С терпением, которое всякий другой властелин счел бы унизительным для своего достоинства, и даже не без чувства удовольствия французский король ждал, пока простой рядовой его гвардии насытит свой здоровый молодой аппетит. Надо, впрочем, заметить, что Квентин был достаточно благоразумен и сообразителен, чтобы не подвергать терпение Людовика слишком долгому испытанию. Несколько раз он собирался покончить с едой, но король каждым раз его останавливал.

— Нет, нет! Я вижу по глазам, что ты и наполовину еще не насытился, — говорил он ему добродушно. — Продолжай так же храбро, как и начал, и да поможет тебе бог… Ну, что же ты? Ешь, мой друг, ешь!.. Верь мне: еда никогда не вредит доброму христианину. Можешь выпить и чарку. Вино — тоже хорошая вещь, но только в меру, а потому не привыкай к бутылке: это порок всех твоих соотечественников, а также англичан, которые были бы лучшими солдатами в мире, не страдай они этим порокам… Ну, вот!.. А теперь вымой руки и ступай за мной.

Квентин повиновался и, пройдя ряд новых, не менее запутанных коридоров, снова очутился в Роландовой галлерее.

— Помни: ты не покидал своего поста, — сказал ему король повелительным тоном. — Так ты скажешь твоему дяде и товарищам… А вот тебе и подарочек на память! — С этими словами он бросил Дорварду довольно дорогую золотую цепь. — Сам я не люблю щеголять, но мои слуги могут в этом отношении потягаться с кем угодно. Если же этой цепочки окажется недостаточно, чтобы завязать болтливый язык, то у моего кума, Тристана Отшельника, есть другое верное средство. Теперь слушай внимательно. Никто, кроме меня и Оливье, не должен сегодня входить в эту залу, но сюда могут притти дамы из этой двери или из той, а может быть, и из обеих. Если к тебе обратятся с вопросом, отвечай, но помни, что ты на часах и что твои ответы должны быть краткие. Ты не имеешь права вести длинную беседу, а тем более, заговаривать сам. Но зато ты должен внимательно слушать. Твои уши так же, как и твои руки, — в моем распоряжении, потому что я купил твое тело и душу. Поэтому все, что ты здесь услышишь, ты должен твердо запомнить, пока не передашь мне, а затем забыть… Или нет, сделаем так: пусть ты рекрут-горец, только что прибывший из Шотландии и не успевший еще научиться нашему языку… Да, так будет лучше! И если с тобой заговорят, не отвечай: и тебе меньше хлопот, и им будет свободнее говорить в твоем присутствии. Ты меня понял?.. Прощай! Будь внимателен, и ты найдешь во мне друга!

С этими словами король скрылся в потайной двери под обоями, предоставив Квентину размышлять на свободе обо всем, что он видел и слышал. Юноша попал в одно из тех положений, когда приятнее смотреть вперед, чем назад. Воспоминание о том, как он, подобно охотнику, подстерегающему добычу, только что стоял в засаде, намереваясь убить графа Кревкёра, не доставляло ему никакого удовольствия. Правда, со стороны Людовика это была мера чисто оборонительного характера, но кто мог поручиться, что не сегодня — завтра он, Дорвард, не получит приказания убить кого-нибудь уже по соображениям наступательной тактики? И если это случится, его положение будет не из веселых… Теперь, познакомившись ближе с характером своего господина, Квентин не сомневался, что отказ повиноваться будет для него равносилен гибели, а с другой стороны — повиновение могло оказаться несовместимым с его честью… Но он постарался отогнать от себя это неприятное соображение, успокоившись на другой мысли. Не было никакого сомнения, что одна из дам, за которыми он был приставлен наблюдать, была его прелестная певица, и молодой человек принял твердое решение в точности исполнить приказание короля. По крайней мере, в той его части, которая предписывала ему не проронить ни одного сказанного ею слова.

