания она произнесла, наконец, сухо и холодно:

— Итак, вы покинули мою бедную родственницу в лесу, на произвол негодяя-цыгана и изменницы-служанки. Бедная тетушка! А она еще так превозносила вашу верность и преданность.

— Но поступи я иначе, графиня, — возразил Квентин, оскорбленный незаслуженным упреком, — какая участь постигла бы ту, которой я был более всего предан? Если бы я не оставил графиню Амелину во власти тех, кому она сама же доверилась, вы были бы в настоящую минуту во власти Гильома Марка, Дикого Арденнского Вепря.

— Вы правы, — сказала Изабелла мягким голосом, — и я, к кому вы относитесь с такой беззаветной преданностью, отплатила вам низкой неблагодарностью. Но мне так жаль бедную тетушку! А все эта негодная Марта! Ведь это Марта свела ее с Заметом и Гайраддином, которые совсем вскружили ей голову своей ворожбой, а хитрая служанка, пользуясь этим, окончательно сбила ее с толку, внушив ей… право, не знаю, как мне и выразиться… внушив ей ложные надежды на любовь и на замужество, что уже совсем не пристало тете в ее годы. Я убеждена, что все это с самого начала было делом рук Людовика Французского. Он окружил нас изменниками, чтобы заставить отдаться под покровительство французского двора или, вернее, в его руки; и когда мы допустили эту неосторожность, как бессовестно, как бесчестно он с нами поступил! Да вы и сами это знаете, Квентин… Но бедная тетя! Как вы думаете, что ее ждет?

Стараясь ободрить молодую девушку надеждой, которую он едва ли разделял, Квентин распространился на тему о том, что преобладающая страсть цыганского племени — жадность, что, следовательно, у Гайраддина не было никакого смысла убивать графиню Амелину или вообще дурно с ней обращаться и что, напротив, у него были все основания обходиться с ней как можно лучше, ибо негодяй мог тогда получить хороший выкуп или награду. Он заключил свою речь уверением, что к тому же и Марта намерена была, по-видимому, защищать графиню Амелину от цыгана, если бы это понадобилось.

Чтобы отвлечь Изабеллу от печальных мыслей, Квентин сообщил ей со всеми подробностями, как ему удалось открыть измену Гайраддина во время ночевки возле Намюра. Он высказал при этом предположение, что все это входило а заранее обдуманный план короля Людовика, вошедшего в соглашение с Марком. Изабелла сначала с ужасом слушала Квентина, но вскоре овладела собой и сказала:

— Мне стыдно, что я осмелилась хоть на минуту поверить в возможность успеха такого низкого, злодейского замысла. Ведь есть же справедливость на земле. Нет, бояться в таких случаях просто нелепо, все это может внушать только отвращение. Но теперь я понимаю, отчего эта коварная Марта так старалась посеять раздор между мною и тетушкой, зачем она вечно льстила в глаза каждой из нас и в то же время принимала все меры, чтобы восстановить нас друг против друга. Но все-таки я никогда бы не поверила, что тетя, которая, казалось, так горячо меня любила, решится бросить меня одну в Шонвальде в минуту такой страшной опасности.

— Да разве графиня Амелина не предупредила вас о своем бегстве? — спросил Квентин.

— Ни одним словом, — ответила Изабелла. — Она сказала мне только, что Марта сообщит мне нечто очень важное; но, признаться, после всех этих таинственных и длительных совещаний с Гайраддином бедная тетушка совсем потеряла голову; она говорила такие странные вещи, что… одним словом, видя, в каком она состоянии, я не хотела спрашивать у нее объяснений… Но все-таки это было очень жестоко с ее стороны.

— Нет, графиня, я должен вам сказать, что вы заблуждаетесь, обвиняя свою тетушку в жестокости, — возразил Квентин. — В такую страшную минуту и в такой темноте, как в ту ночь, легко было ошибиться. Я думаю, она была так же твердо уверена, что вы с нею, как и я, обманутый фигурой и костюмом Марты, был убежден, что нахожусь в обществе двух графинь Круа, особенно той, — добавил он решительно, хотя и тихим голосом, — без которой никакие сокровища в мире не заставили бы меня покинуть Шонвальд.

Изабелла слегка отвернулась, делая вид, что не замечает горячего тона последних слов своего спутника, но, когда он опять заговорил, на этот раз о бесчестной политике Людовика, она снова повернулась к нему, и они горячо продолжали обсуждать все подробности последних событий. Под конец они пришли к заключению, что оба брата цыгана были пособниками Марты и все трое — клевретами коварного французского короля, причем старший из братьев, Замет, с обычным вероломством, свойственным его племени, затеял сыграть двойную игру и поплатился за это жизнью. Молодые люди до того увлеклись разговорами, что позабыли всю необычность своего положения и все опасности дороги. Так они продолжали свой путь в течение нескольких часов, останавливаясь лишь изредка, чтобы дать отдых лошадям подле какой-нибудь уединенной хижины по указанию Ганса Гловера, который вел себя во всех отношениях, как самый рассудительный и порядочный человек.

