Когда столы были убраны, капеллан, потому ли, что Квентин пришелся ему по сердцу, или потому, что он хотел выведать у шотландца подробности его утреннего приключения, пригласил юношу в отдельную комнату, выходившую окнами в сад, собираясь с ним побеседовать. Однако, заметив, что гость то и дело поглядывал в окно, он предложил ему пройтись по саду и полюбоваться редкими чужеземными растениями, которыми епископ обогатил свой сад, когда был еще молодым красавцем-священником, лет тридцати, и когда многие прекрасные дамы приезжали в его замок за духовным утешением. Тогда доступ в сад был очень затруднен.

— И это понятно, — добавил с улыбкой капеллан, не то скромно, не то лукаво опуская глаза, — ведь кающимся грешницам, помещавшимся обыкновенно в покоях, ныне занимаемых сестрой епископа, нужна была возможность подышать чистым воздухом, не подвергаясь риску встретить посторонних. Но в последние годы запрещение гулять по саду хотя и не снято формально, но как-то само собой потеряло прежнюю силу и в настоящее время если и существует, то разве только в воображении выжившего из ума старика-церемониймейстера. Хотите, спустимся в сад вместе и посмотрим, заколдован он или нет.

Для Квентина ничего не могло быть приятнее свободного доступа в сад, где он надеялся если не встретить, то хоть издали увидеть графиню в окно или на балконе, как это случилось в гостинице возле Плесси и в Дофиновой башне, в самом замке Плесси.

Когда Квентин и его собеседник сошли в сад, капеллан имел вид философа, вполне отдавшегося мирским помыслам, тогда как взгляд Дорварда, отрешившись от земли, то и дело устремлялся ввысь — на все балконы и окна, особенно на окна башенок, выступавших по всему внутреннему фасаду старинного здания.

Углубившись в это занятие, влюбленный юноша равнодушно внимал подробному перечислению всех редких растений, трав и кустов, которым старался занять его почтенный капеллан. Одна трава, по его словам, была превосходным лекарственным средством, другая придавала прекрасный вкус супу, а третья, самая удивительная, была замечательна только тем, что представляла собой большую редкость.

Квентин должен был притворяться, что слушает своего собеседника, что было не так-то легко выполнить, и бедняга проклинал в душе и словоохотливого натуралиста и с ним вместе все растительное царство. Наконец, его выручил звон колокола, призывавший капеллана к отправлению его обязанностей.

Оставшись один, Квентин подверг внимательному осмотру каждое окно, каждую щелочку, особенно по соседству с маленькой дверцей, в которую Марта впустила Гайраддина и где, как думал молодой человек, находилось помещение графинь. Но время шло, а в саду не оказалось ничего такого, что могло бы дать нить для его упорных поисков.

Собираясь уже уйти, Квентин решил пройтись в последний раз мимо окон, имевших для него такую притягательную силу, как вдруг над самой его головой послышался какой-то слабый звук, словно кто-то осторожно кашлянул, чтобы привлечь его внимание. Взглянув вверх, Дорвард увидел, как открылось окно и женская рука уронила записку, упавшую у самой стены на розмариновый куст.

Таинственность, с которой записка была брошена, предписывала, конечно, и Квентину такое же строгое соблюдение осторожности. Сад, как мы уже говорили, с двух сторон примыкал к замку; таким образом, в него выходило множество окон из жилых помещений. Но в нем было нечто вроде искусственного грота, который, в числе прочих достопримечательностей, показал гостю услужливый капеллан. Схватить записку, спрятать ее на груди и броситься к этому спасительному убежищу было для влюбленного юноши делом одной минуты. Здесь он распечатал драгоценное послание и стал читать:

«Прочтите без свидетелей, —

гласила первая строка письма. —

На все то, что ваши глаза выразили мне слишком дерзко, мои, быть может, взглянули слишком легкомысленно. Но несправедливые преследования придают смелость жертве, и, мне кажется, всегда лучше ввериться благородству одного, чем оставаться предметом домогательства многих. Счастье свило себе гнездо на неприступной скале, но для людей отважных нет невозможного. Если вы готовы на все для той, которая многое ставит на карту ради вас, приходите завтра на рассвете в этот сад с пером на шляпе, белым с голубым, но не ждите дальнейших разъяснений. Созвездия, говорят, предрекли вам великую будущность и наделили вас благородной душой. Прощайте! Будьте верны, смелы, решительны и не сомневайтесь в вашем счастье».

