События и приключения чередовались в жизни Квентина Дорварда с быстротою волн весеннего разлива. Не успел он притти в казарму, как его потребовали к начальнику, лорду Кроуфорду, где, к своему великому изумлению, он опять увидел Людовика. После первых слов насчет чести и доверия, которыми король намеревался его удостоить, юноша сильно встревожился, думая, что дело опять идет о какой-нибудь тайной засаде, вроде недавней западни против графа Кревкёра. Но он не только успокоился, а даже пришел в восторг, когда узнал, что его выбирают начальником небольшого отряда из трех солдат и проводника, назначенного сопровождать обеих графинь Круа ко двору их родственника, епископа Люттихского. Поручение это, как ему объяснили, надо было выполнить с возможной безопасностью и удобствами для дам и притом как можно секретнее. Молодому человеку тотчас же вручили маршрут, где был подробно обозначен его путь и все места предполагаемых остановок; по большей части это были глухие деревни, уединенные монастыри и другие удаленные от городов места. Тут же он получил устные наставления насчет мер предосторожности, которые надо будет принимать, особенно с приближением к бургундской границе, и насчет того, как ему надлежало себя вести, что делать и говорить, чтобы сойти за дворецкого двух знатных англичанок, путешествующих к святым местам. Под этим благовидным предлогом должен был совершиться, по замыслу короля, весь путь беглянок.

Не отдавая себе ясного отчета в причине своей радости, Квентин чувствовал, как сильно билось его сердце при одной мысли, что он будет так близко к таинственной красавице, и притом в положении, которое даст ему некоторое право на ее доверие, так как счастливый исход путешествия, будет во многом зависеть от его находчивости и храбрости. Он нисколько не сомневался, что вполне благополучно доставит графиню к месту назначения, несмотря на все опасности предстоявшего пути…

Избегая всяких разговоров (так ему было приказано), Квентин поспешил облачиться в простые, но изящные латы с набедренниками и налокотниками и надеть на голову, крепкий стальной шлем без забрала. Затем он набросил на себя красивый камзол из верблюжьей кожи, искусно расшитый позументами, вроде тех, какие носили в то время доверенные слуги знатных фамилий.

Все это принес ему в комнату Оливье и сообщил со своей обычной вкрадчивой улыбкой, что дядя его нарочно назначен в караул во избежание излишних расспросов.

— Мы уж постараемся оправдать вас перед родственником, — сказал, усмехаясь, брадобрей, — а когда вы благополучно вернетесь, исполнив возложенное на вас почетное поручение, вы, я уверен, получите повышение, которое не только избавит вас от необходимости давать кому-либо отчет в ваших действиях, но позволит вам самому отдавать приказания.

Так говорил коварный Оливье, с уверенностью рассчитывая, что юношу, чью руку он при этом дружески пожимал, ждет или смерть, или, по меньшей мере, неволя. Окончив свою любезную речь, он вручил Дорварду от имени короля небольшой кошелек с золотом на необходимые дорожные расходы.

За несколько минут до полуночи Квентин, согласно полученной им инструкции, направился во второй двор и остановился у Дофиновой башни, которая служила временным местопребыванием графинь Круа. Здесь он нашел назначенных для охраны верховых, двух навьюченных багажом мулов, трех смирных лошадок для обеих дам и их камеристки, а для себя — статного боевого коня под окованным сталью седлом, сверкавшим при бледном свете месяца. Дорвард ни с кем не обменялся ни словом. Все приготовления к отъезду делались молча, и так же молча и неподвижно сидели всадники со своими длинными копьями. Их было всего только трое, но один из них нагнулся и с сильным гасконским акцентом шепнул Квентину, что проводник нагонит их возле Тура.

Между тем мелькавший в окнах башни огонь доказывал, что путешественницы торопились с последними сборами. Вскоре отворилась маленькая наружная дверь, и в ней показались три женщины в сопровождении какой-то фигуры, закутанной в плащ. Они сели на приготовленных для них лошадей, а человек в плаще пошел вперед, отдавая пароли и другие условные знаки бдительной страже, мимо которой им пришлось проезжать.

