Расставшись с графиней Изабеллой, образ которой столько дней служил ему путеводной звездой, Квентин почувствовал в сердце страшную пустоту и холод, каких он еще не испытывал никогда в своей жизни. Молодая девушка нашла себе теперь постоянный приют, и близость, естественно установившаяся между нею и Дорвардом в дороге, должна была неизбежно прекратиться.

Однако, сознание неминуемости разлуки ничуть не облегчало ее тяжести, и гордый дух Квентина возмущался при мысли, что его отпустили, как обыкновенного проводника, как ставшего более ненужным наемника, выполнившего порученное ему дело. И он немало погрустил над развалинами прекрасного воздушного замка, который он сооружал с такой любовью в продолжение восхитительного путешествия. Он всеми силами старался побороть охватившую его печаль, но все старания были тщетны. Он попытался было рассеяться, занявшись делами: написал донесение о благополучном прибытии в Люттих графинь Круа и отослал его королю с одним из своих солдат, но и это заняло его только на время. Наконец, неожиданный случай возвратил шотландцу его обычную бодрость: взгляд его упал нечаянно на лежавшее подле него только что отпечатанное в Страсбурге издание старинной романтической поэмы, заглавие которой гласило: «О том, как молодой оруженосец полюбил дочь венгерского короля!» Дорвард погрузился в размышления по поводу этой книги, сюжет которой так подходил к его собственному положению, как вдруг почувствовал, что кто-то трогает его за плечо. Дорвард поднял голову и увидел цыгана.

Гайраддин никогда не был ему симпатичен, а после измены Квентин его возненавидел. Увидев его перед собой, он строго спросил, как это цыган осмелился так бесцеремонно его потревожить.

— Мне хотелось убедиться, не потеряли ли вы осязание, как потеряли слух и зрение, — ответил Гайраддин. — Вот уже пять минут, как я говорю с вами, а вы уставились в книгу и ничего не видите и не слышите, словно в ней заключаются чары, способные превратить вас в статую и уже наполовину оказавшие свое действие.

— Что тебе нужно? Говори и убирайся!

— Я хочу, — сказал цыган, — получить должок — десять золотых за доставку дам.

— И ты еще смеешь требовать платы после того, как я пощадил твою подлую жизнь? — гневно воскликнул Квентин. — Ведь ты намеревался предать нас по дороге.

— Однако, не предал, — возразил Гайраддин. — Если бы я предал, я требовал бы плату не с вас, а с того, кто настаивал, чтобы вы ехали правым берегом Мааса. Кому я служу, тот и должен мне платить.

— Вот твои деньги, изменник! И пропади они пропадом вместе с тобой! — воскликнул Квентин, отсчитывая деньги. — Убирайся с глаз моих… к Арденнскому Вепрю или к чорту, пока я сам тебя к нему не спровадил.

— К Арденнскому Вепрю? — повторил цыган с таким изумлением, которое странно было видеть на его всегда непроницаемом лице. — Так, значит, то не были пустые, ни на чем не основанные подозрения? Значит, вы все знали и поэтому добивались перемены маршрута? Но как же… неужели в вашем отечестве действительно, есть люди, которые умеют гадать лучше, чем наше бродячее племя?.. Ведь не деревья же, под которыми мы совещались, вам все рассказали… Деревья?.. Ах, я дурак! Не деревья, а дерево!.. Теперь я понимаю. Та большая ива у ручья, недалеко от монастыря… Я видел, как вы на нее посмотрели, когда мы проезжали мимо… У деревьев, конечно, нет языка, по зато есть ветви, где можно спрятаться… Ну, что же, впредь наука — держать совет не иначе, как посреди равнины, на которой нет ни кустика, ни репейника, где мог бы укрыться шотландец… Ха, ха, ха! Шотландец побил цыгана его же оружием! Но, знай, Квентин Дорвард, что ты перехитрил меня в ущерб себе самому… Да, мое предсказание непременно сбылось бы, если бы не твое безрассудство.

— Клянусь святым Андреем, твоя наглость не имеет границ! — воскликнул Квентин. — Чем и каким образом успех твоего предательства мог быть выгоден для меня? Правда, я слышал, ты ставил условие, чтобы мою жизнь пощадили. Но разве твои почтенные союзники не забыли бы об этом, как только дело дошло бы до рукопашной? Но если бы даже они и сдержали слово, к чему, кроме смерти или плена, привела бы меня твоя измена? Право, я ничего не понимаю в твоих загадках.

