Едва Квентин вернулся в свою каморку, чтобы переменить платье, как к нему явился его почтенный родственник и принялся расспрашивать обо всех подробностях охоты.

Юноша, давно уже смекнувший, что у дяди ум много слабее рук, обстоятельно ему обо всем рассказал, причем постарался оставить всю славу победы за Людовиком, который был, видимо, непрочь ее присвоить. Меченый пожурил племянника за то, что тот не поспешил на помощь королю, находившемуся в такой опасности, и не преминул распространиться о том, как поступил бы он сам на его месте. Но молодой человек был настолько благоразумен, что даже и тут не стал оправдываться, а только заметил, что по правилам охоты считается нечестным перебивать дорогу товарищу и соваться со своими услугами туда, где их не просят. Едва лишь окончился возгоревшийся было но этому поводу спор, как Дорварду представился случай убедиться, как благоразумно он поступил, не посвятив своего дядю во все подробности происшествия.

Послышался легкий стук в дверь, и в комнату вошел новый гость. Это был не кто иной, как сам Оливье-Дьявол.

Мы уже описывали наружность этого замечательного человека. Все его движения напоминали домашнюю кошку, когда, свернувшись клубком, она как будто дремлет или когда тихо и бесшумно пробирается по комнате, не сводя в то же время глаз с замеченной ею мышиной норки.

Оливье вошел сгорбившись, с униженно-смиренным видом, и так почтительно раскланялся с «господином Лесли», что всякому постороннему свидетелю этой сцены невольно пришло бы в голову, что он явился просить шотландского стрелка о какой-нибудь милости. Он поздравил Меченого с прекрасным поведением его племянника на охоте и сказал, что юноша обратил на себя особое внимание короля. Сделав это сообщение, он умолк и стоял, скромно потупившись, в ожидании ответа, что, впрочем, не помешало ему раза два украдкой взглянуть на Квентина. Меченый высказал сожаление, что подле его величества случился в ту пору его племянник, а не сам он, Лесли, ибо в этом случае он, конечно, пропорол бы насквозь негодного зверя, тогда как из рассказа Дорварда явствует, что этот молокосос предоставил покончить с кабаном самому королю.

— Впредь это будет хороший урок его величеству не давать таких кляч людям моего роста и сложения, — добавил стрелок. — Ну, что я мог сделать, скажите на милость, с моим фламандским ломовиком? Мог ли я угнаться за нормандским скакуном короля? Я так пришпорил мою лошадь, что у нее теперь, наверное, раны в боках… Нет, господни Оливье, такие вещи нельзя допускать: вы непременно должны поговорить об этом с его величеством.

В ответ на это заявление Оливье только бросил на смелого говоруна один из тех загадочных взглядов, которые обычно сопровождаются легким движением руки или готовы и могут одинаково сойти и за утвердительный ответ и за предостережение не касаться столь опасной темы. Гораздо выразительнее был его взор, когда он с двусмысленной усмешкой обратился к Квентину:

— Итак, молодой человек, у вас в Шотландии, как видно, в обычае оставлять своего государя без помощи даже в случаях такой опасности, какой он подвергся сегодня?

— У нас в обычае, — ответил Квентин, решившись ничего не говорить по поводу этого дела, — не лезть со своими услугами туда, где в них не нуждаются. Мы считаем, что в отъезжем поле и король должен подвергаться риску наравне с другими, — на то и охота!

— Нет, вы только послушайте этого сорванца! — воскликнул дядя Квентина. — Вот он всегда так: у него на все готовый ответ. Просто удивительно, где это он так навострился. Я никогда в жизни не умел объяснить, почему я поступаю так, а не этак, кроме тех случаев, когда я ем, потому что голоден, или делаю перекличку, потому что исполняю служебную обязанность…

— А позвольте вас спросить, господин Лесли, — сказал королевский брадобрей, — чем вы руководствуетесь, делая, например, перекличку?