Наконец, миновав наружные ворота, человек в плаще остановился и тихо заговорил с дамами.

— Да благословит вас бог, государь, — произнес голос, заставивший Квентина вздрогнуть, — и да простит он вам, если ваши чувства не так искренни, как ваши слова. Теперь мое единственное желание — как можно скорее приехать к епископу Люттихскому и оказаться под его покровительством.

Тот, к кому были обращены эти слова, что-то невнятно пробормотал и повернул обратно к замку. Шотландцу показалось, что он узнал в нем короля: очевидно, забота о скорейшем отъезде гостей заставила Людовика оказать им честь и лично проводить их во избежание промедления или задержки со стороны охраны.

Пока путники не выехали из окрестностей замка, им приходилось двигаться с большой осторожностью, чтобы избежать ловушек, капканов и тому подобных ухищрений, придуманных королем для обуздания любопытства посторонних. Впрочем, гасконец, по-видимому, вполне владел нитью этого лабиринта, и через четверть часа кавалькада очутилась неподалеку от Тура.

Месяц, светивший сначала очень слабо, вынырнул из-за туч и залил ярким сиянием расстилавшийся перед путешественниками прекрасный ландшафт. Величественная красавица Луара катила свои волны вдоль одной из прелестнейших равнин Франции, среди очаровательных берегов с возвышавшимися на них замками, с оливковыми рощами и виноградниками. Вдали виднелись стены древней столицы Турени с белевшими при луне зубцами укреплений. За ними темнело огромное готическое здание, воздвигнутое еще в пятом столетии и украшенное впоследствии, благодаря усердию Карла Великого и его преемников, а рядом виднелись колокольни церкви святого Грациана и мрачная громада замка, служившего, по преданию, резиденцией в древние времена императору Валентиниану[40].

Несмотря на всю необычность своего положения, занимавшего целиком его мысли, молодой шотландец, привыкший к диким и пустынным, хотя и величественным горам своей родины и к крайней бедности даже красивейших из ее видов, не мог не восхищаться открывавшейся перед ним чудесной панорамой. Но вскоре из этого восторженного настроения его вывел голос старшей дамы, прозвучавший, по крайней мере, на октаву выше против того нежного тона, каким она прощалась с королем. Графиня требовала к себе начальника отряда. Квентин пришпорил коня, подъехал и представился, после чего графиня Амелина приступила к следующему допросу:

— Ваше имя и звание?

Дорвард назвал себя.

— Хорошо ли вы знаете дорогу?

— Я не могу этого утверждать, — ответил Дорвард, — но у меня имеются на этот счет подробные инструкции; кроме того, на первом же привале нас должен нагнать проводник, на которого можно вполне положиться; до первой же остановки нас будет сопровождать только что присоединившийся к нам всадник, четвертый счетом в нашем маленьком отряде.

— А почему именно на вас возложили такую важную обязанность? — продолжала графиня. — Я слышала, что вы тот самый юноша, который стоял вчера на часах во время нашего свидания с принцессой… Вы слишком молоды и неопытны, и к тому же, судя по выговору, вы иностранец.

— Моя обязанность — исполнять приказания короля, графиня, а не рассуждать, — ответил юный воин.

— Вы дворянин? — был новый вопрос.

— На этот вопрос я могу ответить вполне утвердительно, сударыня, — сказал Квентин.

— Не вас ли, — робко спросила молодая графиня, — я видела в гостинице, когда король посылал за мною?

Понизив голос, — вероятно, из-за овладевшего им чувства робости, — Дорвард подтвердил это обстоятельство.

— В таком случае, милая тетушка, — сказала графиня Изабелла, — нам под охраной этого молодого дворянина нечего бояться: он не похож на человека, которому можно поручить исполнение коварного замысла. Думаю также, что он не способен быть жестоким к беззащитным женщинам.