В этой обстановке невольного сближения искусственная преграда, разделявшая влюбленных, мало-помалу исчезла. Молодые люди ни единым словом не обмолвились о любви, хотя сердце Изабеллы было преисполнено такой горячей благодарности и доверия к Квентину, что она простила бы ему самое смелое признание. Однако, природная робость и рыцарские чувства удерживали юношу от всякого намека на любовь, который мог бы быть понят графиней, как попытка воспользоваться ее стесненным положением. Но хотя они не говорили о любви, они все время не переставали о ней думать. Их сердца были так переполнены, что они без слов понимали друг друга. Словом, они переживали те счастливые минуты, которые остаются в памяти на всю жизнь.

Было два часа пополудни, когда наших путников взволновало донесение проводника: с перепуганным, бледным лицом он объявил, что за ними гонятся черные рейтеры[51] Марка. Это войско, или, вернее, разбойничья шайка, набиралось в округах Нижней Германии и во всем походило на ландскнехтов. Чтобы оправдать свое наименование «черных всадников» и внушить больше страха врагам, шварцрейтеры обыкновенно разъезжали не иначе, как на вороных лошадях, и мазали свои доспехи черной краской, после чего их лица и руки зачастую оказывались тоже черными. В своей распущенности и жестокости шварцрейтеры могли смело соперничать со своими пешими собратьями — ландскнехтами.

Оглянувшись назад и увидев вдали на ровной дороге приближающееся облако пыли, впереди которого, действительно, неслись во всю прыть три черных всадника, Квентин сказал графине:

— Дорогая моя, у меня нет другого оружия, кроме меча. Я не могу сразиться за вас, но я буду сопутствовать вам в вашем бегстве. Если нам удастся достигнуть леса прежде, чем они нас нагонят, мы можем еще спастись.

— Пусть будет по-вашему, мой единственный друг, — ответила Изабелла, пуская свою лошадь в галоп. — А ты, — добавила она, обращаясь к Гансу Гловеру, — поезжай другой дорогой; тебе незачем ради нас подвергать опасности свою жизнь.

Но честный фламандец только покачал головой на это великодушное предложение и ответил: «Нет, нет, это не годится». Таким образом, все трое понеслись к лесу с такою скоростью, на какую только были способны их усталые лошади; но, увидев, что они поскакали, шварцрейтеры, в свою очередь, пустили во весь опор своих коней. Однако, несмотря на то, что лошади беглецов были сильно измучены, им удалось далеко опередить своих преследователей, на которых были тяжелые доспехи; им оставалось уже не более четверти мили до опушки леса, как вдруг оттуда выехал отряд вооруженных людей с развевающимся знаменем и поскакал им наперерез.

— Судя по блестящим латам, это, должно быть, бургундцы, — заметила Изабелла. — Но кто бы они ни были, лучше сдаться им, чем безбожным злодеям, которые гонятся за нами.

Минуту спустя, взглянув на знамя, она воскликнула:

— Я узнаю этот стяг! Видите вы сердце, пронзенное стрелой? Это герб благородного бургундца, графа Кревкёра. Я сдамся ему.

Квентин Дорвард вздохнул, но другого выбора не было. А как бы он был счастлив минуту назад, если бы мог купить спасение Изабеллы даже гораздо более дорогой ценой. Вскоре они поравнялись с отрядом Кревкёра, остановившимся при виде скакавших навстречу шварцрейтеров. Графиня объявила, что желает переговорить с начальником, и, в то время как Кревкёр с недоумением смотрел на нее, она сказала:

— Благородный граф, Изабелла Круа, дочь вашего старого товарища по оружию, графа Рейнольда, сдается вам и просит вашей защиты для себя и своих провожатых.

— Я готов вам служить, прелестная родственница, против всех и вся, но только не против моего законного повелителя, герцога Бургундского. Но теперь не время для разговоров. Эти негодяи остановились и, кажется, хотят на нас напасть. Клянусь святым Георгием Бургундским, что наглецы намерены итти против знамени Кревкёра. Неужели они воображают, что мы с ними не справимся! Дамиен, дай мне копье! Знамя вперед… копье наперевес… Кревкёр, в атаку! — скомандовал граф и с этим военным кличем помчался во главе маленького отряда навстречу шварцрейтерам.