Выбежав за монастырскую ограду, Дорвард увидел при ярком свете месяца бежавшего вдали цыгана. С быстротою гончей Гайраддин пронесся по улицам небольшого селения и устремился на прилегавший к нему лог.

«Шибко ты бежишь; бездельник, — подумал Квентин, — но беги ты и вдвое быстрее, все равно не уйти тебе от самых быстрых ног во всем Глэн-Гулакине».

По счастью, молодой горец был без плаща и доспехов, и ничто, таким образом, не мешало ему бежать со всей легкостью, равной которой не было во всем его графстве.

Дорвард не замедлил бы поэтому догнать цыгана, но это не входило в его намерения, так как он хотел прежде всего выследить Гайраддина. Еще больше утвердило его в этом намерении то обстоятельство, что проводник не останавливался и не замедлял своего бега, а несся по одному направлению, что едва ли сделал бы на его месте человек, неожиданно лишившийся среди ночи ночлега и поставленный в необходимость искать себе новый приют. Беглец ни разу даже не обернулся, что дало Квентину возможность следовать за ним незамеченным. Наконец, перерезав луг, цыган остановился на берегу ручья, густо заросшего ивняком и вязами, и осторожно, едва слышно, протрубил в рог. В ответ невдалеке раздался свист.

«Условленное свиданье, — подумал Квентин. — Надо мне подобраться поближе, чтобы подслушать их разговор. Шорох шагов или треск ветки при малейшей неосторожности могут легко меня выдать: ведь мне придется пробираться между кустами… и все-таки, клянусь святым Андреем, я их накрою: недаром я выслеживал самых пугливых оленей в Глэн-Айле. Я докажу им, что я кое-чему научился на охоте… Вот они уже сошлись; я их вижу… две тени, — значит, их только двое. Во всяком случае, их интересы расходятся с моими, — это теперь ясно, — и, если они откроют меня, тогда графиня Изабелла лишится своего бедного друга. Но я был бы недостоин этого звания, если бы не был готов сразиться за нее хоть с целой дюжиной злодеев, а не то что с двумя… Разве я не померился силами с лучшим воином Франции — с самим Дюнуа? Неужели же я испугаюсь каких-то бродяг? Нет, я докажу им, что я сильнее и умнее их».

Остановившись на этом решении, Дорвард со всею осторожностью, которой научила его охотничья жизнь, спустился в русло ручья, где вода местами доходила ему до колен, а местами едва прикрывала ступни, и стал тихонько пробираться вдоль берега под густыми ветвями ив, причем шум его шагов заглушался журчаньем ручья. Так ему удалось подойти незамеченным настолько близко к говорившим, что до него стали явственно доноситься звуки их голосов, но слов он все-таки расслышать не мог. Теперь он находился под огромной плакучей ивой, почти касавшейся воды. Недолго думая, шотландец ухватился рукой за один из ее толстых суков и, пустив в ход всю свою силу и ловкость, одним прыжком очутился на дереве и уселся посреди густых ветвей, совершенно скрывавших его.

Отсюда он увидал, что человек, с которым говорил проводник, был тоже цыган, и, к своему великому, огорчению, убедился, что они беседовали на совершенно непонятном для него языке. Оба при этом громко смеялись, и по движению, которое сделал Гайраддин, будто собираясь бежать, и по тому, как он потер себе плечи, Квентин догадался, что он рассказывал товарищу историю своего изгнания из монастыря.

Вдруг где-то неподалеку снова раздался свист, и цыган опять ответил тихим звуком рога. Минуту спустя к собеседникам присоединилось новое лицо — высокий и статный человек с воинственной осанкой, внешность которого представляла полную противоположность двум тщедушным бродягам.