— Клянусь честью, графиня, — воскликнул Квентин, — честью моего дома и прахом моих предков, что я никогда бы, даже за Францию и Шотландию вместе, не согласился изменить вам или быть с вами жестоким!

— Хорошо сказано, — заметила графиня Амелина, — но мы с племянницей уже не в первый раз слышим такие прекрасные речи… Они-то и заставили нас искать убежища у французского короля, тогда как мы могли бы с гораздо меньшим риском, чем теперь, найти его у епископа Люттихского или у Венцеслава Германского, или, наконец, у Эдуарда Английского. Но к чему же в конце концов привели все эти прекрасные обещания? Нас постыдно скрывали в дрянном трактире, под какими-то плебейскими именами, точно запрещенный товар, и нам, привыкшим делать свой туалет не иначе, как под балдахином, нам пришлось одеваться, стоя на голом полу, как каким-нибудь молочницам… Не правда ли, Марта? — обратилась она к своей камеристке.

Та заявила, что слова ее госпожи были печальной истиной.

— Хорошо, если бы только этим ограничились все наши несчастья, милая тетушка, — заметила графиня Изабелла. — Я охотно обошлась бы некоторое время без блеска и роскоши.

— Но не без общества, моя дорогая, — возразила, тетушка, — только не без общества. Эго вещь невозможная!

— И даже без общества, милая тетушка, — ответила Изабелла голосом, проникавшим в самое сердце ее молодого телохранителя. — Я бы от всего отказалась, лишь бы найти верный и подобающий нам приют. Я не хочу и никогда не хотела быть причиной войны между Францией и Бургундией, моей родиной, не хотела быть причиной смерти хотя бы одного человека. Я только просила, чтобы мне разрешили удалиться в монастырь Мармутье или в какую-нибудь другую обитель.

— Твои неразумные слова не достойны дочери моего благородного брата, — возразила пожилая графиня. — Хорошо еще, что есть кому поддержать честь и достоинство нашего славного рода… Знаешь ли ты, что в моей ранней молодости я была причиной ожесточенного турнира. Вызывающих было четверо, а на вызов ответило двенадцать человек. Турнир длился три дня и стоил жизни двум храбрым рыцарям… А сколько было переломанных рук и ног, перебитых спин и ключиц, не говоря уже о легких ранах и контузиях, которых герольды не могли и сосчитать… Вот в каком почете были дамы нашей семьи… Нет, моя милая, будь в тебе хотя бы половина гордости твоих предков, ты бы нашла средство устроить при каком-нибудь дворе, где любовь дам и слава оружия еще не совсем позабыты, ты нашла бы, говорю я, средство устроить турнир, призом которого была бы твоя рука, как это было с твоей покойной прабабушкой. Таким образом ты могла бы найти в лице какого-нибудь из храбрейших рыцарей крепкую опору в нашей борьбе за права дома Круа, против притеснений герцога Бургундского и интриг французского короля.

— Так-то так, дорогая тетушка, — сказала молодая графиня, — но старуха-кормилица рассказывала мне, что, хотя рейнграф[41], оказавшийся победителем на этом турнире, и получил руку моей прабабушки, брак их не был счастлив, и покойный прадедушка не только часто бранил, а иногда даже бил мою прабабушку.

— Ну и что же? — воскликнула запальчиво графиня Амелина. — Почему же храброму и доблестному рыцарю, привыкшему драться на поле брани, не повоевать иногда и у себя дома? Я бы охотнее согласилась, чтобы меня хоть два раза в день бил какой-нибудь неустрашимый паладин, чем быть женою труса, не смеющего поднять руку ни на жену, ни на врага.

— Я пожелала бы вам всякого благополучия с таким буйным мужем, милая тетушка, — сказала Изабелла, — но уж, конечно, не стала бы вам завидовать. Если драка еще к допустима в турнирах, то, во всяком случае, она никак не подходит для дамской гостиной.