Он сгорал от желания узнать, так ли обаятельна ее речь, как и пение… Теперь уже не было ни малейшей опасности, что он задремлет на своем посту. Каждый шорох ветхих обоев, шевелившихся от легкого ветерка, проникавшего в залу через открытое окно, казался ему предвестником той, кого он ожидал с таким нетерпением. Короче говоря, им овладела та таинственная тревога, то необъяснимое волнение, которые бывают неразлучными спутниками любви и часто даже способствуют ее зарождению.

Наконец, одна из дверей заскрипела, но, увы, не в том конце галлереи, откуда Дорвард слышал пение. Через минуту на пороге показалась женская фигура. Сделав знак двум сопровождавшим ее женщинам оставить ее одну, незнакомка вошла в залу. По ее неровной и ковыляющей походке, особенно бросавшейся в глаза в длинной и пустой галлерее, Квентин сразу узнал в ней принцессу Жанну и с подобающей почтительностью отдал ей честь, когда она проходила мимо него. Она ответила милостивым наклонением головы. Дорвард имел теперь возможность рассмотреть принцессу лучше, чем утром.

Черты ее лица нисколько не искупали безобразия ее неуклюжего тела. Правда, в ней не было ничего отталкивающего, а ее большие голубые глаза, которые она почти всегда держала опущенными, были даже хороши своим кротким, грустным и почти страдальческим выражением. Но цвет ее кожи имел какой-то землистый оттенок, — признак плохого здоровья, — а крупный рот с тонкими и бескровными губами, несмотря на ровные белые зубы, был совсем не изящен. Ее прекрасные густые волосы были до того бесцветны, что казались почти серыми, и камер-фрейлина принцессы, считавшая, вероятно, косы своей госпожи лучшим ее украшением, оказывала ей плохую услугу, укладывая их пышными буклями вокруг ее худого лица, которому эта прическа придавала мертвенный облик. Как будто нарочно, чтоб окончательно изуродовать девушку, на нее надели широкое светло-зеленое платье, делавшее ее похожей на призрак.

Пока Квентин полным любопытства и сострадания взглядом следил за этой странной фигурой, дверь на противоположном конце галлереи тоже отворилась, и в залу вошли еще две дамы.

Одна из них была та самая молодая девушка, которая прислуживала Людовику во время памятного для Дорварда завтрака в гостинице «Лилия». Юный шотландец не сомневался, что таинственная нимфа с лютней была богатой и знатной наследницей; красота ее теперь производила на него неизмеримо большее впечатление, чем тогда, когда он принимал девушку за дочь мелкого трактирщика, угождавшую богатому самодуру-торгашу. Юноша недоумевал, как это он сразу не отгадал ее настоящего звания. А между тем она была одета почти так же просто, как и в тот раз, когда он ее впервые увидел: на ней было траурное платье без всяких украшений, а на голове — длинный креповый вуаль, откинутый назад. Но в глазах Квентина, который знал теперь, кто она, ее прекрасный образ получил новое обаяние, в ее осанке и поступи он находил какое-то особенное благородство, еще более возвышавшее ее красоту.

Даже под страхом смертной казни Дорвард, вероятно, не устоял бы против искушения воздать красавице и ее спутнице ту же степень почета, какой он только что оказал принцессе. Обе дамы приняли его приветствие, как женщины, привыкшие к почестям, и ответили учтивым поклоном. Но Квентину показалось, что молодая графиня при этом слегка покраснела и потупилась. Это смущение можно было объяснить только тем, что она узнала в Дорварде отважного незнакомца, своего соседа по башне в гостинице «Лилия».