В конверт было вложено старинное кольцо с красивым драгоценным камнем, на котором был вырезан герб дома Круа.

Когда Квентин прочел эти строки, его прежде всего охватили необычайные, радость и гордость; он тут же дал себе клятву добиться желанной цели или умереть; его теперь не страшили бесчисленные преграды, которые отделяли его от графини: он был уверен, что сумеет их преодолеть.

Восторг юноши был так безграничен, и желание упиться им наедине столь настоятельно, что одна мысль о возможности посторонних разговоров в эту минуту, когда он ни о чем, кроме своей любви, не в состоянии был думать, приводила его в ужас. Поспешно вернувшись в замок, он решительно отказался от ужина, сославшись на головную боль. Затем зажег лампу и, уединившись в отведенной ему комнате, стал читать и перечитывать драгоценное послание и осыпать поцелуями не менее дорогое его сердцу кольцо.

Однако, одна мысль все время не давала ему покоя. Он гнал ее от себя, так как она казалась ему чудовищным кощунством, но, тем не менее, она все более и более его тревожила. Это была мысль о том, что откровенное признание, которое он получил, как-то не мирилось с тем образом скромной и благородной Изабеллы, какой запечатлелся в его сердце. Но не успела подкрасться к нему эта ужасная мысль, как он постарался подавить ее, как задавил бы мерзкую шипящую змею, забравшуюся тайком на его ложе.

Ему ли, счастливцу, ради которого гордая графиня спустилась со своих недоступных высот, ему ли осуждать ее за снисходительность, без которой он не осмелился бы поднять на нее глаза. Да, наконец, разве самое ее звание и положение не давали ей права нарушить общепринятые правила, предписывающие женщине молчать и ждать от мужчины первого слова? Ко всем этим доводам присоединялось, быть может, и еще одно тщеславное соображение, в котором он не смел сознаться даже себе самому, а именно: не оправдывалось ли поведение Изабеллы в данном случае его собственными достоинствами?

Но едва в душе Квентина улеглось это сомнение, как возникло другое, с которым справиться оказалось труднее. Насколько ему было известно, изменник Гайраддин пробыл у дам около четырех часов, и это обстоятельство, в связи со всем, что говорил цыган о своем влиянии на судьбу его, Дорварда, навело молодого человека на некоторые подозрения. Кто ему поручится, что записка не была проделкой этого негодяя? А если так,то легко предположить, что он пустил ее в ход для прикрытия какого-нибудь нового предательства, что он задался, например, коварною целью выманить Изабеллу из замка епископа. Все это следовало хорошенько обдумать, ибо со времени наглого признания Гайраддина в измене Квентин чувствовал к нему непреодолимое отвращение и был убежден, что ни одно дело, в котором замешан этот негодяй, не может привести к добру.

Всю ночь Квентин не сомкнул глаз. С первым лучам рассвета он был уже в саду. На его шляпе красовалось перо условленного цвета. Прошло два часа, но ничто не указывало, что присутствие его было замечено. Вдруг он услышал звуки лютни, и вслед за тем распахнулось окно над той самой маленькой дверцей, в которую Марта впустила цыгана, и в окне, сияя красотой, показалась Изабелла. Заметив молодого шотландца, она приветливо и в то же время застенчиво кивнула ему головой, вся вспыхнула, когда он ответил ей глубоким, выразительным поклоном, проворно захлопнула окно и исчезла.

Ничто не могло обнаружить правду с большею очевидностью. Подлинность записки была удостоверена; теперь оставалось только терпеливо ждать, что последует дальше, а об этом прекрасный автор послания не обмолвился ни словом. Впрочем, не было никаких оснований ускорять события. Графине не грозила близкая опасность: она жила в отлично укрепленном замке, под защитой всеми уважаемого человека. Все, что пока требовалось от ее доблестного оруженосца, — это быть наготове, чтобы исполнить ее приказания. Но судьба судила иначе…

На четвертые сутки по приезде в Шонвальд Квентин решил отправить ко двору Людовика последнего солдата из своего отряда с письмами к дяде и к лорду Кроуфорду; в них он отказывался от службы французскому королю, ссылаясь на тайные инструкции, полученные от короля Гайраддином, чуть было не сделавшие его, Квентина, жертвой предательства… Покончив с этим, Квентин лег в постель полный тех блаженных мечтаний, которые обыкновенно витают над ложем влюбленных, когда они думают, что на их чувство отвечают взаимностью.