— Приказаниями своего начальника, — ответил Меченый. — Чем же еще прикажете мне руководствоваться? Получи такой приказ Тайри или Кеннингам, и они сделали бы то же самое.

— Вполне вразумительный ответ для солдата! — заметил Оливье. — Но, вероятно, вам будет приятно услышать, что его величество до такой степени не осуждает поведения вашего племянника, что желает дать ему сегодня же одно поручение.

— Ему? — воскликнул Мечений в великом изумлении. — Вы, верно, хотели сказать мне, господин Оливье?

— Я хотел сказать именно то, что сказал, — ответил брадобрей кротким, но решительным тоном. — Король желает дать поручение вашему племяннику.

— Как?.. Что?.. Почему? — снова воскликнул Меченый. — Отчего это он предпочел этого мальчишку?

— Единственное основание, какое я могу вам привести, господин Лесли, — то самое, которым вы сами всегда руководствуетесь: таков приказ его величества. Но, если мне дозволительно делать предположения, — добавил Оливье, — то я думаю, что его величество выбрал вашего племянника потому, что поручение, которое он намерен ему дать, более подходит юноше, чем такому старому и опытному воину, как вы… Итак, молодой человек, берите ваше оружие и ступайте за мной… да захватите с собой мушкетон, так как вы будете стоять на часах.

— На часах! — закричал Меченый. — Да уверены ли вы в том, что говорите, господин Оливье? Внутренние посты в замке доверяются только людям, прослужившим, как я, не менее двенадцати лет в нашей дружине.

— Я вполне уверен, что именно таково желание короля, — ответил брадобрей, — и не могу долее медлить с исполнением его приказания.

— Но мой племянник еще даже и не стрелок, — продолжал Лесли. — Он только оруженосец и служит под моим началом.

— Вы ошибаетесь, — возразил Оливье. — Полчаса тому назад король потребовал списки и изволил внести имя вашего племянника в число стрелков своей гвардии… Будьте же добры, помогите ему приготовиться к исполнению его служебных обязанностей.

Меченый тотчас же принялся снаряжать племянника и читать ему наставления, как он должен вести себя на посту. Сборы были скоро окончены, и, с мушкетоном на плече, молодой человек вышел вслед за Оливье из казармы.

Дядя не то с удивлением, не то с любопытством долго смотрел ему вслед. Мысли честного воина были далеки от зависти или злобы, но в душе его все-таки шевелилось чувство обиды, смущавшее его искреннюю радость по поводу столь благоприятного начала карьеры племянника.

Вернувшись к себе, Меченый открыл потайной шкафик, достал оттуда большую фляжку крепкого старого вина, встряхнул ее, чтобы определить, много ли в ней убавилось содержимого, налил полную чарку, и выпил залпом; потом, развалившись в дубовом кресле, он стал кивать головой, словно игрушечный мандарин, пока не погрузился в сладкий сон, из которого его вывел только сигнал к обеду.

Тем временем Квентин Дорвард шел за Оливье, который повел его не обычной дорогой через двор, а внутренними ходами по сводчатым коридорам и лестницам, сообщавшимся между собой в самых неожиданных местах потайными дверями. Так они добрались до широкой и длинной галлереи, которая своими размерами напоминала залу. Она была обита шелковой материей, замечательной скорее своею древностью, чем красотой; на стенах красовались портреты того сумрачного и холодного стиля, который придавал человеческим лицам вид призраков. Портреты эти изображали рыцарей времен Карла Великого, игравших такую видную роль в романтическую эпоху французской истории. Исполинская фигура знаменитого Роланда занимала здесь главное место и больше других бросалась в глаза; в его честь и самая галлерея получила название Роландовой.[37]

— Вот здесь вы будете стоять на часах, — сказал Оливье шопотом, словно боясь звуком своего голоса потревожить суровые тени предков на стенах или глухие отголоски, дремавшие под высокими сводами этого мрачного покоя.