На широкой перевязи у незнакомца висел большой, широкий меч. Его панталоны, с многочисленными разрезами и пышными разноцветными шелковыми буфами, были прикреплены по крайней мере в ста местах завязками из лент к куртке из буйволовой кожи, на правом рукаве которой красовалась серебряная кабанья голова — герб его начальника. Ухарски заломленная набекрень шапка едва прикрывала густые вьющиеся волосы, обрамлявшие широкое лицо и соединявшиеся с густой бородой. В руке человек этот держал копье. По этой одежде и вооружению в нем можно было сразу признать одного из тех германских искателей приключений, которые назывались ландскнехтами и составляли в те времена самую грозную силу пехоты. Эти наемники отличались особой свирепостью и хищническими замашками.

— Гром и молния! — воскликнул новоприбывший в виде приветствия на своем ломаном франко-германском наречии. — С какой стати ты заставил меня проплясать три ночи подряд в ожидании свидания?

— Я не мог повидаться с вами раньше, мой господин, — ответил Гайраддин почтительным тоном. — С нами едет молодой шотландец, у которого глаза, как у дикой кошки. Он следит за каждым моим движением и, кажется, уже подозревает меня. А если он проведает правду, то убьет меня и увезет женщин назад во Францию.

— Ах, ты, бездельник, ведь нас трое! — сказал ландскнехт. — Мы нападем на них завтра же поутру и похитим дам без дальних церемоний. Ты говорил, что двое других ваших спутников — трусы. Ну, вот, ты с товарищами и займешься ими, а я… чорт меня побери, если я не управлюсь с твоей дикой шотландской кошкой.

— Ну, это не так-то легко, — сказал цыган. — Вам придется иметь дело с молодцом, померившимся силами с лучшим рыцарем Франции. Я слышал от очевидцев, что он задал порядочную трепку самому Дюнуа.

— Гром и молния! Ты говоришь это потому, что ты трус! — воскликнул германец

— Я не трусливее вас, — ответил Гайраддин, — но драка — не мое ремесло. Если вы согласны действовать, как было условлено, — отлично, а если нет — я доставлю женщин во дворец епископа, и уж пусть тогда Гильом Марк сам добывает их оттуда, если он, действительно, так силен, как хвастал неделю назад.

— Десять тысяч чертей! — рассердился ландскнехт. — Конечно, мы сильны и даже больше, чем прежде! Но к епископу идет подкрепление.

— В таком случае решайтесь на засаду у Креста Трех Волхвов или откажитесь совсем от этого дела, — сказал решительно цыган.

— Отказаться?.. Отказаться добыть богатую наследницу в жены нашему доблестному вождю?.. Чорт возьми, да я согласен вытащить ее хоть из ада! Клянусь жизнью, все мы станем тогда князьями и герцогами, у нас будут свои собственные винные погреба, много французского золота, а может быть, и красотки в придачу…

— Значит, решено: засада у Креста Трех Волхвов? — спросил Гайраддин.

— Ну да, чорт возьми!.. Поклянись мне, что ты доставишь их на место, и, когда они сойдут с коней, чтобы преклонить колени перед крестом, — что делают решительно все, кроме таких неверных собак, как ты, — мы нападем на них, и они будут наши.

— Ладно, но только помните: я взялся за это скверное дело с одним уговором, — сказал цыган. — Я требую, чтоб ни один волос не упал с головы шотландского молодца. Если вы поклянетесь мне в этом, я тоже поклянусь, что послужу вам верой и правдой…

— Но почему, дьявол тебя задуши, ты так заботишься об этом молодчике? Ведь он тебе не родня и не земляк? — заметил воин.

— Ну, это уж вас не касается, честный Генрих. Есть люди для которых наслаждение — перерезать глотку своему ближнему, а есть и такие, которым нравится как раз обратив. Итак, поклянитесь мне, что парень останется жив и невредим, или, будьте спокойны, дело ваше не выгорит…

— Вот, право, чудак! — усмехнулся ландскнехт. — Ну, да ладно… Так и быть… Клянусь!..

Солдат произнес клятву, после чего подтвердил свое обещание быть к сроку в условленном месте, заметив при этом, что оно выбрано очень удачно, так как находится не дальше пяти миль от их теперешней стоянки.

— А не лучше ли будет, — добавил он, — поставить для верности несколько наших надежных людей на том берегу, влево от харчевни, на случай, если бы шотландцу вздумалось отправиться по этой дороге?