Спутница графини, одетая также в глубокий траур, была в тех летах, когда женщина больше всего заботится о сохранении своей увядающей красоты. Впрочем, и теперь еще можно было видеть, что когда-то она была очень хороша собой. Ее манера держаться доказывала, что она не только помнила о прежних своих победах, но еще не оставила надежды одержать новые… Она была высока и стройна, ее походка казалась высокомерной. Снисходительно улыбнувшись на приветствие Дорварда, она наклонилась и что-то шепнула на ухо своей спутнице. Та повернулась в сторону часового как будто затем, чтобы проверить сказанное, но ответила пожилой даме, не поднимая глаз. Квентину показалось, что замечание пожилой дамы было весьма лестного для него свойства, и, неизвестно почему, сердце его радостно забилось, когда он увидел, что молодая графиня даже не потрудилась убедиться в верности того, что она услышала. Впрочем ему некогда было об этом раздумывать, так как в следующую же минуту все его внимание было поглощено встречей двух дам с принцессой. Когда они вошли, Жанна остановилась и ждала их приближения, сознавая, быть может, что ей выгоднее стоять, нежели двигаться. Отвечая на поклон, принцесса была, видимо, смущена, и спутница графини, не зная, с кем она говорит, обратилась к ней небрежным тоном, как будто оказывая ей этим большую честь.

— Я очень рада, сударыня, — начала она с улыбкой, желая ободрить робкую незнакомку, — что вам разрешено пользоваться обществом особы нашего пола, и притом такой достойной, какой вы нам кажетесь. До сих пор, надо сознаться, мы с племянницей не можем похвастаться особым радушием короля Людовика по отношению к нам. Да, да!.. Нечего дергать меня за рукав, моя дорогая!.. Вы не поверите, что с тех пор, как мы здесь, с нами обходятся не лучше, чем с пленницами. После всех приглашений и советов ввериться покровительству Франции его величество сперва поместил нас в какой-то дрянной гостинице, а теперь отвел нам угол в этой старой руине. Нам разрешается отсюда выползать только с закатом солнца, точно мы совы или летучие мыши, появление которых при дневном свете может навлечь несчастье.

— Очень сожалею, — сказала принцесса, еще более смущенная тем оборотом, какой принял разговор, — очень сожалею, что мы не могли устроить вас соответственным образом. Надеюсь, по крайней мере, что ваша племянница чувствует себя здесь лучше, чем вы.

— Да, да, гораздо лучше, — торопливо ответила графиня. — Я искала лишь безопасности, а нашла сверх того и уединение. Затворничество нашего первого местопребывания и здешняя, можно сказать, отшельническая жизнь увеличивают в моих глазах милость, которую король оказывает нам, бедным беглянкам.

— Замолчи, глупая девочка! — перебила ее старшая дама. — Дай отвести душу, благо мы здесь наедине с этой молодой особой… Я говорю наедине, потому что не считаю за человека этого красавца-часового, который похож скорее на статую, чем на живое существо, и едва ли даже владеет языком, по крайней мере, нашим, французским… Итак, повторяю, я очень жалею, что решилась на эту поездку во Францию. Я ожидала великолепного приема, турниров, каруселей и празднеств, а вместо этого попала почти что в тюрьму. Вместо блестящего общества, король познакомил нас с каким-то цыганом, через которого мы должны были вести переписку с нашими друзьями во Фландрии… Быть может, — добавила она, — король желает, из политических соображений, продержать нас здесь до конца наших дней, чтобы захватить наши владения, когда вместе с нами угаснет древний род Круа. Герцог Бургундский не был так жесток: он, по крайней мере, предлагал моей племяннице мужа, хоть и дурного, но все-таки мужа…

— По-моему, уж лучше монастырь, чем брак без любви, — сказала принцесса, улучив минуту, чтобы вставить слово.

— Может быть… А все-таки не мешало бы дать нам возможность выбрать, кого мы хотим, — ответила расходившаяся дама. — Во всяком случае, король поступает нехорошо и напоминает скорее нашего гентского менялу Мишо, чем преемника Карла Великого.

— Замолчите! — воскликнула Жанна, и в голосе ее послышалась страстная нотка. — Не забывайте, что вы говорите о моем отце!

— О вашем отце?.. — повторила в изумлении дама.