— Так нечего, значит, и голову ломать напрасно, — сказал Гайраддин, — тем более, что я все-таки хочу отплатить вам за прежнее. Если бы вы обидели меня и не отдали следуемых мне денег, я считал бы, что мы поквитались, и предоставил бы вас вашему безрассудству. Но теперь я признаю себя вашим должником.

— Мне кажется, я уже взыскал весь долг, ругая и проклиная тебя, — заметил Квентин.

— Брань на вороту не виснет, — ответил цыган. — Вот если бы вы ударили меня, например…

— Что ж, я и таким способом могу свести с тобой счеты, если ты выведешь меня из терпения.

— Ну, этого я вам не советую, — возразил цыган. — Такая расплата при вашей тяжелой руке может превысить мой долг, и я окажусь вашим кредитором. А я не такой человек, чтобы прощать долги. Ну, будьте здоровы! Я должен вас ненадолго оставить и пойти откланяться графиням Круа.

— Что? — воскликнул Квентин вне себя от изумления. — Чтобы тебя допустили к графиням? Это здесь-то, где они живут, как монахини, у сестры епископа? Какой вздор!

— Но, тем не менее. Марта меня ждет, чтобы проводить к ним, — с усмешкой ответил цыган. — Прошу извиненья, что так внезапно покидаю вас.

Он повернулся, сделал несколько шагов, но тотчас же возвратился и произнес многозначительным тоном:

— Мне известны ваши надежды, надежды очень смелые. Но они могут сбыться, если я вам помогу. Мне известны также ваши опасения, но они должны внушать вам только осторожность, а не робость. Каждую женщину можно покорить. Графский титул только кличка, которая так же хорошо пристанет Квентину, как титул герцога — Карлу или короля — Людовику.

Прежде чем Дорвард успел ответить, цыган вышел из комнаты. Молодой человек бросился за ним, но Гайраддин, знавший в замке все ходы и выходы гораздо лучше шотландца, быстро скрылся из виду, спустившись по какой-то узенькой боковой лесенке. Однако, Квентин не отказался от мысли настигнуть его и, не отдавая себе отчета, зачем он это делает, побежал следом за ним. Лесенка оканчивалась небольшой дверцей, которая вела в сад; здесь Квентин опять увидел цыгана: тот бежал по извилистой аллее и был уже далеко.

К огромному старинному зданию замка, напоминавшему не то крепость, не то монастырь, с двух сторон примыкал сад; две другие его стороны были обнесены высокими зубчатыми стенами. На противоположном конце сада, под массивной аркой, увитой плющом, была небольшая калитка; к ней-то и спешил Гайраддин. Добежав до арки, он с насмешливой учтивостью обернулся назад и сделал своему преследователю прощальный знак рукой. Квентин увидел, что калитку, действительно, отворила камеристка графинь Марта и что цыгана впустили к графиням Круа. Дорвард кусал губы с досады, проклиная себя за то, что не догадался предостеречь дам против вероломства цыгана и не рассказал им об измене, которую тот замышлял. Самоуверенность, с какой Гайраддин обещал ему свою помощь в любовных делах, выводила молодого шотландца из себя: ему даже начинало казаться, что и самая любовь его к Изабелле была бы осквернена, если бы она увенчалась успехом благодаря содействию этого негодяя. «Но, разумеется, все это одно шарлатанство, обычные уловки их ремесла, — думал Дорвард. — Он хитростью добился свидания с дамами и, наверное, опять с какими-нибудь гнусными целями. Хорошо, что мне удалось узнать, где они помещаются. Теперь я подстерегу Марту и во что бы то ни стало постараюсь встретиться с графиней, хотя бы только для того, чтобы ее предостеречь. Горько думать, что мне приходится прибегать к подобным уловкам, когда ему, этому негодяю, увидеться с нею так просто и легко… Ну, что ж, хоть они и забыли обо мне, пусть узнают, что главная моя забота — охранять Изабеллу…»

Пока влюбленный юноша был погружен в эти размышления, к нему подошел пожилой дворянин, один из приближенных епископа, и очень вежливо заметил, что этот сад предназначен не для публики, а только для епископа и его самых почетных гостей.

