Несмотря на то, что кардинал хорошо знал нрав своего господина, он на этот раз сделал непоправимую ошибку. Ослепленный тщеславием, он вообразил, что, уговорив графа Кревкёра отложить свой отъезд, он оказал королю неоценимую услугу. Прелату было известно, какое важное значение придавал Людовик отсрочке войны с герцогом Бургундским; поэтому он даже не пытался скрыть, что вполне понимает всю важность своей услуги. Он держался ближе обыкновенного к Людовику, стараясь все время продолжать разговор о событиях сегодняшнего утра.

Это была с его стороны большая неосторожность. Короли вообще не любят, чтобы подданные напоминали им об оказанных услугах, как бы требуя тем самым если не награды, то, во всяком случае, благодарности; Людовик же, самый подозрительный из всех когда-либо живших монархов, не выносил таких людей.

Все это кардинал забыл и, вполне довольный собою, продолжал при каждом удобном случае толковать о Кревкёре и его посольстве. Наконец, король, долго слушавший Балю, пригласил знаком Дюнуа, следовавшего за ним немного поодаль, подъехать к нему.

— Мы едем охотиться и развлекаться, — сказал он, — а его святейшеству хочется говорить о делах государства.

— Надеюсь, ваше величество, вы избавите меня от участия в этих разговорах, — ответил Дюнуа. — Я рожден сражаться за Францию, мое сердце и моя рука к ее услугам, но голова моя не годится для совещаний.

— А вот у кардинала голова как раз создана для таких дел, — заметил Людовик. — Он исповедывал графа Кревкёра у ворот замка и передал мне всю его исповедь… А может быть, и не всю, — добавил он с особым ударением на последнем слове и бросил на прелата проницательный взгляд, сверкнувший из-под его густых бровей, как обнаженный кинжал.

Кардинал вздрогнул и, пытаясь ответить шуткой на шутку, сказал:

— Мой сан обязывает меня хранить тайны, открытые мне на исповеди, но нет ничего сокровенного, что не стало бы явным в присутствии вашего величества.

— И вы ждете от меня, — подхватил король, — чтобы я отплатил вам тем же, сообщив, действительно ли графиня Круа находится в моих владениях. К сожалению, при всем желании я не могу удовлетворить ваше любопытство. Мне не известно местопребывание странствующих красавиц, переодетых принцесс и оскорбленных графинь, могущих скрываться в пределах моего государства. Оно, благодарение богу, слишком обширно, и я не могу поэтому ответить на вопрос вашего святейшества… Но предположим на минуту, что местопребывание этих дам мне известно: что бы ты ответил, Дюнуа, на моем месте на требование герцога Бургундского?

— Я отвечу вам, государь, только тогда, когда вы откровенно мне скажете, желаете ли вы мира или войны, — сказал Дюнуа со свойственной ему прямотой. Эта черта его характера как раз и делала его фаворитом Людовика, который, как все коварные люди, настолько же любил читать в чужих сердцах, насколько не любил открывать свою душу.

— Клянусь честью, я охотно ответил бы на твой вопрос, Дюнуа, если бы знал, чего я хочу! — воскликнул король. — Но допустим, что я решился на войну: как же мне тогда поступить с этой дамой, с этой красавицей и богатой наследницей, если предположить, конечно, что она находится здесь, у меня?

— Выдать ее замуж за одного из ваших верных слуг, у которого есть сердце, чтобы любить, и рука, чтобы защищать ее, — сказал Дюнуа.

— Например, за тебя? — спросил Людовик. — Однако, мой друг, со всей твоей прямотой ты более тонкий политик, чем я тебя считал.

— Все, что угодно, государь, только не политик, — возразил Дюнуа. — Клянусь богородицей, я так же прямо иду к своей цели, как смело сажусь на коня. Но ваше величество должны заплатить Орлеанскому дому хоть одним счастливым супружеством, — вот что я хотел сказать.

— И заплачу, граф, заплачу! Взгляни вон туда: чем не счастливая парочка?

И он указал на принца Орлеанского и свою дочь. Жених и невеста не смели ни удаляться от короля, ни ехать порознь у него на глазах. Они поэтому держались рядом, но на некотором расстоянии друг от друга.