— Однако, не все рыцари — драчуны, — возразила графиня Амелина. — Наш славный предок, рейнграф Готфрид, был, действительно, очень вспыльчив и питал пристрастие к вину. Истинный же рыцарь — ягненок в обществе дам и лев в бою… Возьми хотя бы Тибо де Монтиньи, — мир праху его! Что это была за кроткая душа! Никогда он не решился бы поднять руку на женщину, и говорят даже, что дома этот непобедимый воин позволял себя бить прекрасному врагу — своей жене. Но он сам, впрочем, виноват… Он был одним из участников турнира в мою честь и бился так храбро, что, если бы не воля неба, у него была бы супруга, более подходящая к его тихому нраву.

Графиня Изабелла, у которой, по-видимому, были свои причины опасаться подобных турниров, промолчала, и разговор прервался. Квентин, не желая быть помехой в этой дамской беседе, покинул своих спутниц под предлогом, что ему нужно расспросить проводника о дороге.

Вскоре стало светать; путешественники были в дороге уже несколько часов, и Дорвард, боясь, что женщины слишком утомятся, с нетерпением допрашивал провожатого, далеко ли до первой остановки.

— Мы будем там через полчаса, — ответил тот.

— И вы передадите нас другому проводнику?

— Да, господин стрелок… Я никогда не отлучаюсь далеко от замка, и переезды мои всегда так же коротки, как и моя расправа. Там, где вы и другие пускают в дело изогнутый лук, я просто-напросто употребляю веревку…

Месяц давно уже скрылся, и на востоке занималась заря. Первые ее лучи отражались на гладкой поверхности небольшого озера, вдоль которого пролегала теперь дорога. Квентин взглянул на человека, ехавшего рядом с ним, и под широкими полями его надвинутой на глаза шляпы, вроде сомбреро испанских крестьян, он узнал веселую физиономию того самого Петит-Андрэ, чьи пальцы, вместе с дланью его угрюмого товарища Труазешеля, еще недавно так деятельно работали вокруг его шеи… Повинуясь невольному чувству отвращения, смешанному со страхом, которое всегда внушает палач, Дорвард пришпорил коня и через мгновенье оказался в нескольких шагах от своего спутника.

— Ого-го! — воскликнул Петит-Андрэ. — Клянусь богородицей, юный воин не позабыл старого знакомого!.. Надеюсь, что вы не сердитесь на меня, милый друг? Что делать: каждый зарабатывает свой хлеб, как умеет. Никому еще не приходилось стыдиться, что он побывал в моих руках, потому что я не хуже другого умею повесить живой плод на мертвом дереве. Притом же господь наградил меня веселым нравом. Ха-ха-ха!

С этими словами он подогнал свою лошадь, намереваясь снова подъехать к шотландцу.

— Полно, господин стрелок, — продолжал он, — не будем ссориться. Я, например, никогда не сержусь, а делаю свое дело с легким сердцем, без злобы, и никогда не питаю большей любви к моим друзьям, как в тот миг, когда надеваю им на шею шнурок, который делает их рыцарями Всех Святых…

— Прочь от меня, негодяй! — закричал Квентин. — Прочь, или я научу тебя понимать разницу между благородным человеком и таким проходимцем, как ты!

— Вишь, какой горячий! — проговорил палач. — Скажите лучше «честным человеком», в этом будет хоть крупица правды… С благородными мне приходится ежедневно иметь дело так же близко, как недавно с вашей милостью. Ну, да уж бог с вами: оставайтесь один, коли хотите. Я думал было распить с вами бутылочку, чтобы загладить нашу старую размолвку, но вы пренебрегаете моей любезностью… Ладно: сердитесь, коли вам это нравится. Я никогда ни с кем не ссорюсь, и вы сами увидите, если вам придется опять со мной встретиться, что Петит-Андрэ умеет прощать обиды…

