С первым лучом рассвета Квентин Дорвард вышел из своей маленькой кельи, разбудил слуг и еще тщательнее, чем обыкновенно, стал следить за приготовлениями к путешествию. Он сам осмотрел все уздечки, поводья, сбрую и даже подковы лошадей во избежание тех мелких случайностей, которые, при всей их кажущейся незначительности, часто задерживают путников. Он заставил при себе хорошо накормить коней, чтобы они могли выдержать долгий путь и, если понадобится, быструю скачку.

Покончив со всеми этими сборами, шотландец вернулся в свою келью, где он особенно тщательно вооружился и опоясался мечом, как человек, который видит приближающуюся опасность, но смотрит ей в глаза с твердой решимостью противостоять ей до последней возможности. Затем он объявил дамам, что в этот день они должны будут выехать раньше обыкновенного. Они двинулись сейчас же после утреннего завтрака, за который, как и вообще за гостеприимство, оказанное им монастырем, графини Круа отблагодарили богатым приношением, более соответствовавшим их настоящему, нежели вымышленному званию. Но эта щедрость не возбудила ничьих подозрений, так как их принимали за англичанок, а в те времена, как и в наши дни, англичане пользовались репутацией очень богатых людей.

Настоятель благословил путников, когда они садились на коней, и поздравил Дорварда со счастливым избавлением от пройдохи-проводника.

— Лучше споткнуться в дороге, чем быть обязанным поддержкой вору и разбойнику, — добавил монах.

Квентин не вполне разделял это мнение. Он понимал, что на цыгана полагаться нельзя, но теперь, зная о его измене, он надеялся его перехитрить, не отказываясь в то же время от его услуг. Не успела маленькая кавалькада отъехать и сотни ярдов от монастыря, как Мограбин нагнал ее на своей косматой и горячей лошадке. Дорога пролегала по берегу того самого ручья, где ночью состоялось таинственное совещание, и вскоре после того, как Гайраддин присоединился к отряду, они поровнялись с той самой развесистой ивой, где юноша накануне подслушал разговор цыгана с ландскнехтом. Квентин вспомнил, что он еще ни словам не обменялся с изменником, и резко обратился к нему:

— Где ты ночевал, негодяй?

— Ваша мудрость вам это подскажет, если вы взглянете на мой плащ, — ответил цыган, указывая на сено, приставшее к его верхнему платью.

— Хороший стог сена — вполне подходящая для звездочета постель, — сказал Квентин.

— И все же она пришлась больше по вкусу моему скакуну, чем мне, — заметил как ни в чем ни бывало Гайраддин, похлопывая свою лошадку по шее, — он нашел там разом и корм и приют. Монастырские бритые дурни выгнали его за ворота, — видно, боялись, чтобы конь разумного человека не заразил умом их стадо ослов. Хорошо еще, что скакун знает мой свист и бегает за мной, как собака, а не то мы с ним, пожалуй, никогда не нашли бы друг друга, и тогда вы, в свою очередь, могли бы три года разыскивать своего проводника.

— Я уже не раз советовал тебе, — рассердился Дорвард, — придержать твой длинный и грязный язык, когда тебе приходится бывать в обществе порядочных людей… Но ты, видно, неисправим… Смотри, презренный язычник и богохульник, как бы мой шотландский кинжал не нашел дорогу к твоему нечистому сердцу, хотя такая расправа была бы для меня столь же унизительной, как если бы я зарезал свинью.

— Дикий кабан сродни свинье, — возразил цыган, не моргнув под проницательным взглядом Квентина и нисколько не меняя язвительно-равнодушного тона, которым он начал разговор. — И, однако, есть очень порядочные люди, считающие для себя честью бить кабанов.

Пораженный этими словами, в которых ему почудился намек, шотландец прекратил разговор, смутивший, против ожидания, не цыгана, а его самого, и отъехал на свое обычное место — к своим спутницам.

Мы уже упоминали, что с некоторых пор между молодым человеком и обеими дамами установились почти дружеские отношения.

Старшая графиня, убедившись, что Дорвард настоящий дворянин, стала обращаться с ним, как с равным и даже как с человеком, пользующимся ее особенной благосклонностью. Что касается ее племянницы, то она была гораздо сдержаннее, но Квентину казалось, что и в ее обращении проглядывал некоторый интерес к его скромной особе.

Обычно они проводили время в пути очень весело. Квентин, сознавая, что его охотно слушают, старался занимать своих спутниц то оживленной беседой, то песнями и сказаниями своей родины. Песни он пел на своем родном языке, а сказания пытался передавать на ломаном французском, что часто подавало повод к разъяснениям, не менее забавным, чем самые рассказы. Но в это утро встревоженный шотландец ехал молча подле дам, углубившись в свои размышления. Обе графини тотчас же заметили его необычное настроение.