Старик должен был повторить свои слова, прежде чем Квентин, наконец, понял, в чем дело. Он вздрогнул, словно пробудившись от сна, поклонился и быстро направился к выходу из сада. Придворный шел за ним, прося извинения, что принужден был по обязанности предупредить его. Он все боялся, не обиделся ли Дорвард, и, чтобы как-нибудь загладить оскорбление, которое, как ему казалось, он нанес, делал попытки завязать беседу. Проклиная в душе назойливого старика, Квентин, чтобы избавиться от него, в свою очередь, извинился, что не может дольше задерживаться, так как хотел бы осмотреть город. И с этими словами он так быстро зашагал вперед, что отбил у своего учтивого собеседника всякое желание провожать его дальше подъемного моста. Через несколько минут Дорвард был уже в стенах Люттиха, в то время одного из богатейших городов Фландрии, а следовательно, и всего мира.

Тоска, даже тоска любви не так безраздельно овладевает человеком, особенно энергичным и мужественным, как это думают слабодушные мечтатели. Не прошло и пяти минут, как внимание Квентина было до того поглощено быстрой сменой впечатлений и шумной суетой на многолюдных улицах Люттиха, что он забыл не только о цыгане, но и о самой графине Изабелле.

Высокие дома, величественные, хотя узкие и мрачные улицы, роскошные выставки богатейших товаров и блестящих доспехов в бесчисленных лавках и складах, площади, кишевшие пестрой толпой, огромные фуры, нагруженные всякими предметами вывоза и ввоза: сукном, тканями, разного рода оружием, железными изделиями, съестными припасами, предметами роскоши, — все это вместе взятое являло картину такого оживления, богатства и блеска, о которых Квентин до сих пор не имел и понятия. Он пришел в восторг от многочисленных, соединенных с Маасом каналов, пересекавших город по всем направлениям и представлявших удобные для торговли водные пути сообщения. Наконец, он прослушал обедню в старинной церкви святого Ламбера, построенной, как говорят, в восьмом веке.

Выйдя из храма, Квентин заметил, что, в то время как он рассматривал с таким неудержимым, жадным любопытством все окружающее, он и сам сделался предметом внимания небольшой кучки граждан весьма почтенного вида, которые, по-видимому, поджидали его на паперти. Появление шотландца было встречено перешептыванием, перешедшим вскоре в довольно громкий гул. Кучка любопытных быстро возрастала, и все глаза обращались на Квентина не только с любопытством, но и как будто с почтением.

Наконец, он очутился в центре довольно многолюдной толпы, которая почтительно перед ним расступалась, давая дорогу, и даже тщательно оберегала его от неизбежных при давке толчков. Тем не менее, положение его было не из приятных, и он решился так или иначе покончить с этим недоразумением или, по крайней мере, добиться от этих людей причины их непонятного поведения.

Он осмотрелся вокруг, и взгляд его остановился на фигуре дородного, весьма добродушного и почтенного на вид бюргера, который, судя по его бархатному плащу и золотой цепи на шее, принадлежал к числу влиятельных граждан, а может быть, был даже одним из начальствующих лиц города.

Обратившись к нему, Квентин спросил, нет ли в его наружности чего-нибудь особенного, что привлекает любопытство толпы.

— Или, может быть, — добавил он, — у жителей Люттиха в обычае глазеть на иностранцев, случайно попавших в их город?

— Конечно, нет, — ответил толстяк, — жителей Люттиха никак нельзя упрекнуть в праздном любопытстве. В вашей наружности и костюме нет ничего необыкновенного, но в ней есть нечто, что в нашем городе всегда встречают с любовью и почетом.

— Все это очень любезно, сударь, — сказал Дорвард, — ко клянусь святым Андреем, я решительно не понимаю, о чем вы говорите.

— Ваша манера клясться, так же как и ваш выговор, вполне убеждает меня, что я и мои сограждане не ошиблись в своих догадках, — ответил толстяк.

— Клянусь моим патроном, святым Квентином, — воскликнул Дорвард, — теперь я понимаю вас еще меньше.

— Вот опять, — проговорил бюргер, лукаво улыбаясь и бросая на Квентина многозначительный взгляд. — Конечно, нам, может быть, не следовало бы останавливать свое внимание на том, что вы стараетесь скрыть. Но зачем же клясться святым Квентином, если вы не желаете придать особый смысл вашим словам? Все мы знаем, что граф Сен-Поль теперь находится в городе, носящем имя вашего патрона, и работает для нашего дела.

— Клянусь жизнью, тут какая-то ошибка! — воскликнул Квентин. — Я впервые слышу о графе Сен-Поле.

— Ну, хорошо, мы вас не допрашиваем, — сказал толстяк. — Позвольте мне только шепнуть вам пару слов: я — Павильон.