С этими словами, лукаво подмигнув Дорварду и прищелкнув языком, словно он подгонял ленивого коня, Петит-Андрэ отъехал на противоположную сторону дороги. У Квентина чесались руки, так ему хотелось обломать о бездельника древко своего копья, но он обуздал свой гнев, решив, что стычка с подобным человеком не сделает ему чести, а вместе с тем будет прямым нарушением его обязанностей и может повести к самым гибельным последствиям. И он промолчал… Через несколько минут до него донеслись крики дамы:

— Посмотрите!.. Обернитесь назад!.. Ради бога, спасайтесь и спасите нас! За нами погоня!

Дорвард поспешно обернулся и, действительно, увидел, что за ними скакали два вооруженных всадника, и при этом так быстро, что должны были вскоре их догнать.

— Это, вероятно, стража прево делает объезд леса, — сказал он. — Посмотри-ка, — обратился он к палачу, — не узнаешь ли ты, кто эти люди?

Петит-Андрэ повиновался. Внимательно поглядев на всадников, он изогнулся в седле и шутливо ответил Квентину:

— Это не ваши и не мои товарищи, ваша милость… Эго не стрелки и не стража прево. Мне кажется, на них шлемы с опущенными забралами и нашейниками… И кто только выдумал эти штуки? С ними такая возня, пока их расстегнешь.

— Поезжайте вперед, — сказал Квентин, обращаясь к женщинам. — Только не слишком быстро, чтобы это не было похоже на бегство, но и не мешкайте. Пользуйтесь временем, пока я задержу здесь этих незнакомцев…

Графиня Изабелла взглянула на проводника и что-то шепнула тетке, которая обратилась к Дорварду:

— Мы настолько верим вам, господин стрелок, что готовы скорее подвергнуться опасности в вашем обществе, чем ехать впереди с человеком, у которого такая подозрительная наружность.

— Как вам угодно, графиня, — ответил Квентин, — всадников только двое, и будь они даже рыцари, как это, по-видимому, доказывает их вооружение, они увидят (если они едут с дурным умыслом), как шотландец умеет исполнять свой долг… Кто из вас, — добавил он, обращаясь к своему конвою, — хочет быть моим товарищем и скрестить копья с одним из этих молодцов?

Двое из солдат колебались, но третий, Бертран Гюйо, поклялся, что он готов сразиться с кем угодно за честь Гасконии.

Тем временем оба всадника (которые, действительно, оказались рыцарями) нагнали арьергард кавалькады, состоявший из Квентина и присоединившегося к нему храброго гасконца. Оба незнакомца были в полном вооружении из блестящей полированной стали, но без всяких девизов, по которым их можно было бы узнать.

Один из них, подъехав, крикнул Квентину:

— Дорогу, господин стрелок! Мы хотим освободить вас от обязанности, которая выше вашего звания и положения… Предоставьте этих дам нашему попечению: они от этого только выиграют, тем более, что под вашей охраной они почти пленницы.

— В ответ на ваше требование, господин рыцарь, — ответил Дорвард, — скажу вам, во-первых, что я исполняю приказание моего государя, а во-вторых, что, как ни мало я этого достоин, эти дамы сами желают оставаться под моей охраной.

— Прочь, бездельник! — закричал тот же всадник. — Уже не намерен ли ты, бездомный бродяга, сопротивляться двум витязям, посвященным в рыцарский сан!

— Вы угадали, господин рыцарь, — ответил Квентин: — я, действительно, намерен воспротивиться вашему, дерзкому и беззаконному нападению. И если между вашим и моим званием есть какая-нибудь разница, что мне еще пока не известно, то ваша грубость ее уже уничтожила. Обнажайте мечи или выбирайте место для боя, если хотите сразиться на копьях….

Пока рыцари, поворотив коней, отъезжали назад на требуемое для битвы расстояние, то есть ярдов на полтораста или двести, Квентин, пригнувшись к луке, взглянул на своих спутниц, как бы прося ободрить его взглядом. Они махнули ему платками. Враги, отъехав назад, остановились в ожидании.

