Брови Людовика были грозно нахмурены. Он окинул всех пронзительным взглядом, причем взор его, как рассказывал впоследствии Квентин, сверкнул, как глаза притаившейся для нападения змеи.

Моментально поняв причину происходившей суматохи, он обратился к герцогу Орлеанскому:

— Как, и вы здесь, любезный брат? — И, повернувшись к Квентину, добавил сурово: — Так-то ты исполняешь мои приказания?

— Простите его, ваше величество, — вступился герцог. — Он исполнил свою обязанность, но я узнал, что принцесса была в зале, и…

— И вы преодолели все преграды, потому что вас окрыляла любовь! — докончил король, который с отвратительным лицемерием упорно старался выставить принца пламенным поклонником, разделявшим страсть своей несчастной невесты. — И для этого вы даже развращаете моих часовых, молодой человек… Ну, хорошо: чего не простишь влюбленному!..

Герцог Орлеанский поднял голову, словно хотел что-то возразить, но привычное уважение или, вернее, страх перед Людовиком, в котором он был с детства воспитан, сковал его язык.

— Что это, Жанне нездоровится? — спросил король, повернувшись к принцессе, и прибавил: — Ну, ничего, Луи, не огорчайтесь: она скоро поправится. Дайте ей руку и проводите ее, а я провожу этих дам.

Эти слова были равносильны приказанию. Герцог Орлеанский подал руку Жанне и направился с ней в один конец галлереи, а Людовик, сняв перчатку, любезно предложил руку графине Изабелле и повел обеих дам к противоположной двери. Почтительно раскланявшись с ними, он постоял на пороге, пока они не скрылись из виду, после чего спокойно притворил дверь, запер ее на замок, вынул ключ и сунул его к себе за пояс. В эту минуту он был похож на старого скрягу, который только тогда и спокоен, когда чувствует, что его сокровища в безопасности.

Медленным шагом Людовик направился прямо к Дорварду, который, зная, что он прогневал короля, со страхом ждал его приближения.

— Ты виноват, — сказал Людовик шотландцу, глядя на него в упор, — и заслуживаешь смерти. Молчи! Без оправданий! Какое тебе дело до герцогов и принцесс? Ты должен знать только мои приказания.

— Но что же мне было делать, ваше величество? — пробормотал юный воин.

— Что было делать? И это спрашиваешь ты… часовой? — ответил король с гневом. — А где было твое оружие? Ты должен был приставить его к груди дерзкого ослушника и, в случае его отказа удалиться, уложить его на месте. Ступай! В соседней комнате ты увидишь лестницу: спустись по ней во внутренний двор, где ты найдешь Оливье. Пошли его сюда, а сам иди в казарму. Если дорожишь жизнью, держи язык за зубами крепче, чем держал сегодня оружие.

Довольный, что так дешево отделался, но возмущаясь в душе той холодной жестокостью, которой от него требовали в исполнении его служебных обязанностей, Дорвард поспешил спуститься по указанной королем лестнице и очутился во дворе. Здесь его ожидал Оливье, которому он передал приказ короля. Лукавый брадобрей поклонился, вздохнул, улыбнулся, пожелал мягким, вкрадчивым голосом доброго вечера и удалился.

Квентин пошел к себе в казарму.

Когда любимец короля вошел в Роландову галлерею, он застал своего повелителя погруженным в глубокую задумчивость. Хорошо зная характер своего государя, Оливье бесшумно скользнул в сторону и остановился в отдалении, ожидая когда с ним заговорят. Первые слова Людовика были не совсем приятного свойства:

— Итак, Оливье, все твои прекрасные планы тают, как снег от южного ветра. Об одном молю я теперь бога, чтобы эти планы не обрушились нам на голову, как те лавины, о которых швейцарцы рассказывают столько чудес.

— С прискорбием узнал я, государь, что дела идут не совсем хорошо, — ответил брадобрей.

— Не совсем хорошо?! — воскликнул король, вскакивая и принимаясь шагать по зале. — Скажи лучше — плохо!.. Так плохо, что хуже и быть не может! А всё твои советы! Где уж нам покровительствовать угнетенным красавицам?! Бургундия готова поднять против нас оружие и заключить союз с Англией. И, конечно, Эдуард, которому теперь нечего делать у себя дома, не преминет наводнить Францию своими войсками через эти несчастные ворота — Калэ. Может быть, я бы еще мог вразумить моих врагов или одолеть каждого порознь, но когда они соединятся… когда они соединятся… И во всем этом виноват ты, Оливье, с твоим дурацким советом принять этих дам и послать проклятого цыгана с поручением к их вассалам.