Дюнуа посмотрел в указанном направлении. Несчастный родственник короля со своей будущей женой невольно напоминали ему двух собак на одной своре, которые тянут в разные стороны, но не могут разъединиться. Он только покачал головой, не смея ничего сказать лицемерному тирану. Людовик, по-видимому, угадал его мысли и собрался возразить… Но вдруг он воскликнул:

— Однако, довольно разговоров!.. Там, кажется, подняли зверя… Пускайте собак! Пускайте собак! Ату, ату его!

Веселые звуки рога понеслись по лесу, и король помчался вперед в сопровождении двух-трех стрелков своей гвардии, в числе которых был и ваш друг Квентин Дорвард. Но даже в пылу увлечения любимой забавой Людовик, уступая своему злобному нраву, нашел время помучить свою новую жертву — кардинала Балю — и посмеяться над ним.

Одной из слабостей этого государственного мужа было его убеждение, что он ловкий кавалер и настоящий придворный. Между прочим, он всегда делал вид, что обожает охоту. Но благородные кони, которых он приобретал за огромные деньги, оставались нечувствительными к чести носить на себе столь блестящего седока и оказывали ему очень мало уважения… Король отлично это знал, и вот, то принимаясь горячить своего скакуна, то затягивая поводья, он привел лошадь несчастного кардинала, рядом с которым он все время ехал, в состояние такого раздражения против своего седока, что близость их неизбежной разлуки сделалась для всех очевидной. Взбешенное животное отчаянно прыгало, то взвиваясь на дыбы, то начиная бить задом, а царственный мучитель как ни в чем не бывало продолжал расспрашивать прелата о делах и давал ему понять, что желал бы сообщить ему важную тайну, по поводу которой Балю только что проявил столь неумеренную любознательность.

Трудно себе представить что-либо нелепее сановника, близкого советчика короля, принужденного выслушивать и отвечать своему государю в то время, когда каждый скачок его коня грозил ему новой бедой. Фиолетовая сутана кардинала развевалась во все стороны, и только седло с высокими закраинами спереди и сзади еще спасало его от падения. Дюнуа хохотал, как сумасшедший, а коварный Людовик все время мягко выговаривал своему министру за его предосудительную страсть к охоте, не позволявшую ему уделить даже несколько минут для серьезного разговора.

— Впрочем, так и быть: не стану больше мешать вашему удовольствию, — добавил король, обращаясь к обезумевшему от страха прелату, и отдал поводья своего скакуна.

Прежде чем Балю успел ответить, его лошадь закусила удила и понеслась, как вихрь, оставив далеко за собой Людовика и Дюнуа, которые ехали более умеренным аллюром и от всего сердца смеялись над несчастным государственным мужем. Почувствовав себя полным господином своего седока, конь кардинала помчался по ровной дороге и вскоре нагнал толпу охотников с собаками, которые неслись по следам кабана. Сбив с ног двух или трех ловчих, никак не ожидавших такого нападения с тыла, передавив нескольких псов и смешав всю травлю, взбесившееся животное, еще более возбужденное криками испуганных людей и лаем переполошившихся собак, вынесло всадника прямо на зверя. Рассвирепевший кабан, с покрытыми пеной клыками, летел, как стрела, наперерез злополучному Балю. Увидя себя в таком близком соседстве со страшным обитателем лесов, кардинал испустил громкий вопль о помощи. Этот ли крик, или вид разъяренного зверя подействовал на лошадь, но только она сделала неожиданный прыжок в сторону, и прелат, державшийся раньше в седле только потому, что скакал по прямому направлению, тяжело грохнулся на землю. Этот печальный конец неудачной скачки мог бы иметь для кардинала самые гибельные последствия, если бы находившийся вблизи от места падения кабан не был поглощен своим собственным спасением. На этот раз могущественный министр отделался только страхом. Поднявшись на ноги, он поспешил убраться с дороги. Вся охота пронеслась мимо него, и никто даже не подумал подать ему помощь. В те времена охотники были так же равнодушны к подобного рода несчастьям, как и в наши дни.

Король, проезжая, мимо, сказал Дюнуа:

— Его святейшество свалился с коня… Охотник он неважный, надо сознаться, но зато, как рыболов, когда надо выудить чужую тайну, он может поспорить с кем угодно. Впрочем, сегодня он и на этом осекся.