— Какое же мне до этого дело, синьор Павильон? — спросил Квентин.

— Разумеется, никакого… Только я думал, вам будет приятно узнать, что вы говорите с человеком, заслуживающим доверия. А вот и товарищ мой Руслар.

При этих словах выступил вперед тучный фламандец с большим брюхом, при помощи которого он расталкивал перед собою толпу, как тараном. Руслар нагнулся к товарищу и шепнул ему тоном упрека:

— Вы забываете, милый друг, что мы на людях…. Я уверен, что почтенный синьор не откажется зайти к вам или ко мне выпить стаканчик рейнвейна с сахаром, и тогда мы узнаем что-нибудь новое о нашем добром друге и союзнике, которого мы любим и чтим от всего сердца.

— У меня нет для вас новостей, — произнес Квентин с нетерпением. — Не нужно мне вашего рейнвейна. Об одном прошу вас, господа: разгоните эту толпу и позвольте чужестранцу выйти из вашего города так же спокойно, как он в него вошел.

— В таком случае, сударь, — сказал Руслар, — раз вы уже так настаиваете на своем инкогнито даже с нами, людьми, заслуживающими полного доверия, и желаете оставаться неузнанным в городе, позвольте вас спросить: зачем же вы носите отличительный знак вашей дружины?

— Какой знак и какой дружины? — воскликнул Квентин. — Вы оба кажетесь такими почтенными, серьезными людьми, а между тем, клянусь честью, вы или сами рехнулись или хотите меня свести с ума.

— Чорт возьми! — возмутился Павильон. — Да этот молодец способен вывести из терпения самого святого Ламбера! Послушайте, да кто же носит шляпы с крестом святого Андрея и цветком белой лилии? Кто, как не шотландские стрелки гвардии короля Людовика?

— Ну, так что же? Допустим, что я стрелок шотландской гвардии, отчего же мне не носить отличительных знаков моей дружины? — произнес с досадою Квентин.

— Он сознался, он сознался! — закричали в один голос Руслар и Павильон, поворачиваясь к толпе своими сиявшими от восторга жирными лицами и с торжеством размахивая руками. — Он сознался, что он стрелок гвардии Людовика, охранителя свободы и привилегий Люттиха.

Ответом на эти слова был оглушительный гул. Послышались крики: «Да здравствует Людовик французский! Да здравствует шотландская гвардия! Да здравствует храбрый стрелок! Наши права и привилегии — или смерть! Долой налоги! Да здравствует доблестный Вепрь Арденнский! Долой герцога Бургундского! Долой Бурбона и его епископство!»

Оглушенный всеми этими криками, которые росли с каждой минутой, Квентин успел все-таки сообразить, что́ значили эти возгласы.

Он вспомнил, что во время схватки с герцогом Орлеанским и Дюнуа доблестный рыцарь разрубил ему шлем, и взамен один из стрелков, по приказанию лорда Кроуфорда, дал Квентину свою шапку на стальной подбивке, составлявшую обычный и всем известный головной убор шотландских стрелков. Появление на улицах города одного из солдат вольной дружины, так близко стоявшей к особе Людовика, клевреты которого всячески поддерживали растущее в городе недовольство, было, естественно, принято люттихскими гражданами, как выражение решимости Людовика открыто им помогать. Многие граждане были даже убеждены, что французские войска уже входят в город, хотя никто не мог хорошенько сказать, через какие именно ворота.

Квентин прекрасно понимал, что в тот момент не было никакой возможности объяснить этим людям их ошибку и что попытка разубедить взволнованную толпу могла бы возбудить всеобщую ярость и подвергнуть его серьезной опасности. Поэтому Дорвард решил не спорить с толпой и, выждав удобный случай, как-нибудь вырваться на свободу. Он принял это решение по дороге к ратуше, куда толпа против его воли потащила за собой и где уже собрались все городские сановники, чтобы выслушать донесение мнимого гонца Людовика и затем чествовать его роскошным пиром.

Несмотря на протесты Квентина, которые приписывались его скромности, молодого человека окружили со всех сторон, осыпая его изъявлениями любви и преданности французскому престолу, и этот мутный поток понес Дорварда вперед. Два новых приятеля, толстяки-бюргеры, состоявшие городскими синдиками[45], подхватили его под руки.