— Но вам, государь, известны мои соображения, — возразил брадобрей. — Владения графини лежат на границе Бургундии и Фландрии, замок ее почти неприступен, а права на соседние земли таковы, что если их как следует поддержать, то можно заставить бургундца призадуматься и принудить его выдать Изабеллу Круа за человека, преданного интересам Франции.

— Приманка, действительно, соблазнительная, — сказал король, — и если бы нам удалось сохранить в тайне местопребывание графини, мы легко могли бы устроить этот выгодный для Франции брак… Но этот проклятый цыган! Как ты мог доверить такое важное дело этой неверной собаке, да еще язычнику?

— Прошу вас вспомнить, ваше величество, — ответил Оливье, — что вы сами доверились ему гораздо больше, чем я советовал. Без сомнения, он бы исполнил поручение этих дам и доставил бы родственнику графини ее письмо, в котором она просила его держаться в замке, обещая ему скорую помощь. Но вашему величеству угодно было испытать пророческий дар этого бродяги, и таким образом он выведал тайны, которые ему было, конечно, соблазнительно выдать герцогу Карлу.

— Мне стыдно за себя, Оливье, — проговорил Людовик. — Но ведь недаром же эти язычники считаются потомками мудрых халдеев[38], изучивших искусство читать будущее по звездам.

Хорошо зная, что, несмотря на свой ум и проницательность, Людовик верил колдунам, астрологам, чародеям и прочим представителям темной науки прорицания, Оливье не посмел отстаивать свое мнение и удовольствовался замечанием, что на этот раз цыган оказался плохим пророком, — по крайней мере, относительно собственной судьбы, так как он, конечно, не вернулся бы в Тур, если бы заранее знал, что его ожидает здесь виселица.

— Люди, обладающие пророческим даром, — возразил Людовик с большой серьезностью, — бывают часто лишены способности предвидеть события, касающиеся их самих.

— С позволения вашего величества, — сказал Оливье, — это все равно, как если бы человек со свечою видел окружающие предметы и не мог бы разглядеть свою руку.

— Да… Но он не может видеть свое лицо, хотя и видит лица других людей, — отпарировал Людовик. — Это сравнение хорошо поясняет мою мысль… Но это не относится к делу. Цыган получил по заслугам, и мир праху его… А эти дамы… Присутствие их здесь может не только навлечь на нас войну с Бургундией, но еще вдобавок помешать моим личным видам и планам. Этот дурачок герцог заметил нашу красотку, и я предвижу, что это сделает его менее сговорчивым в вопросе о браке с Жанной.

— Ваше величество могли бы отослать дам в Бургундию и таким образом сохранить с нею мир, — заметил советчик. — Конечно, это может вызвать ропот и будет названо бесчестным поступком, но если такая жертва необходима…

— Если она выгодна, Оливье, я ни на минуту не задумаюсь ее принести, — перебил его король. — Я старый воробей и не попадусь на удочку, называемую честью. Но что мне в этом проекте, если, отсылая этих дам в Бургундию, я теряю ту пользу, которую мог бы получить, давая им убежище при моем дворе? Было бы слишком обидно упустить такой случай посадить друга Франции и врага Бургундии в самом центре владений герцога и в такой близости от мятежных городов Фландрии. Нет, Оливье, я не могу отказаться от выгод, которые сулит нам брак этой девушки с близким нашему дому человеком.

— Ваше величество, — произнес Оливье после минутного раздумья, — могли бы выдать ее за верного человека… за такого, который бы принял всю вину на себя и тайно служил бы вам.

— Да, но где его найти, этого верного человека? — спросил Людовик. — Если я выдам ее за одного из наших мятежных дворян, это только упрочит его независимость. А к чему клонится вся моя политика стольких лет, как не к упразднению этой независимости. Разве вот Дюнуа… Только ему одному я еще мог бы поверить. Какое бы он ни занимал положение, он всегда будет сражаться за французский престол. Но нет, богатство и почести меняют человека… Нет, я не верю даже Дюнуа.