— Должно быть, наш кавалер увидел волка, и эта встреча лишила его языка[44], — усмехнулась графиня Амелина, намекая на старинное поверье.

«Вернее было бы сказать, что я выследил лисицу», — подумал Дорвард, но промолчал.

— Здоровы ли вы, синьор Квентин? — спросила Изабелла со столь очевидной тревогой, что сразу же вспыхнула, почувствовав, что выказала молодому человеку больше участия, чем это допускали приличия.

— Он, верно, пировал вчера с монахами, — продолжала Амелина. — Шотландцы, как и немцы, расходуют всю свою веселость по ночам за рейнвейном и не стесняются являться утром, в гостиные с больной головой.

— Во всяком случае, графиня, уж я-то не заслужил с вашей стороны этого упрека, — ответил молодой шотландец. — Монастырская братия пропела всю ночь в молитве, а я за весь вечер выпил не больше чарки самого слабого вина.

— Ах, так это скудный погреб святой обители привел его в такое дурное расположение духа! — воскликнула Изабелла. — Ну, тогда развеселитесь, синьор Квентин: я вам обещаю, что, если нам когда-нибудь придется посетить вместе мой старинный Бракемонтский замок, я сама подам вам чашу такого вина, какого никогда не производили виноградники Гохгейма и Иоганнисберга.

— Стакан воды из ваших рук, графиня… — начал было Дорвард, но голос его дрогнул, а Изабелла продолжала, как будто не заметив ударения, которое он сделал на слове «ваших»:

— Вино это стояло многие годы в глубоких погребах Бракемонта: оно еще из запасов моего прадеда, рейнграфа Готфрида…

— Который получил руку ее прабабки, — подхватила графиня Амелина, — в награду за победу на страсбургском турнире, где было убито десять рыцарей… Но, увы, те времена уже прошли, и ныне вряд ли кто способен пойти навстречу опасности ради освобождения угнетенной красавицы…

На эту речь, произнесенную тем же самым тоном, каким и в наши дни увядающие прелестницы обыкновенно жалуются на грубость современных нравов, Квентин позволил себе возразить, что «рыцарский дух, который графиня считает угасшим, не совсем исчез с лица земли, и если даже он кое-где ослабел, то, во всяком случае, он пылает с прежним жаром в сердцах шотландских дворян».

— Нет, это прелестно! — воскликнула Амелина. — Он хочет нас уверить, что в его холодном и унылом отечестве горит благородный огонь, давно угасший во Франции и Германии. Бедняга напоминает мне несчастных швейцарцев, помешанных на любви к своей родине… Он скоро начнет нам рассказывать о шотландских виноградниках и оливковых рощах.

— Нет, графиня, о вине и оливках я могу только сказать, что мы добываем их с мечом в руке, как дань с наших более богатых соседей, — ответил Дорвард. — Что же касается верности и чести шотландцев, то я скоро предоставлю решить вам самим, насколько можно на них положиться, ибо ваш покорный слуга может предложить вам, в залог вашей безопасности, только свою верность и честь.

— Вы говорите загадками… Уж не грозит ли нам опасность? — встревожилась графиня Амелина.

— Я давно прочла это в его глазах. Пресвятая дева, что с нами будет? — воскликнула в испуге Изабелла.

— Только то, чего вы сами пожелаете, — успокоил ее Дорвард. — Но позвольте мне спросить вас, благородные дамы: верите ли вы мне?

— Верим ли мы вам? Конечно, — ответила графиня Амелина. — Но к чему этот вопрос? И в чем должно сказаться наше доверие?

— Я тоже вам верю вполне и безусловно, — прибавила Изабелла. — Если вы обманете нас, Квентин, я буду считать, что нет правды на земле…

— И я оправдаю ваше доверие, — воскликнул Дорвард, восхищенный словами молодой девушки. — Дело в том, что я намерен немного изменить наш маршрут, и вместо того, чтобы переправиться через Маас у Намюра, я хочу направиться в Люттих левым берегом реки. Это не вполне согласуется с приказаниями короля Людовика и с инструкциями, данными им нашему проводнику, но я слышал в монастыре, что по правому берегу Мааса рыщут шайки мародеров и что из Бургундии выслан военный отряд для их усмирения. И то и другое кажется мне одинаково неблагоприятным для нас. Даете ли вы мне разрешение изменить наш маршрут?