Крикнув гасконцу, чтоб он не робел, Дорвард пришпорил коня, и через минуту четыре всадника сшиблись в жестокой схватке. Стычка оказалась гибельной для бедного солдата: его противник, метивший в его не защищенное забралом лицо, попал ему в глаз; копье пробило мозг, и бедняга замертво свалился с лошади.

Зато Квентин, которому грозила та же опасность, так быстро и ловко увернулся в сторону, что вражеское оружие, пройдя поверх его плеча, только слегка оцарапало ему щеку, между тем как его собственное копье с силой ударило противника в грудь и свалило его с коня. В один миг Дорвард был на земле и бросился к поверженному врагу, чтобы снять с него шлем, но в это мгновение другой рыцарь опередил его и, загородив собою лежавшего без чувств товарища, воскликнул:

— Именем бога и святого Мартина заклинаю тебя, друг, уезжай со своими бабами! Они и так натворили слишком много бед.

— С вашего позволения, господин рыцарь, — возразил Квентин, которого рассердил высокомерный тон этого требования, — я сперва посмотрю, с кем имел дело, чтобы знать, кто должен мне ответить за смерть моего товарища.

— Ну, этого ты никогда не узнаешь, — сказал рыцарь. — Поезжай себе с миром, друг любезный. Глупо было с нашей стороны путаться в такое скверное дело… Ах, вот как! — воскликнул он, увидя, что Дорвард обнажает свой меч. — Так вот же тебе, получай!

И он нанес по шлему шотландца такой страшный удар, о каких Квентину (хотя он вырос в стране, где добрые удары были не редкость) приходилось читать только и книгах. Вражеский меч с молниеносной быстротой обрушился на него, отбил поднятое им для защиты оружие и рассек пополам его шлем. К счастью, он лишь слегка задел его волосы, не причинив ему никакого вреда. Оглушенный, Дорвард упал на одно колено и с минуту оставался в полной власти противника. Но из сострадания ли к его молодости, из уважения ли к его храбрости, или просто из великодушия, рыцарь не воспользовался беспомощностью своего противника и не нанес второго удара. Между тем Квентин, опомнившись, вскочил на ноги и напал на рыцаря со всею энергией человека, решившегося победить или умереть, и со всем хладнокровием, необходимым для такого серьезного дела. Чтобы не подвергать себя более ударам, вроде только что им полученного, он пустил в ход всю свою ловкость, пользуясь преимуществом своего сравнительно легкого вооружения. Он нападал на врага со всех сторон, нанося ему такие быстрые удары, что рыцарю в его тяжелых латах стоило большого труда их отражать. Напрасно великодушный противник Квентина кричал ему, что теперь им «нет больше причины сражаться» и что он не хочет его убивать: шотландец, охваченный страстным желанием искупить позор своего поражения, ничего не слушал и продолжал нападать, угрожая врагу то лезвием, то острым концом своего меча и зорко следя за каждым его движением.

— Нет, кажется, сам чорт вселится в этого упрямого дурака! — пробормотал рыцарь. — Видно, он не успокоится, пока не получит доброго щелчка.

Проговорив это, он переменил тактику и, став в оборонительную позу, принялся отражать градом сыпавшиеся на него удары Квентина, не отвечая на них и выжидая момента, когда усталость или неловкое движение юного воина дадут ему возможность покончить бой одним ударом. Весьма вероятно, что эта тактика увенчалась бы полным успехом, но судьба решила иначе. Поединок был в самом разгаре, когда вдали показалась группа всадников, кричавших: «Остановитесь, именем короля!» Оба противника разом опустили оружие, и Дорвард, к великому своему удивлению, увидел, что во главе отряда ехал его начальник, лорд Кроуфорд. С ним был и Тристан Отшельник с несколькими солдатами своей стражи. Всех всадников было около двадцати человек.