— Какие будут приказания и пароль? — тоже шопотом осведомился Дорвард.

— Заряжен ли ваш мушкетон? — спросил Оливье вместо ответа.

— Сейчас заряжу… это минутное дело, — ответил Квентин.

Когда мушкетон был заряжен, Оливье сказал Дорварду, что одна из важнейших привилегий стрелковой дружины заключается в том, что каждый из ее членов получает приказания, помимо своего начальника, прямо от короля или от великого коннетабля Франции.

— Вы здесь поставлены по приказанию его величества, — добавил брадобрей, — и скоро узнаете, для какой цели. Можете пока прогуливаться вдоль галлереи или стоять на месте, как вам будет угодно, но вы ни за что не должны ни садиться, ни выпускать из рук оружие. Ни в каком случае вы не имеете права петь или свистать, но можете, если хотите, читать вполголоса молитвы. Прощайте и будьте внимательны к исполнению вашего долга…

«Будьте внимательны к исполнению вашего долга, — подумал юный воин, когда его проводник отошел от него своей бесшумной походкой и исчез где-то в боковой двери, скрытой под обоями. — Хотел бы я знать, какой это долг? В чем он заключается? К кому и к чему он относится? Здесь, кажется, нельзя ожидать никаких врагов, кроме крыс да летучих мышей… А впрочем, какое мне дело? Так или иначе, я исполню свой долг».

Вооружившись этим благим намерением, Квентин, чтобы как-нибудь убить время, принялся тихонько напевать духовные гимны, которым он научился когда-то в монастыре. Так прошло несколько часов. Квентин почувствовал острый голод и невольно вспомнил свою жизнь в монастыре. Там монахи, требовавшие его присутствия на всех церковных службах, заботились, по крайней мере, об удовлетворении его аппетита; здесь же, в королевском замке, никому, по-видимому, и в голову не приходило, что после утра, проведенного на лошади, и долгого утомительного караула часовому, естественно, захочется есть.

Однако, вскоре нашлись такие чары, которые оказались в состоянии усыпить даже такое сильное чувство, какое испытывал голодный Дорвард. Это была музыка.

Противоположные концы галлереи, где расхаживал юный шотландец, замыкались двумя огромными тяжелыми дверями с резными украшениями. Они вели, очевидно, во внутренние покои дворца. Шагая от одной двери к другой, Дорвард услышал вдруг за одной из дверей глубоко поразившие его звуки: то было сочетание женского голоса и лютни, очаровавшее его накануне. Все вчерашние мечты, почти забытые под влиянием волнующих впечатлений следующего дня, воскресли в душе Квентина с новой силой. Застыв на месте там, где его ухо могло легче впивать в себя чудные звуки, он стоял с оружием на плече и полуоткрытым ртом, весь превратившись в слух, напоминая скорее изображение часового на картине, чем живого человека. Нежная мелодия долетала до него как бы издалека и слышалась только урывками… Фантазия Дорварда широко развернула свои крылья. Вспомнив о том, что он слышал от товарищей, дяди, а также сцену, свидетелем которой он был в аудиенц-зале, он больше не сомневался, что сирена, околдовавшая его накануне своим пением, была совсем не родственницей трактирщика, а переодетой графиней, — той самой, из-за которой короли и герцоги готовы были надеть свои бранные доспехи и скрестить копья. Тысячи смелых грез, какие только могли родиться в голове впечатлительного и предприимчивого юноши в тот романтический век, овладели Квентином, вытеснив в его душе волшебными картинами суровую действительность. Вдруг мечты его были прерваны прикосновением чьей-то властной руки, схватившейся за его оружие, и резкий голос произнес над самым ухом:

— Что это значит? Господин часовой изволил, кажется, уснуть на посту!