— Да, о моем отце, — отчеканила принцесса. — Я его дочь Жанна… Но не пугайтесь, сударыня, — продолжала она со своей обычной мягкостью, — я знаю, что вы не хотели меня оскорбить, и я не сержусь. Располагайте мною: я сделаю все, чтобы облегчить изгнание вам и этой милой молодой особе.

Графиня Амелина Круа (так звали пожилую даму) ответила на обещание принцессы почтительным поклоном. Она недаром столько лет прожила при дворе и в совершенстве изучила его обычаи. Она твердо соблюдала правило: судить и рядить, не стесняясь, в частной беседе о пороках и глупости своего государя, но никогда не заикаться о них в присутствии самого монарха или членов его семьи. Понятно после этого, что бойкая аристократка была страшно сконфужена своей ошибкой, вследствие которой она так непочтительно выразилась о короле в присутствии его дочери. Она никогда не кончила бы рассыпаться в извинениях, если бы Жанна не остановила ее, коротко заметив, что не нуждается в ее объяснениях и не желает продолжать разговор на эту тему.

Затем принцесса опустилась в кресло и пригласила обеих дам занять места рядом, что младшая исполнила с непритворной робостью, а старшая с деланным смирением. Они продолжали разговор, но так тихо, что Дорвард не мог расслышать ни слова. Он заметил только, что Жанна гораздо больше интересовалась младшей из своих собеседниц. Несмотря на красноречие графини Амелины, говорившей больше всех, она охотнее выслушивала скромные ответы молодой девушки, чем высокопарные и льстивые комплименты ее почтенной родственницы.

Беседа длилась уже около четверти часа, когда в противоположном конце залы отворилась дверь, и вошел человек, весь закутанный в длинный плащ с капюшоном. Помня приказание короля и не желая подвергнуться вторичному выговору, Квентин в один миг очутился перед пришельцем и, загородив ему дорогу, попросил его удалиться.

— По чьему приказу? — спросил незнакомец с презрительным удивлением.

— По приказу короля! — ответ ил шотландец с твердостью.

— Этот приказ не может относиться к Людовику Орлеанскому, — сказал герцог, сбрасывая свой плащ.

Квентин с минуту стоял в нерешимости. Что ему делать? Мог ли он требовать повиновения от первого принца крови, который, как все говорили, должен был вскоре сделаться зятем самого короля?

— Не смею противиться воле вашего высочества, — проговорил Дорвард. — Надеюсь, выше высочество, вы засвидетельствуете, что я исполнил свою обязанность, насколько его было в моей власти.

— Не бойся, юный воин: тебя не станут бранить, — сказал герцог и, подойдя к принцессе, поклонился ей с натянутой любезностью, с какой он всегда обращался с невестой.

— Я обедал с Дюнуа, — объяснил ей Людовик, — и, услыхав, что в Роландовой галлерее собралось общество, взял на себя смелость присоединиться к нему.

Яркий румянец, заливший бледные щеки Жанны и скрасивший на минуту ее безобразие, показал, что его присоединение к их небольшой компании отнюдь не было для нее неприятным. Она поспешила представить герцога обеим графиням Круа, приветствовавшим его сообразно его высокому сану, и, указав ему на кресло, предложила принять участие в их разговоре.

Людовик заявил, что в таком прекрасном обществе он никогда не позволит себе сесть в кресло. Он взял с одного из стульев подушку и, положив ее к ногам молодой графини, сел так, чтобы ему можно было, не оскорбляя принцессу, уделять свое внимание и ее красивой соседке.

Сначала любезность жениха к прелестной чужестранке была, видимо, приятна Жанне, решившей, что Людовик хочет этим способом проявить интерес и к ней самой. Но в сердце герцога Орлеанского, привыкшего подчинять свою волю суровому деспотизму короля, было еще достаточно самостоятельности, чтобы поступать по-своему во всех тех случаях, когда над ним не тяготело иго его повелителя. Он принялся очень развязно восхищаться красотой графини Изабеллы и с таким жаром отпускал ей самые восторженные комплименты, что, наконец, в своем увлечении совсем позабыл о принцессе.