Но на этот раз грезы Дорварда, под впечатлением которых он уснул, сменились мрачными сновидениями.

Ему снилось, что он гулял с графиней Изабеллой по берегу тихого, прозрачного озера, одного из тех, которые составляют лучшую красу его родной долины. Он говорил молодой девушке о своей любви, словно между, ними не существовало никаких преград, и она слушала его, краснея и улыбаясь. Но вдруг все кругом резко изменилось: вместо лета, наступила зима, тишина сменилась бурей; ветер бешено ревел, подгоняя разъяренные волны, как будто все демоны воздуха и воды сошлись на бой друг с другом. Куда ни кидались влюбленные, повсюду грозные валы преграждали им путь. Буря ревела все яростней, волны вздымались все выше: чувство ужаса перед неминуемой гибелью охватило Квентина, и он проснулся.

Сновидение исчезло, уступив место действительности, но шум продолжал раздаваться и наяву.

Квентин приподнялся и стал прислушиваться. Доносившийся шум, действительно, походил на рев бури, но эта буря была самой страшной из тех, какие когда-либо разыгрывались в его родных горах. Впрочем, шотландец очень скоро убедился, что это свирепствовала не разъяренная стихия, а разъяренная человеческая толпа.

В один миг он очутился у окна; но в саду, куда выходило его окно, все было спокойно, и только, когда юноша поспешно распахнул раму, ворвавшийся в комнату гул и отдаленные крики убедили его, что замок в опасности и осажден, по-видимому, многочисленным и разъяренным неприятелем. Взволнованный Квентин бросился к оружию, проворно, насколько это позволяла темнота, оделся и стал облачаться в доспехи. В дверь его комнаты постучались. Он не успел ответить на стук, так как уже в следующую минуту дверь затрещала, подалась, и в комнату ворвался Гайраддин, который, очевидно, очень спешил. В руках у него была склянка; он поднес к ней зажженный фитиль и при вспыхнувшем на мгновение красном пламени вынул из-за пазухи и зажег маленький фонарик.

— Ваша судьба теперь зависит от вашей решимости, — сказал он вместо всякого приветствия.

— Подлец! — воскликнул Квентин. — Нас окружает измена, а где измена, там непременно и ты!

— Да вы рехнулись, — ответил Гайраддин. — Я изменяю только в тех случаях, когда мне это выгодно, а какая же мне польза изменить вам, когда мне выгоднее вам служить. Послушайтесь хоть раз голоса рассудка, если вы на это способны, не то он прозвенит в ваших ушах погребальным колоколом. Люттихцы восстали… Гильом Марк со своей шайкой стоит во главе мятежников… Если бы у епископа даже и были средства обороны, враг слишком многочислен; но у обитателей замка нет никаких средств защиты, и гибель их неизбежна. Если хотите спасти графиню, ступайте за мной ради той, которая прислала вам кольцо с вырезанными на нем тремя леопардами.

— Веди! Для нее я готов на любую опасность! — воскликнул Квентин.

— Я постараюсь уладить все так, что вы не подвергнетесь никакой опасности, — сказал цыган, — если только вы не станете путаться в дела, которые вас не касаются. И, в сущности, не все ли вам равно, кто кого прикончит: епископ ли свою паству, или стадо своего пастыря? Ха-ха-ха! Ступайте за мной да смотрите, будьте осторожны: умерьте вашу храбрость и положитесь на мое благоразумие… Настало время отблагодарить вас: вы женитесь на графине. Идите за мной!

— Иду, — сказал Квентин, обнажая меч, — но знай, что как только у меня явится хоть тень подозрения в измене, твоя голова немедленно расстанется с туловищем.

Цыган, ни слова не говоря, побежал вниз по лестнице и вскоре какими-го запутанными ходами вывел молодого человека в сад. Пока они пробирались под сводами замка, где царил полный мрак, до них едва доносился уличный гул; но когда они очутились в саду, шум и гул стали явственно слышны. Можно было даже различить отдельные выкрики: «Люттих и Вепрь! Люттих и Вепрь!» — ревели осаждающие. «Пресвятая дева за государя епископа!» — чуть слышно доносился слабый ответный возглас застигнутых врасплох и растерявшихся защитников замка.