Кардинал не слышал этих слов, по насмешливый взгляд, которым они сопровождались, помог ему разгадать смысл королевской шутки. Недаром говорят, что дьявол всегда пользуется плох ими минутами, чтоб искушать человека. Случай был, бесспорно, подходящий, ибо в душе Балю поднялась буря негодования против короля. Падение не причинило кардиналу вреда, испуг его прошел, но не так-то легко могло успокоиться его оскорбленное самолюбие.

Едва охота пронеслась мимо, как к прелату подъехал всадник, который, по-видимому, был скорее зрителем, чем участником кровавой забавы. За ним следовало несколько слуг. Всадник был очень удивлен, застав кардинала одного, беспомощного, без лошади. Вся обстановка ясно показывала, какого рода происшествие с ним только что приключилось. Спрыгнуть с седла, предложить свою помощь и отдать потерпевшему смирную лошадь одного из своих спутников было для Кревкёра делом нескольких мгновений, ибо всадник был не кто иной, как бургундский посол.

Настроение государственного мужа после всего случившегося было как нельзя более подходящим для того, чтобы испытать его верность или, по крайней мере, испробовать действие тех соблазнов, к которым, как известно, Балю питал преступную слабость.

Еще утром, как это тотчас же заметил проницательный Людовик, между графом и кардиналом произошло нечто такое, что его святейшество утаил от своего государя. Прелат с удовольствием выслушал чрезвычайно лестное о себе и о своих талантах мнение герцога Бургундского, переданное ему Кревкёром, не без зависти также внимал он похвалам, которые граф расточал относительно щедрости своего государя и удивительной доходности бенефиций[36] во Фландрии; но до этого случая с лошадью кардинал все еще крепился. Теперь же, уязвленный в своем самолюбии, Балю решил доказать королю, что нет на свете злее врага, чем оскорбленный друг. Но пока, боясь, чтобы их не увидели вместе, он ограничился тем, что, наскоро распростившись с Кревкёром, назначил ему вечером свидание в Туре, в аббатстве святого Мартина. По тону, каким говорил епископ, бургундец решил, что его повелитель сделал большое и выгодное приобретение.

Тем временем Людовик весело несся на своем скакуне вслед за спущенной сворой, уже настигавшей зверя. Несмотря на весь свой ум, делавший его самым тонким политиком той эпохи, он подчас предавался своим страстям в ущерб благоразумию; увлекся он и на этот раз. В самый разгар травли случилось так, что второй кабан пересек дорогу первому, которого преследовали, и этим сбил с толку не только собак, но и людей. Король с тайной радостью видел, что Дюнуа вместе с другими пустился по ложному следу, и заранее торжествовал победу над таким искусным охотником, каким слыл граф Дюнуа. Прекрасная лошадь Людовика не отставала от гончих, и потому, когда измученный кабан остановился посредине небольшого болота, готовясь к последней схватке, король очутился с ним один на один.

Людовик показал себя опытным и отважным охотником. Презирая опасность, он подъехал к страшному зверю, свирепо защищавшемуся от собак, и ударил его копьем… Но в этот самый миг лошадь его, испугавшись, шарахнулась в сторону и тем ослабила силу удара, который не только не повалил, но даже не ранил кабана. Испуганная лошадь короля никак не хотела повторить нападение. Ему пришлось спешиться и итти на разъяренного зверя с коротким прямым мечом, какие в то время употребляли на охоте. Кабан тотчас же бросил собак и кинулся на нового врага. Людовик остановился и спокойно ждал его приближения; упершись одной ногой в землю и наклонившись вперед, он прицелится, чтобы ударить зверя в горло или в грудь, под переднюю лопатку. В случае меткого удара натиск животного и сила его нападения только ускорили бы его гибель. Но как раз в тот момент, когда король собирался нанести удар, нога его поскользнулась на мокрой земле, и его меч вместо того, чтобы вонзиться в грудь кабана, лишь слегка задел его плечо, скользнув по твердой щетине. Сам Людовик при этом упал ничком на траву, и это падение его спасло, потому что зверь, в свою очередь, промахнулся и, проскочив мимо охотника, только разорвал клыком полу его камзола, даже не задев бедра. Но, пробежав с разгона несколько шагов вперед, кабан повернулся, собираясь повторить нападение. Жизнь Людовика, который в эту минуту поднимался с земли, висела на волоске. Но тут неожиданно подоспел Квентин Дорвард, который, отстав от остальных охотников, направился за королем, следуя за звуками его рога. Он подскакал к зверю и заколол его копьем.