Цыган подумал с минуту и ответил:

— Нет, появление ваших солдат на том берегу может возбудить подозрения намюрского гарнизона и еще, чего доброго, вместо успеха, повести к стычке, исход которой очень сомнителен. А кроме того, я поведу отряд правым берегом Мааса: ведь от меня зависит выбрать тот или другой путь. Как ни осторожен мой шотландский горец, а в этом отношении он вполне на меня полагается и еще ни разу ни к кому не обращался с расспросами о дороге. Да и немудрено: меня назначил к нему в проводники человек, в котором никто не сомневается, пока не узнает его ближе.

— Послушай, друг Гайраддин, — обратился к нему германец, — я хотел тебя опросить вот о чем. Как это случилось, что ты, такой искусный предсказатель будущего, не предвидел, что брат твой Замет будет повешен?

— На это я тебе, Генрих, вот что скажу: знай я только, что мой брат сделает такую глупость и выдаст герцогу Бургундскому тайну короля, я бы предсказал его смерть так же верно, как хорошую погоду в июле. У Людовика есть и руки и уши при Бургундском дворе, а у Карла немало советчиков, для которых звон французского золота так же приятен, как для тебя звон стаканов… Однако, прощай и помни уговор!.. А мне надо спешить: не то мой хитрый шотландец как раз что-нибудь заподозрит.

— Погоди: выпей сперва глоток утешительного, — сказал ландскнехт, протягивая флягу с вином. — Тьфу, я и забыл! Ведь ты — неверный и не пьешь ничего, кроме чистой воды.

— Да, я не раб бутылки, как ты, — ответил с гордостью цыган. — Я не удивляюсь, что тебе поручили выполнение самой жестокой части коварного плана, задуманного более умными головами, чем твоя. Тот, кто хочет знать мысли других и не выдавать своих собственных, не должен брать в рот ни капли вина… Да что толку говорить тебе об этом? Твоя глотка так же ненасытна, как пески Аравийской пустыни… Прощай! Да захвати с собой моего земляка Туиско: его присутствие в окрестностях монастыря может возбудить подозрение…

На этом достойные собеседники расстались, еще раз подтвердив взаимное обещание встретиться на следующий день у Креста Трех Волхвов.

Квентин Дорвард подождал, пока они скрылись из виду, и осторожно спустился из засады. Сердце его колотилось в груди при мысли о страшной опасности, которой подвергалась прекрасная графиня. Увы! Он далеко не был уверен, миновала ли эта опасность и удастся ли ему помешать осуществлению предательского замысла… Опасаясь встретиться с Гайраддином на обратном пути, он направился окольной дорогой, пробираясь по отвратительным, изрытым тропинкам, чтобы подойти к монастырю со стороны, противоположной той, откуда он вышел.

Он тщательно обдумал план действий. Вначале, узнав об измене цыгана, он принял было решение убить его, как только кончится совещание и товарищи его отойдут достаточно далеко. Но, когда он услышал, как заботился бродяга о сохранении его, Дорварда, жизни, он подумал, что убить его значило бы проявить неблагодарность. И он решил пощадить его жизнь и даже оставить его в качестве проводника, приняв в то же время все меры предосторожности для полной безопасности прелестной девушки, ради спасения которой он был готов на все…

Но как в этом случае следовало ему поступить?

Графини Круа не могли искать убежища ни в Бургундии, откуда они бежали, ни во Франции, откуда их почти выгнали. Трудно было сказать, что для них было опаснее: гнев герцога Карла или вероломная политика короля Людовика. По зрелом размышлении Дорвард принял решение, во избежание засады, направить свой путь по левому берегу Мааса и по возможности скорее доставить дам к епископу Люттихскому, как они сами того желали.