Несмотря на воинственный характер Квентина, битва на этот раз не интересовала его. Он был весь поглощен одной мыслью — мыслью о страшной участи, грозившей Изабелле, если она попадет в руки свирепого и развратного разбойника, который в эту минуту, быть может, уже врывался в замок. Юноша даже примирился с цыганом и принимал его помощь, как иной раз безнадежно больной принимает лекарство из рук заведомого шарлатана или невежды-знахаря. Он покорно шел за своим проводником, продолжая зорко за ним следить, и был готов уложить его на месте при первых же признаках измены. Гайраддин, должно быть, понимал, что жизнь его висит на волоске, ибо, как только они оказались в саду, он бросил все свои кривлянья и прибаутки и, по-видимому, дал себе слово действовать осторожно, но храбро и решительно.

Подойдя к двери, которая вела в помещение дам, Гайраддин тихонько постучал, и на пороге тотчас показались две женские фигуры, закутанные в черные шелковые покрывала. Квентин предложил руку, одной из них; женщина, вся дрожа, поспешно подала ему свою и так сильно оперлась на него, что, вероятно, немало затруднила бы бегство, сели бы была немного тяжелей. Цыган взял за руку другую женщину и пошел с нею вперед, прямо к калитке, выходившей в ров, где, как известно было Квентину, стояла лодка для переправы.

Когда беглецы переправлялись через ров, до них донеслась издали буря торжествующих криков, возвещавших, по всей вероятности, что замок был взят. Глубоко взволнованный этими криками, Квентин не мог удержаться от громкого возгласа:

— Если бы я не отдался беззаветно другому делу, я сейчас же вернулся бы в замок, чтобы заставить замолчать хоть одного из этих мерзавцев!

В эту минуту Квентин почувствовал легкое пожатие руки. Его спутница как будто хотела этим сказать, что здесь его защита нужнее, чем в замке. Цыган тоже не выдержал и довольно громко пробормотал себе под нос:

— Вот это я называю настоящим безумием. Хочет кинуться в самое пекло, когда любовь и счастье — в бегстве. Вперед, вперед! И как можно скорее!.. Лошади ждут нас вон под теми ивами.

— Но их только две, — сказал Квентин, разглядевший коней при свете месяца.

— Это все, что я мог достать, не возбуждая подозрений… Впрочем, больше нам и не нужно, — ответил цыган. — Вы вдвоем садитесь и скачите в Тонгр, пока дорога еще свободна, а Марта побудет некоторое время в наших шатрах; мы ведь с ней старые знакомые: она дочь нашего племени и жила в Шонвальде, пока нам это было нужно для наших целей.

— Марта? Так это Марта? — воскликнула с изумлением закутанная женщина, опиравшаяся на руку Квентина.

— Да, Марта, — подтвердил Гайраддин. — Простите мне эту маленькую хитрость; но я не посмел похитить у Дикого Вепря обеих графинь Круа.

— Подлец! — гневно воскликнул Квентин. — Впрочем, не все еще потеряно… Я возвращусь и спасу графиню Амелину!

— Амелина здесь, возле тебя, — прошептал рядом с ним взволнованный голос, — и благодарит тебя за спасение.

— Как! Что я слышу? — воскликнул Квентин, резко оттолкнув от себя руку. — Графиня Изабелла осталась в замке? В таком случае — прощайте!

Он повернулся, чтобы бежать назад, но Гайраддин остановил его.

— Послушайте, что вы делаете?.. Вы идете на верную смерть. Какого же чорта вы надели цвета старой тетки? Ну, уж теперь никогда не поверю ни белым ни голубым перьям. Да знаете ли вы, что она тоже очень богата?.. У нее почти столько же золота и драгоценных камней, и она имеет права на земли.

Произнося все это прерывающимся от волнения голосом, цыган в то же время старался удержать отбивавшегося от него Квентина, который, наконец, схватился за кинжал.

— А, если так, убирайтесь ко всем чертям! — крикнул цыган, выпуская его.

Почувствовав себя свободным, шотландец, как вихрь, понесся к замку.

Гайраддин же, повернувшись к графине Амелине, которая от стыда, отчаяния и страха упала на землю почти без чувств, сказал:

— Тут вышло маленькое недоразумение. Вставайте, графиня, и ступайте за мной… Даю вам слово, что я еще до рассвета найду вам мужа получше этого смазливого мальчишки; а мало покажется одного — раздобуду хоть двадцать.