Людовик, успевший тем временем подняться, в свою очередь, бросился на помощь Дорварду и прикончил животное, погрузив ему в горло свой меч. Ни слова не сказав, он прежде всего тщательно вымерил величину убитого зверя, потом вытер свой потный лоб и окровавленные руки, снял охотничью шапочку, повесил ее на куст, и, наконец, взглянув на Квентина, сказал:

— Так это ты, мой юный шотландец? Не плохо начинаешь карьеру… Придется, видно, дяде Пьеру угостить тебя таким же вкусным завтраком, каким он уже раз тебя попотчевал в гостинице «Лилия»… Что же ты молчишь, мой друг? Или ты растерял свой пыл и развязность при дворе, где другие набираются и того и другого?

Квентин, малый осторожный и сметливый, давно уже понял, что с Людовиком, внушавшим ему больше страха, нежели доверия, шутить нельзя. У него поэтому хватило благоразумия не продолжать разговора с королем в том фамильярном тоне, на какой тот как будто сам его вызывал. В немногих, но старательно обдуманных словах он ответил, что если бы он и осмелился обратиться к его величеству, то разве лишь затем, чтобы испросить у него прощение за ту смелость, с какой он себя вел, когда не знал, с кем он имел честь говорить.

— Ладно, приятель, — сказал король, — я прощаю тебе твою смелость за твою храбрость. Ты мне пришелся по душе еще тогда, когда почти угадал профессию дяди Тристана. С тех пор, как я считал, ты чуть было не испытал на себе его мастерство. Советую тебе держать с ним ухо востро: у него короткая расправа — затянул узел, и готово. Помоги мне сесть на коня. Ты мне нравишься, и я хочу тебе добра. Рассчитывай на меня и ни на кого больше: ни на дядю, ни на лорда Кроуфорда… Да смотри, ни слова о том, что ты меня выручил из беды, потому что, если ты станешь хвастаться, что спас короля, это будет уже вполне достаточной наградой за твою услугу.

И Людовик затрубил в рог, на звуки которого вскоре прискакал Дюнуа с другими охотниками. Они рассыпались в поздравлениях его величеству с одержанной им блестящей победой над благородным животным, и король без зазрения совести выслушал их, даже не пытаясь умалить долю своего участия в этом подвиге. Правда, он упомянул о помощи Дорварда, но сделал это мимоходом, как это обычно делают охотники-баре, которые, распространяясь о количестве убитой ими дичи, изредка только вспоминают своего помощника-лесника. Король приказал Дюнуа присмотреть, чтобы туша убитого кабана была отослана братии аббатства святого Мартина Турского, в подспорье к их праздничной трапезе.

— Кстати, не видел ли кто кардинала? — спросил он графа. — Мне кажется, я поступил бы невежливо по отношению к нему и проявил бы неуважение к церкви, если бы оставил его в лесу, да еще без лошади.

— Осмелюсь доложить вашему величеству, — сказал Квентин, заменив, что все молчат: — я видел, как его святейшество получил другого коня и выехал из лесу.

— Небо печется о своих слугах! — воскликнул король. — Ну, а теперь в замок, господа! Охота на сегодня кончена. А ты, господин оруженосец, поищи-ка мой нож, который я обронил в этой свалке. Ступай вперед, Дюнуа, я вас сейчас догоню.

Таким образом Людовик, малейшее движение которого бывало иной раз рассчитано не хуже маневров искусного стратега, улучил минуту, чтобы поговорить с Квентином наедине.

— А у тебя зоркие глаза, мой друг, — обратился он к нему. — Не можешь ли ты мне сказать: кто дал кардиналу коня? Должно быть, кто-нибудь из посторонних, потому что вряд ли кто из моей свиты решился бы оказать его святейшеству подобную услугу, коль скоро я проехал мимо, не остановившись.

— Я только мельком видел этих людей, государь, — ответил Квентин, — потому что, к несчастью, я в ту минуту сбился со следа и торопился нагнать ваше величество. Но, кажется, это был бургундский посол со своими людьми.

— Вот как! — воскликнул Людовик. — Ну, что ж! Франция их не боится. Еще посмотрим, чья возьмет!

Больше в этот день не случилось ничего замечательного, и король возвратился в замок.