То был беззвучный, но выразительно насмешливый голос дяди Пьера, и Дорвард, разом опомнившись, чуть не сгорел от стыда и готов был провалиться сквозь землю со страха: он до того замечтался, что не заметил, как к нему подошел сам король, который проник в галлерею, вероятно, через одну из потайных дверей и, проскользнув вдоль стены, подкрался к стрелку так близко, что чуть не обезоружил его.

Первым и невольным побуждением Квентина было стремление высвободить свое оружие, и он сделал резкое движение, от которого Людовик покачнулся. Еще более смущенный этой дерзостью, Дорвард почти бессознательно взял ружье на караул и застыл в этой позе перед королем, который, как он имел полное основание думать, был им смертельно оскорблен.

Людовик был тираном не столько в силу сваей природной жестокости, сколько по свойственной ему подозрительности и из холодного расчета. Но натуре Людовика, кроме того, были свойственны доля злорадства и бессердечной язвительности, которые он часто проявлял без всякого расчета, из одного только желания насладиться замешательством и страхом своего собеседника. На этот раз, однако, он не стал длить это наслаждение и удовольствовался тем, что сказал:

— Твой сегодняшний поступок на охоте с избытком искупает небрежность такого молодого солдата, как ты… Ты уже обедал?

Услышав эти милостивые слова, Квентин, ожидавший, что его, вероятно, пошлют на расправу к прево, почтительно ответил, что он ничего еще не ел.

— Бедняга, — произнес король, и в голосе его послышалась даже некоторая мягкость, — так это голод тебя усыпил? Я знаю, что голод грызет тебя, как волк. Но я спасу тебя от этого зверя, как ты спас меня от кабана… Ты был скромен в этом деле, и я обязан тебе благодарностью. Можешь поголодать еще час?

— Хоть двадцать четыре часа, государь! — ответил Дорвард. — Иначе какой же я был бы шотландец?!

— Ну, я не хотел бы, даже еще за одно королевство, быть тем пирогом, на который ты набросишься после такого поста, — заметил шутливо Людовик и добавил: — Но речь теперь не о твоем обеде, а о моем… Сегодня за моим столом будут кардинал Балю и этот бургундец, граф Кревкёр. Мы будем только втроем… Ты мне нужен… Как знать, что может случиться!.. Сатана всегда найдет себе дело, когда враги встречаются под личиной дружбы…

Король умолк и о чем-то глубоко задумался.

Видя, что он совсем о нем позабыл, Квентин решился спросить, в чем же, собственно, будут заключаться его обязанности.

— Ты будешь стоять с заряженным ружьем на карауле за буфетом, — ответил Людовик, — и как только увидишь измену, убьешь злодея наповал.

— Измена, государь, в вашем замке, который так охраняется! — воскликнул Дорвард.

— Ты считаешь это невозможным? — спросил король, нисколько, по-видимому, не задетый такой откровенностью. — Но история доказывает, что измена может проникнуть даже в щель… Разве тут поможет охрана? Кто мне порукой, что мне не изменит та самая стража, которой я вверил охрану?

— Порукой тому, шотландская честь, государь, — смело ответил Дорвард.

— Правда твоя, мой друг! — весело воскликнул Людовик. — Шотландская честь всегда была безупречна: на нее можно положиться, и я ей верю. Но измена?! — И лицо короля опять омрачилось. Шагая взад и вперед, он продолжал в волнении: — Измена сидит за нашим столом, искрится в наших кубках, скрывается под бородой наших советчиков, улыбается устами наших придворных, смеется остротами наших шутов, а пуще всего таится она под дружеской личиной примирившегося с нами врага — я никому не верю, никому!.. Слушай: я не доверяю этому дерзкому графу, да и кардиналу тоже, и потому, когда я скажу: «Шотландия, вперед!», стреляй в Кревкёра!

— Это моя обязанность, государь, если ваша жизнь в опасности, — сказал Квентин. — Я буду ждать вашего сигнала, но…

— Ты колеблешься? — спросил король. — Говори: я тебе разрешаю… От такого, как ты, можно иногда получить хороший совет.