— С радостью, если вы это находите нужным, — ответила молодая графиня.

— Племянница, — сказала старшая, — я верю, как и ты, что этот юноша желает нам добра, но помни, что, поступая таким образом, мы делаемся ослушницами приказаний короля.

— А почему мы должны слушаться его приказаний? — спросила Изабелла. — Слава богу, я не его поданная, и если я вверилась его покровительству по его же настоянию, то он обманул мое доверие и таким, образом освободил меня от всяких обязательств по отношению к нему… Нет, я не хочу оскорблять нашего молодого защитника и, ни минуты не колеблясь, поступлю по его совету.

— Благодарю вас за ваши слова, графиня! — с восторгом воскликнул Квентин. — И если я обману вас, пусть меня четвертуют в этой жизни и отдадут на вечные муки в будущей.

Шотландец, пришпорив коня, подъехал к цыгану. Этот человек отличался, по-видимому, миролюбивым и незлопамятным нравом: он быстро забывал оскорбления и обиды, — так, по крайней мере, казалось. На первую же фразу, с которой обратился к нему Дорвард, он ответил так спокойно, как будто между ними ничего не произошло…

«Собака не рычит, — подумал шотландец, — потому что собирается, улучив минуту, схватить меня за горло. Но мы еще посмотрим: может быть, мне удастся побить изменника его же оружием».

— Послушай, друг Гайраддин, — сказал он, — вот уже десять дней, как мы с тобой путешествуем, и ты еще ни разу не показал нам твое хваленое искусство прорицания. А между тем ты так его любишь, что не можешь устоять против искушения похвастаться своими знаниями в каждом монастыре, где мы останавливаемся, рискуя быть выгнанным.

— Да вы ни разу не просили меня погадать, — ответил цыган. — Ведь вы, как и другие, смеетесь над тем, чего не понимаете.

— Ну, хорошо, покажи мне свое уменье, — сказал Квентин, снимая рукавицу и протягивая проводнику руку.

Тот внимательно осмотрел все линии на ладони шотландца, как и небольшие возвышения у основания пальцев, и наконец, произнес:

— Эта рука говорит о раннем труде, испытаниях и опасностях. Я вижу, что она с детства знакома с мечом. Но, кажется, и застежки молитвенника ей тоже не были чужды.

— Ну, мое прошлое ты мог от кого-нибудь узнать, — перебил его Квентин.

— Вот эта линия, — продолжал цыган, — которая начинается у Холма Венеры и, не прерываясь, сопровождает линию жизни, говорит о богатстве, о большом богатстве, приобретенном женитьбой. Ваша любовь будет удачна и доставит вам деньги и знатность.

— Такие посулы вы делаете всем, кто к вам обращается, — сказал Квентин. — Это обычная уловка вашего брата.

— То, о чем я сейчас говорил, так же верно, как и то, что вам грозит близкая опасность, — продолжал Гайраддин. — Вот эта резкая багровая черта, пересекающая линию жизни, означает опасность от меча или от другого насилия, которого вы, впрочем, избегнете благодаря верному другу.

— Уж не ты ли мне поможешь? — спросил Квентин, раздосадованный тем, что бродяга, рассчитывая на его легковерие, хотел воспользоваться последствиями своей же собственной измены.

— Мое искусство ничего не говорит обо мне самом, — возразил цыган.

— В таком случае, — ответил Квентин, — гадатели моей родины превосходят вас, ибо они могут предсказывать не только чужое несчастье, но и опасности, которые грозят им самим. Я и сам, как шотландец, не лишен дара ясновидения, которым наделены наши горцы, и, если хочешь, сейчас тебе это докажу. Гайраддин, опасность, которую ты мне предсказал, ждет меня на правом берегу Мааса, и, желал ее избежать, я намерен направиться в Люттих по левому берегу…

Проводник выслушал эти слова с полным равнодушием, которого Дорвард, зная его замысел, никак не мог себе объяснить.

— Если вы исполните свое намерение, — ответил Гайраддин, — то опасность, которая вам грозит, перейдет на меня.

— Но ведь ты сейчас только сказал, что не можешь гадать себе самому, — заметил Квентин.

— Да, не могу, но только тем способом, которым предсказывал вам, — ответил цыган. — Однако, зная Людовика Валуа, нетрудно угадать, что он повесит вашего проводника, если вам вздумается изменить начертанный им маршрут.

— Он не поставит в вину это небольшое уклонение от предписанного им пути, если нам удастся в точности выполнить поручение и благополучно достигнуть цели путешествия, — возразил Дорвард.