Такой оборот разговора если и был кому приятен, то разве одной только графине Амелине, которой уже мерещилась в будущем честь близкого родства с первым принцем крови. В этих планах не было ничего несбыточного. Знатное происхождение, красота и богатство молодой графини вполне оправдывали самые смелые мечтания ее тетки. Графиня Изабелла выслушивала, однако, любезности герцога с явной тревогой и смущением, поминутно бросая на Жанну выразительные взгляды, как бы молившие о помощи. Но природная робость принцессы и ее оскорбленное самолюбие мешали ей придать беседе другое направление и сделать ее общей. Если не считать нескольких учтивых фраз графини Амелины, разговором всецело завладел Людовик, красноречие которого, вдохновляемое близостью молодой графини, было положительно неистощимым.

Графиня Изабелла, видя, как оскорбляло принцессу поведение ее жениха, решила положить конец его излияниям.

Обратившись к Жанне, она скромно, но твердо попросила принцессу помочь ей убедить герцога в том, что бургундские дамы хотя и уступают француженкам в уме и грации, но во всяком случае не так глупы, чтобы находить удовольствие в преувеличенных комплиментах.

— Очень сожалею, графиня, — возразил Людовик, предупреждая ответ принцессы, — что вашим приговором вы разом отвергаете и красоту бургундских дам и чистосердечие французских рыцарей. Если мы, французы, слишком скоры и неумеренны в изъявлениях нашего восторга, то это потому, что мы, как в любви, так и в битвах не позволяем холодным рассуждениям охлаждать наши чувства. Мы с такою же легкостью преклоняемся перед красотою, с какою побеждаем храбрых.

— Красота моих соотечественниц не претендует на такие победы, а храбрость бургундских рыцарей непобедима, — ответила графиня высокомерным тоном, не в силах долее скрывать негодование, которое она до сих пор не решалась выказать своему высокопоставленному собеседнику.

— Преклоняюсь перед вашим патриотизмом, графиня, — сказал герцог, — и не стану оспаривать вторую половину вашего возражения, пока не явится какой-нибудь бургундский рыцарь, чтобы с мечом в руке подтвердить ваши слова. Но что касается красоты ваших дам, то вы несправедливы, и лучшее тому доказательство вы сами. Взгляните сюда, — добавил он, указывая на большое роскошное зеркало (подарок Венецианской республики и величайшая редкость в те времена), — взгляните сюда и скажите, какое сердце устоит против чар, которые вы там видите.

При этих словах несчастная принцесса, окончательно сраженная пренебрежением жениха, откинулась с подавленным стоном на спинку кресла. Это движение сразу вернуло Людовика из страны грез к скучной действительности. Графиня Амелина поспешила в свою очередь осведомиться, не чувствует ли себя дурно ее высочество.

— Да, мне нехорошо… голова заболела… — еле выговорила Жанна, стараясь улыбнуться. — Но вы не беспокойтесь: это сейчас пройдет.

Однако, возраставшая бледность ее лица противоречила ее словам, и графиня Амелина, видя, что принцесса готова упасть в обморок, обратилась к герцогу, с просьбой позвать кого-нибудь на помощь.

Тот, закусив губы и проклиная свою опрометчивость и болтливость, бросился в соседнюю комнату за фрейлинами принцессы, которые сейчас же явились со всеми необходимыми в таких случаях лекарствами. Все стали хлопотать около Жанны. Герцог, как рыцарь и кавалер, не мог не принять участия в общих заботах. Его голос, звучавший теперь почти нежно от жалости к невесте и от сознания своей вины, оказался действительнее всех лекарств. В ту минуту когда принцесса открыла глаза и начала приходить в себя, в залу вошел король.