— Ваше величество могли бы найти других, — сказал Оливье еще более смиренным и вкрадчивым тоном, чем он имел обыкновение говорить с королем, позволявшим ему подчас много вольностей, — вы могли бы найти человека, вполне зависящего от вашего расположения и ваших милостей, человека, которому ваша поддержка была бы столь же необходима, как солнце и воздух, человека серьезного, не опрометчивого в своих поступках, человека, который…

— Который походил бы на тебя, не так ли? — перебил его Людовик. — Ну, нет, Оливье, ты залетел чересчур высоко. Неужели только потому, что я оказываю тебе доверие, что я, в благодарность за твои услуги, позволяю тебе иной раз постричь того или другого из моих баранов-вассалов, неужели только поэтому ты рассчитываешь сделаться мужем такой красавицы, да еще и графини в придачу? Это ты-то… человек без роду и племени, человек без всякого образования, чей хваленый ум не более как хитрость, а храбрость весьма сомнительна.

— Ваше величество, у меня и в помыслах не было подобных притязаний! — воскликнул брадобрей.

— Очень рад это слышать, мой друг, — ответил король, — ибо это доказывает твое благоразумие. А мне почудилось, что ты именно на это и метишь… Но вернемся к делу. Я не могу выдать эту красавицу ни за кого из моих подданных; я не могу отправить ее обратно в Бургундию; я не могу отослать ее ни в Англию, ни в Германию, где она легко может достаться человеку, который будет более склонен к союзу с Бургундией, чем с Францией, и еще начнет, чего доброго, усмирять законное недовольство Гента и Люттиха вместо того, чтобы оказать им поддержку и заварить хорошую кашу герцогу Карлу в его собственных владениях. Пускай бы расхлебывал… А ведь они совсем готовы к восстанию… Стоит только их еще немного раззадорить, и они наделают хлопот моему любезному брату больше, чем на год. А если бы еще к этому поддержка какого-нибудь воинственного рыцаря вроде графа Круа… Нет, Оливье, этот план слишком соблазнителен, чтобы отказаться от него без борьбы. Не может ли придумать что-нибудь твоя мудрая голова?

Брадобрей долго молчал и, наконец, сказал:

— Что вы думаете, ваше величество, насчет брака графини Изабеллы с Адольфом, герцогом Гельдернским?

— Что? — воскликнул король в удивлении. — Принести такое прелестное создание в жертву этому разбойнику, который низложил, заключил в тюрьму и грозился убить родного отца… Нет, нет, Оливье, это было бы слишком жестоко даже для нас с тобой — людей мало разборчивых в средствах для достижения нашей прекрасной цели: спокойствия и процветания Франции. К тому же владения Адольфа слишком удалены от нас, да и граждане Гента и Люттиха его ненавидят… Нет, не надо мне твоего Адольфа Гельдернского, найди кого-нибудь другого…

— Моя изобретательность истощилась, ваше величество, — ответил Оливье. — Я отказываюсь отыскать для графини Круа такого мужа, который удовлетворял бы всем вашим требованиям… Слишком уж их много: он должен быть другом вашего величества и врагом Бургундии; он должен быть настолько тонким политиком, чтобы расположить к себе жителей Гента и Люттиха; он должен быть достаточно храбр, чтобы защищать свои небольшие владения от могущественного герцога Карла; он должен быть, наконец, знатного рода — на этом вы особенно настаиваете, — да еще отличаться добродетелями…

— Нет, Оливье, на последнем я не настаиваю, но все же нельзя выдать Изабеллу Круа за такого отъявленного негодяя, как Адольф Гельдернский. Что ты думаешь, например, раз уж приходится мне самому изощрять свою изобретательность, что ты думаешь о Гильоме Марке?

— Что вы, ваше величество! — воскликнул с невольным негодованием Оливье. — Да ведь это известнейший по всей границе разбойник и убийца! Сам папа отлучил этого «Арденнского Вепря» от церкви за его злодейства.

— Мы выхлопочем ему отпущение, — сказал король. — Святая церковь милосердна.

— Но ведь этот человек находится почти вне закона, — настаивал Оливье, — он изгнан из пределов государства…

— Мы снимем с него это запрещение…

— Он знатного происхождения, это верно, — продолжал брадобрей, — но по манерам, по наружности да и по натуре своей он настоящий фламандский мясник… Нет, графиня никогда не согласится на этот брак.

— Мы сделаем так, что способ его сватовства не оставит ей другого выбора, — заметил Людовик.

— Я вижу, что был неправ, обвиняя ваше величество в излишней щепетильности, — сказал Оливье. — Но как же нам устроить его встречу с невестой? Ведь вашему величеству известно, что Марк не смеет показываться за пределами своего Арденнского леса.