— Конечно, — согласился цыган, — если только вы уверены, что цель короля именно в этом.

— На что же другое он мог рассчитывать? И почему ты думаешь, что он имел в виду не ту цель, о которой говорил? — спросил Квентин.

— Да просто потому, что всякий, кто имеет хоть малейшее представление о короле, знает, что он никогда не заикнется о том, чего он больше всего домогается, — ответил цыган. — Я готов протянуть шею в петлю на год раньше, чем это ей предназначено, если из двенадцати посланий, отправляемых Людовиком в соседние страны, в одиннадцати нет чего либо такого, что в них не написано, а что остается на дне чернильницы.

— Мне дела нет до твоих низких подозрений, — рассердился Дорвард. — Моя обязанность ясна: я должен благополучно доставить дам в Люттих, а так как я лучше выполню это поручение, допустив некоторые изменения в маршруте, то я и беру на себя смелость проехать в Люттих левым берегом Мааса. Кстати, тут и путь будет короче… Зачем же нам даром терять время и понапрасну утомляться, переходя реку.

— А хотя бы затем, что все богомольцы, направляющиеся в Кельн (а ведь графини выдают себя за пилигримок), всегда едут в Люттих правым берегом Мааса, — сказал Гайраддин, — и если мы изменим общепринятому обычаю, это трудно будет связать с мнимой целью нашего путешествия.

— Если у нас потребуют объяснений, — возразил Квентин, — мы скажем, что уклонились от предписанного пути из-за слухов о шайках Гильома Марка.

— Как хотите, сударь, — ответил цыган, — мне ведь все равно, как вести вас: левым берегом или правым… Только потом уж вы сами и отвечайте перед королем…

Дорвард немного удивился, но вместе с тем и обрадовался, что Гайраддин так быстро согласился на перемену маршрута. Он очень опасался, как бы цыган, убедившись, что план его не удался, не пошел бы на разрыв. А между, тем рассориться с проводником теперь значило бы наверняка навлечь на себя преследование Гильома Марка, с которым цыган поддерживал все время связь. Только имея постоянно Гайраддина на виду, Квентин мог помешать его тайным сношениям.

Итак, отказавшись от первоначально намеченного пути, отряд поехал левым берегом широкого Мааса и совершил путешествие так быстро и счастливо, что на следующий день, рано утром, уже достиг Люттиха. Здесь путники узнали, что епископ (для поправления здоровья, как он говорил, а быть может, просто потому, что боялся быть захваченным врасплох мятежными жителями города) перенес резиденцию в свой Шонвальдский замок, расположенный в одной миле от города.

Квентин и его дамы отправились туда. Подъезжая к замку, они увидели прелата, возвращавшегося с огромной свитой из соседнего города, где он служил обедню. Епископ шел во главе длинной процессии духовных, гражданских и военных чинов.

Толпа была настолько внушительна, что когда ее хвост еще извивался вдоль зеленеющих берегов Мааса, голова уже исчезала в огромном готическом портале замка.

Подъехав ближе, путники убедились, что наружный вид резиденции епископа далеко не соответствовал мирному величию только что виденного ими шествия. У ворот замка и вокруг него была расставлена сильная стража, да и весь воинственный вид Шонвальда доказывал, что прелат опасался нападения и счел необходимым принять тщательные меры предосторожности.

Когда епископу доложили о прибытии графинь Круа, он тотчас же попросил их в большую залу и радушно принял во главе своего маленького двора. Подробно расспросив о причинах их отъезда из Франции, он обещал использовать в их интересах все свое влияние при Бургундском дворе. Епископ рассчитывал на успех своего посредничества, так как, по последним известиям, Кампо Бассо далеко не пользовался прежней благосклонностью герцога. Прелат обещал дамам свое покровительство и защиту, — конечно, насколько это будет в его власти. Вздох, сопровождавший его обещание, свидетельствовал о том, что епископ был далеко не так уверен в своих силах, как он хотел это показать.

— Во всяком случае, — закончил он свою речь, — сохрани бог, чтобы я бросил невинную овцу на съедение волку или позволил негодяю оскорбить женщину. Я человек миролюбивый (хотя в эту минуту в моем замке и раздается звон оружия), но будьте уверены, что я позабочусь о вашей безопасности. Если же дела примут дурной оборот и смута разгорится, я всегда смогу под надежной охраной отправить вас в Германию. И верьте, что даже воля брата моего Карла Бургундского не принудит меня поступить с вами вопреки вашему желанию… Что же касается вас самих, — продолжал он, — вы будете жить с моей сестрой Изабеллой, которая позаботится о вас, как о сестрах.