Впереди шел Никкель Блок, старшина цеха мясников, спешно отозванный от исполнения своих обязанностей при бойне. Размахивая своим смертоносным оружием, еще дымившимся от крови жертв, он выступал с такой грацией и отвагой, какие способна придать походке одна только водка. Позади него шагал долговязый, костлявый и пьяный Клаус Гамерлен — старшина цеха железных дел мастеров, а за ним толпились сотни его товарищей по ремеслу. Из каждой узенькой и темной улицы, мимо которой они проходили, гурьбой высыпали ткачи, кузнецы, гвоздари, веревочники и, присоединяясь к шествию, еще более увеличивали толпу. Бегство казалось совершенно невозможным.

Чтобы выйти из столь затруднительного положения, Дорвард решился прибегнуть к помощи Руслара и Павильона, уцепившихся за него с двух сторон и увлекавших его вперед. Он объявил им, что, совершенно не подумав, надел шапку шотландского стрелка вместо шлема, который должен был служить ему в дороге. Он очень сожалел, что, благодаря этому обстоятельству, а также проницательности люттихских граждан, угадавших его настоящее звание и цель его прибытия в город, его инкогнито было обнаружено. Это было бы тем более досадно, что, если его приведут в ратушу, ему волей-неволей придется разоблачить перед почтенным собранием граждан ту тайну, которая, по распоряжению короля, предназначалась только для ушей Руслара и Павильона.

Эти слова произвели волшебное действие на обоих бюргеров, которые были главными вожаками мятежных граждан и не склонны были кого-либо посвящать в свои тайны. Оба тут же решили, что Квентин должен на время скрыться из города с тем, чтобы ночью вернуться для секретного совещания с ними в доме Руслара, расположенном у самых городских ворот. Квентин, в свою очередь, поспешил объяснить, что в настоящее время он живет во дворце епископа, куда приехал под предлогом передачи писем от французского двора, но что в действительности, как они совершенно верно угадали, он прибыл, чтобы переговорить с люттихскими гражданами. Этот окольный путь действий, равно как положение и звание доверенного лица, до такой степени соответствовали характеру Людовика, что слова Квентина не возбудили в слушателях ни сомнения, ни удивления.

Едва новоиспеченные друзья успели окончить свое совещание, как толпа поровнялась с домом Павильона, который выходил фасадом на одну из главных улиц, но позади, через сад, имел сообщение с Маасом.

Было вполне естественно, что Павильон пожелал принять у себя такого почетного гостя, каким представлялся люттихцам мнимый посланец Людовика; поэтому остановка у дома синдика никого не удивила: напротив, приглашение войти в дом, обращенное к гостю, было встречено громкими приветственными кликами, относившимися к самому Павильону. Как только Квентин очутился в комнатах, он первым делом поспешил избавиться от злополучной шапки, заменив ее войлочной шляпой, и накинул длинный плащ поверх платья. После этого Павильон снабдил, его пропуском, который давал возможность войти в Люттих во всякое время дня и ночи. Поручив затем своей дочери, хорошенькой веселой фламандке, вывести шотландца из города, Павильон поспешно вернулся к товарищу, чтобы вместе с ним отправиться в ратушу и, уже сообща извинившись перед гражданами, возможно вразумительнее объяснить им причину внезапного исчезновения королевского гонца.

Как только почтенный бюргер ушел, его миловидная дочка, краснея и улыбаясь, что очень шло к ее свежему личику, повела пригожего чужестранца по извилистым дорожкам отцовского сала прямо к реке и усадила в лодку, которую два здоровенных парня в коротких брюках, меховых шапках и куртках с бесчисленном множеством застежек снарядили так скоро, как это только было возможно при их фламандской неповоротливости.

Так как хорошенькая Трудхен говорила только по-немецки, то Квентин мог поблагодарить девушку лишь поцелуем в ее алые губки. Поцелуй этот был дан с истинно рыцарской любезностью и не вызнал никакого протеста со стороны молодой фламандки.

Пока лодка плыла вверх по течению Мааса мимо городских укреплений, Квентин имел время обдумать, как ему, рассказать свое приключение, когда он вернется в Шонвальдский дворец. Ему не хотелось выдавать людей, доверившихся ему по ошибке, но вместе с тем он считал необходимым предупредить радушного хозяина о тревожном состоянии умов в его столице; поэтому он решил предостеречь епископа об опасности, но сделать это в общих чертах, никого не называя по имени.