— Я осмелюсь заметить вашему величеству, что если у вас есть причины не доверять этому бургундцу, зачем же вы хотите допустить его к своей особе, и притом наедине?

— Успокойся, мой друг, — ответил ему Людовик. — Есть опасности, которым надо смотреть в глаза, иначе гибель становится неизбежной. Если я смело подойду к собаке, которая рычит на меня, и приласкаю ее, то десять шансов против одного, что она меня не тронет, но если я выкажу свой страх, ока наверняка укусит. Я буду с тобой откровенен: для меня очень важно, чтоб этот человек вернулся к своему сумасбродному господину без чувства гнева против меня. Вот почему я и иду на такую опасность… Следуй за мной!

Король повел своего юного телохранителя через ту потайную дверь, в которую вошел сам, и по дороге, указывая на нее, сказал:

— Тот, кто хочет иметь успех при дворе, должен знать все ходы, закоулки и западни этого замка так же хорошо, как вход в его главные ворота.

Пройдя запутанным лабиринтом внутренних коридоров, Людовик привел Дорварда в небольшое сводчатое помещение, где был накрыт стол на троих. Убранство комнаты было бы до крайности простым, почти скудным, если бы не прекрасный и весьма солидный буфет с расставленной на нем золотой и серебряной посудой, свидетельствовавшей о том, что это была королевская столовая. За этим-то буфетом король и поставил Дорварда, после чего, обойдя всю комнату и убедившись, что страж ниоткуда не виден, он еще раз повторил Квентину свои наставления:

— Смотри же, хорошенько запомни слова: «Шотландия, вперед!» Как только я их скажу, ты выскочишь из-за буфета и, не заботясь о целости бокалов и кубков, выстрелишь в Кревкёра. Если промахнешься, пусти в ход свой нож… А мы вдвоем с Оливье справимся с кардиналом.

После этого Людовик громко свистнул, и на пороге мгновенно вырос брадобрей, исполнявший при особе короля не только должность цирюльника, но и главного камердинера. Он явился в сопровождении двух старых слуг, которые должны были прислуживать за королевским столом. Как только Людовик занял свое место, в комнату ввели приглашенных, и Квентин убедился, что, стоя в своей засаде, он мог прекрасно следить за всеми подробностями этого свидания.

Король приветствовал гостей с таким радушием, что Дорвард в простоте душевной никак не мог согласовать такой прием с только что полученными им инструкциями и с той целью, для которой он был поставлен за буфетом. Теперь в Людовике не только нельзя было подметить и тени опасения или тревоги, но, глядя на него, можно было подумать, что кардинал и граф, которым он оказывал высокую честь совместной с ним трапезы, пользовались особенным его уважением и доверием. Обхождение его с ними отличалось достоинством и в то же время непринужденной любезностью. Квентин готов был допустить, что либо весь его предыдущий разговор с королем был только сном, либо почтительность Балю и чистосердечная искренность Кревкёра усыпили в Людовике все его подозрения.

Но в тот момент, когда гости, по приглашению хозяина, занимали места за столом, король бросил на них быстрый, как молния, взгляд и тотчас же перевел его туда, где был спрятан Квентин. И в этот краткий миг глаза Людовика сверкнули такой ненавистью и недоверием, в них заключалось такое настойчивое приказание часовому быть наготове, что у Дорварда не осталось больше сомнений насчет истинных мыслей и чувств короля.

Как будто позабыв обо всех дерзостях, которые Кревкёр наговорил ему в присутствии всего двора, Людовик беседовал с ним, как со старым знакомым, к которому он питал глубокое расположение.