Не могло быть сомнения в том, что прелат согласится принять их под свою защиту, а если он, действительно, как говорили, получил подкрепление из Бургундии, тогда графини найдут у него, действительно, безопасное убежище. Во всяком случае, если даже враждебные намерения Гильома Марка и волнения в Люттихе примут опасный оборот, епископ всегда успеет отослать обеих женщин в соседнюю Германию. Квентин решил также, что хладнокровие, с которым Людовик осудил его на верную смерть или неволю, развязывало ему руки и освобождало от каких-либо обязательств по отношению к королю. Епископ Люттихский, вероятно, нуждался в солдатах, и юноша надеялся, что с помощью своих спутниц, которые (особенно старшая) обращались с ним теперь, как с другом, ему легко будет устроиться у прелата, а тогда (как знать?), может быть, ему снова поручат препроводить графинь Круа куда-нибудь в другое, более безопасное место. Тут ему вспомнилось, что во время пути дамы не раз заводили речь (правда, больше в шутку) о том, чтобы поднять вассалов молодой графини и укрепить ее замок (как это делали многие в те смутные дни). Один раз они даже спросили «шутя» Квентина, не возьмет ли он на себя опасную должность их сенешаля[43], и, когда тот с восторгом изъявил свое согласие, они, смеясь, дали ему поцеловать свои руки в знак того, что утверждали его в этом почетном звании. При этом ему показалось, что пальцы графини Изабеллы дрожали, пока его губы прижимались к ним (минутой дальше, чем того требовал этикет), и он не мог также не заметить ее смущенного взгляда и вспыхнувшего личика, когда она, наконец, отняла у него свою руку…

Но Дорвард быстро отогнал от себя это воспоминание и начал обдумывать подробности своего плана действий против изменника-цыгана. Отказавшись от своего первоначального намерения убить его тут же, не выходя из лесу, он не мог, однако, ваять другого проводника и оставить Гайраддина на свободе, так как это значило бы дать Гильому Марку шпиона, которому был известен каждый их шаг. Думал он было рассказать обо всем настоятелю и просить его задержать у себя бродягу силой до тех пор, пока они доедут до замка епископа, но, поразмыслив, он не решился обратиться с такой просьбой к человеку, положение и возраст которого делали его робким и нерешительным.

Наконец, Квентин остановился на одном плане, успешное выполнение которого всецело зависело от него самого. Сознавая всю опасность своего положения, он все-таки смотрел бодро вперед, как человек, сгибающийся под бременем тяжелой, но все же посильной ноши… В ту минуту, когда он подходил к монастырю, этот план был готов у него в голове во всех подробностях.

Шотландец тихонько постучался в ворота, и ему тотчас отпер монах, дожидавшийся его по приказанию любезного настоятеля; он сообщил Дорварду, что вся братия в церкви и останется там до рассвета, замаливая грех своего участия в скандале, разыгравшемся в стенах святой обители.

Послушник предложил Квентину разделить общую молитву, но платье молодого шотландца до такой степени промокло, что он должен был отказаться и попросил разрешения только обсушиться на кухне.

Он ни за что не хотел, чтобы цыган, встретившись с ним поутру, догадался о его ночном похождении. Монах не только дал согласие, но даже проводил Дорварда и вступил с ним в беседу. Таким образом шотландцу удалось получить подробные сведения об окрестных дорогах, так как послушник часто отлучался из обители по монастырским делам и прекрасно знал местность.

Между прочим, францисканец заметил, что дамам, которых Квентин сопровождал, следовало бы направиться по правому берегу Мааса, чтобы поклониться Кресту Трех Волхвов. Выслушав его, шотландец ответил, что его спутницы сделают это на обратном пути, так как в настоящее время этот берег реки был не совсем безопасен вследствие появившихся там в последнее время шаек свирепого Гильома Марка.

— Господи, спаси и помилуй! — воскликнул монах. — Неужто Арденнский Дикий Вепрь опять устроил свое логовище так близко от нас?.. Впрочем, — утешал он себя, — Маас достаточно широк и будет надежной преградой между ним и нами.

— Но он не будет преградой между нами и этим разбойником, если мы перейдем на ту сторону и направимся по правому берегу, — заметил Квентин.

Побеседовав еще немного с послушником, Дорвард распрощался с ним и пошел отдохнуть.