Лодка пристала к берегу, в полумиле от Шонвальда. Обеденный колокол уже прозвонил, когда Квентин подходил к замку; при этом молодой человек подошел к Шонвальду со стороны, противоположной главным ворогам. Обходить замок кругом значило окончательно опоздать к обеду. Приняв все это во внимание, Дорвард направился к ближайшему углу здания, намереваясь обогнуть этот угол и поискать какой-нибудь вход в замок. Вскоре он, действительно, увидел калитку, выходившую в ров, и рядом с нею лодку. Не успел Квентин сделать несколько шагов, как калитка отворилась, из нее вышел человек, вскочил в лодку, переправился через ров, выпрыгнул на берег и длинным шестом оттолкнул лодку обратно. Подойдя ближе, Квентин узнал в этом человеке цыгана, который, видимо, избегая встречи с ним, свернул на другую тропинку и быстро скрылся из виду.

Эта встреча дала новый оборот мыслям Квентина. Неужели Гайраддин был все время у графинь Круа, и чего ради они удостоили его такого продолжительного свидания? Этот вопрос сильно мучил Квентина. Он решит во что бы то ни стало, в свою очередь, добиться свидания с дамами, чтобы открыть им измену цыгана и предупредить об опасности, грозившей их покровителю, епископу, со стороны мятежных жителей Люттиха.

В замке, в большой зале, он застал за обедом приближенных епископа и несколько чужестранцев, которые не принадлежали к знати и поэтому не были приглашены к столу его преосвященства. На верхнем конце стола для Квентина было оставлено место возле капеллана, встретившего молодого шотландца старинной школьной шуткой: «Sero venientibus ossa»[46].

Желая объяснить присутствующим причину своего опоздания, Квентин описал в коротких словах переполох, произведенный его появлением на улицах Люттиха, когда в нем узнали стрелка королевской гвардии. Стараясь придать рассказу шутливый оттенок, он добавил, что еще не известно, выпутался ли бы он из беды, если бы его не выручили какой-то толстяк и его миловидная дочка.

Но присутствующие даже не обратили внимания на эту подробность: они были слишком взволнованы его сообщением. Слушая молодого шотландца, они даже забыли об еде, и, когда он кончил рассказ, за столом царило гробовое молчание, прерванное, наконец, мажордомом[47].

— Господи, хотя бы уж скорее пришла к нам эта сотня копейщиков из Бургундии, — произнес он тихим, печальным голосом.

— Но почему вы с таким нетерпением ее ждете? — спросил Квентин. — Ведь у вас немало опытных и прекрасно вооруженных солдат, а ваши противники не более как беспорядочная толпа, которая, конечно, разбежится, едва только завидит развевающееся знамя и вооруженных людей.

— Вы не знаете люттихцев, — возразил капеллан. — Недаром их, да еще жителей Гента, считают самыми неукротимыми бунтовщиками во всей Европе. Герцог Бургундский дважды усмирял их восстания против епископа и дважды строго наказывал: урезывал льготы, отбирал знамена, снова обкладывал налогами (от которых они давно уже были освобождены). В последний раз он наголову разбил их при Сен-Троне в битве, стоившей им около шести тысяч человек убитыми и утонувшими во время бегства. После этого, чтобы отнять у них на будущее время всякую возможность устраивать мятежи, герцог Карл отказался войти в раскрытые перед ним городские ворота, а приказал снести до основания сорок ярдов городской стены и через этот пролом вошел в Люттих во главе своего войска как победитель, с опущенным забралом и копьем наперевес. Сами люттихцы говорили тогда, что, если бы не заступничество его отца Филиппа Доброго, герцог Карл, в то время еще граф Шаролэ, предал бы их город огню и мечу. И вот теперь, несмотря на свежие еще воспоминания обо всех этих бедствиях, несмотря на незаделанный пролом в городской стене, несмотря на пустой арсенал, одного вида шапки шотландского стрелка оказывается достаточным, чтобы они снова готовы были подняться, как один человек. Я боюсь, что дело кончится жестоким кровопролитием. Ах, я бы от всей души желал для нашего епископа менее почетного, но более безопасного положения, ибо здесь его митра[48] подбита не горностаем, а тернием. Я нарочно говорю это вам, молодой чужестранец: если ничто не задерживает вас в Шонвальде, бегите отсюда, бегите как можно скорее, — это сделал бы на вашем месте всякий благоразумный человек. Да, кажется, и ваши дамы того же мнения: я слышал, что они недавно отправили одного из своих слуг ко французскому двору с письмами, в которых, вероятно, сообщают королю о своем намерении искать более надежною убежища.