— Об этом надо подумать, — ответил король. — Первым делом надо дать понять этим дамам, что их дальнейшее пребывание при нашем дворе может повлечь за собою разрыв с Бургундией и что, с другой стороны, не желая выдавать их нашему любезному брату герцогу, мы хотели бы немедленно и тайно удалить их из наших владений.

— Они потребуют, чтобы их отправили в Англию, — заметил Оливье, — а там, глядишь, они возьмут да вернутся во Фландрию с каким-нибудь долгогривым красавцем-лордом, да еще в сопровождении нескольких тысяч отборных стрелков…

— Нет, нет, — возразил Людовик. — Мы не должны оскорблять нашего любезного бургундского брата отправкой наших дам в Англию. Это навлекло бы на нас его неудовольствие так же верно, как и пребывание их при нашем дворе. Нет, мы можем только вверить их покровительству святой церкви. Все, что мы можем сделать для них, — это помочь им бежать в резиденцию епископа Люттихского, который поместит на время прекрасную Изабеллу, под защиту какого-нибудь монастыря.

— И если этому монастырю действительно удастся защитить ее от Гильома Марка, когда тот узнает о благоприятных для него планах вашего величества, это будет обозначать, что я грубо ошибался насчет этого человека.

— Ты прав, — сказал король. — Благодаря нашей денежной помощи Марку удалось собрать шайку таких отчаянных головорезов, что теперь он может не только держаться в своем лесу, но еще быть опасным соседом и для герцога Бургундского и для епископа Люттихского. Ему недостает только земель, которые он мог бы называть своими, а так как ему представится неожиданно удобный случай приобрести их посредством брака, то едва ли нам придется долго уговаривать его. И тогда у герцога Бургундского окажется такая заноза в боку, что вряд ли ее сумеет извлечь даже самый искусный хирург… Тут мы и посмотрим, как это наш любезный брат объявит войну Франции и не будет ли он благословлять свою судьбу, если мы не нападем на него сами… Ну, как ты находишь мой проект, Оливье?

— Он превосходен! — ответил брадобрей.

— Отлично! — обрадовался Людовик. — А теперь мне остается только убедить наших дам в необходимости немедленного и тайного бегства, разумеется, под надежной охраной. Добиться этого будет нетрудно: стоит им только намекнуть, что в случае их отказа они могут попасть в руки герцога Бургундского. Ты же должен найти способ уведомить Марка об отъезде дам, а уж там его дело выбрать время и место для своего сватовства. Я уже нашел, кому поручить охрану наших дам в пути.

— Могу я осведомиться, на кого ваше величество думаете возложить столь важное дело? — спросил Оливье.

— Разумеется, на чужестранца, — ответил король, — на человека, у которого здесь нет никаких интересов и для которого нет никакой выгоды мешать моим планам… Одним словом, я думаю поручить охрану путешественниц молодому шотландцу, который сейчас прислал тебя сюда.

Брадобрей помолчал, показывая всем своим видом, что он сомневается в благоразумии подобного выбора. Наконец, он сказал:

— Прежде ваше величество не имели обыкновения так скоро доверяться неизвестным людям…

— У меня на то свои причины, — заметил Людовик. — Я верю, что этот юноша мне послан судьбой… У себя на родине он уцелел во время избиения всего его семейства, а здесь, в короткий промежуток двух дней, он дважды чудом спасся от воды и петли и уже успел, как я тебе говорил, оказать мне немаловажную услугу… А кроме того, Галеотти Мартивале, с которым мы составляли гороскоп[39] этого шотландца, уверяет, что его жизнь во многом управляется теми же созвездиями, что и моя…

Что бы ни думал Оливье об истинных причинах, которыми король объяснял свое странное доверие к Квентину Дорварду, он не осмелился ему возражать, хорошо зная, что Людовик, сильно увлекавшийся изучением астрологии, не потерпит насмешки над своими воображаемыми познаниями. И потому он удовольствовался изъявлением надежды, что юный шотландец с честью выполнит возложенное на него поручение.

— Мы примем меры, чтобы это дело увенчалось успехом, — сказал король. — Дорвард будет знать только одно: что ему поручено доставить обеих графинь в резиденцию епископа Люттихского. О возможном вмешательстве Гильома Марка ему будет известно не больше, чем самим дамам.