— Всякого другого посла, — говорил он, — я принял бы с гораздо большей пышностью, но для такого старого друга, как вы, я хочу остаться тем, что я есть, — прежним Людовиком Валуа, таким же скромным и умеренным во всех своих привычках, как любой парижский носильщик. Впрочем, я позаботился, любезный граф, чтобы наш обед был лучше обыкновенного. А что касается вина, которое, как вам известно, составляет предмет давнишнего соперничества между Францией и Бургундией, то мы постараемся уладить это дело к удовольствию обеих сторон: я выпью бургундского, а вы, любезный граф, зато отведайте шампанского… Налей-ка мне, Оливье, чарку бургундского.

Подняв брови, король воскликнул:

— Пью за здоровье благородного герцога Бургундского, нашего любезного брата!

Затем он продолжал:

— Оливье, наполни вон тот золотой кубок шампанским и подай его графу, а вашу чарку, господин кардинал, я наполню сам…

— Вы уже и так переполнили ее вашими милостями, государь, — сказал Балю фамильярным тоном любимца, жаждущего новой благосклонности своего покровителя.

— Это потому, что вы держите ее твердой рукой, — ответил Людовик. — Но чью же сторону вы примете в нашем великом споре о вине: Франции или Бургундии?

— Я останусь нейтральным, ваше величество, — усмехнулся кардинал, — и выпью оксерского.

— Нейтралитет — опасная вещь, — сказал король, но, заметив, что прелат покраснел, он поспешил переменить разговор: — Я знаю, почему ваше святейшество отдаете предпочтение этому вину: оно не терпит воды… Но что же вы не пьете, любезный граф? Надеюсь, вы не увидите национальной горечи на дне вашего кубка?

— Я бы хотел, государь, — ответил граф Кревкёр, — чтобы наши национальные распри разрешились так же легко, как соперничество между нашими виноградниками.

— На все нужно время, любезный граф, на все нужно время, даже на то, чтобы выпить шампанского! — шутливо воскликнул Людовик. — А теперь, когда вы его выпили, позвольте предложить вам этот кубок в дар, как знак нашего особого к вам уважения. Я не всякого удостоил бы такой чести… Кубок этот принадлежал некогда грозе Франции, Генриху V, и был приобретен при взятии Руана, когда англичане оказались изгнанными из Нормандии соединенными усилиями Франции и Бургундии. Мне кажется, я не мог придумать для него лучшего употребления, как отдать его храброму и благородному бургундцу, который хорошо знает, что только союз наших стран может спасти свободу континента от английского ига.

Граф ответил, как того требовали обстоятельства, после чего король отдался тому веселому настроению, которое иногда оживляло его обычно ядовито-мрачный характер.

Направляя разговор, он разнообразил его забавными, подчас весьма меткими и остроумными, но не всегда добродушными шутками и пересыпал свою речь анекдотами, отличавшимися скорее юмором, чем благопристойностью. И при этом ни одно его слово, ни один его жест не выдавали в нем человека, который, опасаясь за свою жизнь, припрятал вооруженного солдата на случай нападения.

Граф Кревкёр вторил от всей души веселью Людовика, а хитрый кардинал хохотал над каждой его остротой и с восторгом повторял каждую двусмысленность, нимало не смущаясь выражениями, от которых молодой шотландец краснел в своей засаде.

Часа через полтора все встали из-за стола, и король, любезно простившись с гостями, дал понять, что он желает остаться один.

Когда все, не исключая и Оливье, удалились, он подозвал Дорварда, но таким слабым голосом, что молодой шотландец был поражен. А когда он подошел к Людовику, то еще больше был изумлен той переменой, какая произошла в его наружности: глаза короля потухли, улыбка исчезла, и все лицо его выглядело измученным и усталым, как у искусного актера, только что доигравшего трудную роль, для исполнения которой потребовалось напряжение всех его сил.

— Твоя служба еще не окончена, — сказал Людовик Дорварду, — но прежде всего сядь и подкрепись. Здесь, на столе, ты найдешь все необходимое… А потом я скажу, что ты еще должен будешь сделать. Садись же и ешь, потому что, как сытый не понимает голодного, так и голодный не разумеет сытого.

С этими словами он откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза рукой и умолк.