Амелина, способная целиком отдаваться своим увлечениям, была в то же время ветрена и слабовольна. Она еще кое-как справлялась со своими делами в обыденной обстановке, но в критические минуты была способна только на бесплодные жалобы. Так и теперь: она принялась плакать и бранить Гайраддина, обзывая его мошенником, обманщиком и убийцей.

— Назовите меня просто цыганом, — хладнокровно отрезал тот, — и этим все будет сказано.

— Чудовище! Не ты ли уверил меня, что звезды предрешили наш союз?.. Не ты ли заставил меня написать ему письмо?.. Ах, я несчастная! — причитала бедная обманутая женщина.

— Да они бы и устроили ваш союз, если бы обе стороны были согласны, — ответил Гайраддин. — Но неужели вы думаете, что светила небесные могут кого-нибудь женить против воли? Меня ввели в заблуждение ваши проклятые нежности: ваши чортовы ленты да перья, а на деле-то оказалось, что молодчик предпочитает говядине телятину. Вот и все. Вставайте же и ступайте за мной, да заметьте себе: я терпеть не могу слез и обмороков.

— Я не сделаю ни шагу, отсюда, — заявила упрямо графиня.

— Беру небо в свидетели, что вы пойдете! — крикнул цыган. — Клянусь вам всем, во что когда-либо верили дураки, что я, не задумываясь, раздену вас донага, привяжу к дереву и предоставлю вас собственной участи.

— Ну, положим, этого я не допущу, — вмешалась Марта, — у меня тоже есть нож, и я владею им не хуже тебя… Она хоть и дура, но добрая женщина, и я не позволю ее обижать… Вставайте, сударыня, и пойдемте с нами. Вышла ошибка, но все-таки вы живы и невредимы, а это чего-нибудь да стоит. В замке многие, я думаю, отдали бы теперь все свое состояние, чтобы находиться там, где мы находимся.

Как раз в эту минуту из Шонвальдского замка донесся неистовый рев; крики торжества сливались с воплями ужаса и отчаяния.

— Ступайте, — сказал Гайраддин Амелине, — и будьте довольны, что ваш дребезжащий дискант не принимает участия в этом нестройном концерте. Поверьте, относительно вас у меня самые честные намерения, и вскоре вы увидите, что звезды сдержат свое обещание и пошлют вам хорошего мужа.

Не видя другого выхода, измученная графиня беспомощно отдалась во власть своих проводников и позволила им вести себя, куда они хотели. Мало того, страх и волнение до такой степени ее обессилили, что достойная парочка, которая скорее волочила ее, чем вела, могла беседовать между собою без всякой помехи, ибо бедная женщина ни слова не понимала из их разговора.

— Я всегда говорила, что это дурацкий план, — сказала Марта. — Вот если бы ты задумал женить его на молоденькой, тогда мы действительно могли бы рассчитывать на благодарность и на верный приют в их замке. Глупо было думать, что такой красавец согласится жениться на этой старой дуре.

— Риспа, — возразил Гайраддин, — ты так давно носишь христианское имя и так долго жила с этими дураками, что, видно, сама заразилась их глупостью. Посуди сама: ну, могло ли мне притти в голову, что для шотландца имеют какое-нибудь значение несколько лет разницы, когда выгода этой женитьбы так несомненна? И, наконец, ты и сама знаешь, что молодая графиня не так-то легко решилась бы на такой шаг. Она ведь не то, что эта грузная тетка, которая висит теперь у нас на руках, словно куль с песком. К тому же, молодчик мне пришелся по сердцу, и я хотел ему добра. Женить его на старухе — значило устроить его будущность; женить его на молодой — значило восстановить против него Марка, Бургундию, Францию и всех, кто хоть сколько-нибудь заинтересован в замужестве красотки. А так как все богатство старухи заключается в золоте и драгоценных вещах, то уж, конечно, и нам перепала бы немалая толика. Но тетива лопнула, стрела пролетела мимо цели, и, значит, не стоит об этом и толковать. А эту особу мы доставим Бородатому. Когда он нахлещется, по своему обыкновению, то не отличит старухи от молодой. Вперед, Риспа, и не падай духом! Звезда Альдебарана[49] все еще светит детям пустыни!