— Но в таком случае, — заметил Оливье, — особенно, если принять в расчет, что молодой человек — шотландец, он не так-то легко помирится с вмешательством Арденнского Вепря, а если он возьмется за оружие, то, пожалуй, на этот раз ему не удастся так удачно спастись от клыков зверя, как сегодня утром.

— Ну что же, — хладнокровно возразил Людовик, — какая беда, если посланный будет убит, исполнив мое поручение?.. Какая беда, что бутылку разобьют после того, как вино из нее выпито?.. Все это не важно… Гораздо важнее — это торопиться с отъездом дам, а затем уверить графа Кревкёра, что их побег совершился без нашего ведома. Мы скажем ему, что собирались выдать графинь нашему любезному брату, но что их неожиданное бегство помешало нам, к несчастью, выполнить это намерение…

— А что, если граф окажется слишком догадливым, а господин его слишком предубежденным против вашего величества и они вам не поверят?!

— Нет, Оливье! — воскликнул король твердым голосом. — Они должны будут поверить! Я выкажу столько безграничного доверия по отношению к герцогу Карлу, что если он не уверует в мою полную искренность, то будет хуже всякого неверного. Поверь мне, Оливье: я так твердо убежден, что могу заставить Карла Бургундского думать обо мне все, что мне заблагорассудится, что готов поехать в его лагерь безоружным и без всякой охраны, кроме твоей схемной особы.

— А я, — сказал брадобрей, — хоть и не могу похвастать, что умею владеть другим оружием, кроме бритвы, готов скорее выдержать натиск целого швейцарского батальона с копьями наперевес, чем сопровождать ваше величество при этом дружеском посещении Карла Бургундского: слишком уж много у него оснований не верить искренности вашей дружбы.

— Ты глуп, Оливье, — возразил ему Людовик, — ты глуп, вопреки всем твоим притязаниям быть умным. Ты не понимаешь, что тонкая политика часто надевает личину величайшего простодушия, подобно тому, как под самой скромной наружностью скрывается иной раз настоящая храбрость… Уверяю тебя, что, если бы понадобилось, я, не задумавшись, сделал бы то, о чем сейчас говорил.

Расставшись со своим советчиком, король отправился прямо к графиням Круа. Ему нетрудно было убедить дам в необходимости для них немедленно оставить французский двор: для этого довольно было одного намека на возможность выдачи их герцогу Бургундскому. Но не так легко было уговорить их избрать своим новым убежищем Люттих. Они просили и умоляли отправить их в Бретань или в Калэ, к герцогу Бретонскому или к английскому королю, где они могли бы безопасно прожить до тех пор, пока не смягчится гнев герцога Бургундского. Но ни одно из этих мест не входило в расчеты Людовика, и в конце концов ему удалось уговорить обеих графинь уехать именно туда, где ему было всего удобнее осуществить свой план.

Надежность покровительства епископа Люттихского была вне всяких сомнений: с одной стороны, его духовный сан вполне гарантировал беглянок от насилия со стороны любого феодала, а с другой — его военных сил, хоть и не особенно многочисленных, было вполне достаточно, чтоб оградить от внезапного нападения как его самого, так и тех, кому он оказывал помощь. Все затруднение заключалось в том, чтобы благополучно добраться до маленького двора епископа. Но об этом Людовик обещал позаботиться: он сказал, что распространит слух, будто графини Круа бежали ночью из Тура, боясь быть выданными послу герцога Бургундского, и направили свой путь в Бретань. Кроме того, он обещал дать им небольшую, но надежную стражу и письма к начальникам всех городов и крепостей, через которые им придется проезжать, с приказанием оказывать путешественницам всяческое содействие.

Обе графини были очень обижены нелюбезным поступком короля, лишившего их обещанного им приюта, но ни та, ни другая не высказали ему своею недовольства. Они не только ничего не возразили против поспешного отъезда, который он предлагал, но даже просили разрешения выехать в ту же ночь. Графине Амелине до смерти надоела уединенная жизнь при дворе, где не было ни празднеств, ни веселого общества, а графиня Изабелла, присмотревшись поближе к французскому королю, пришла к заключению, что, будь соблазн немного посильнее, Людовик не только мог выслать их из Франции, но не задумался бы выдать их герцогу Бургундскому. С другой стороны, желание дам поскорее уехать пришлось как нельзя более по сердцу и самому королю, который только и думал, как бы сохранить мир с герцогом Карлом, да еще боялся притом, как бы присутствие красивой Изабеллы не помешало его планам насчет брака принцессы Жанны с герцогом Орлеанским.