Когда я попыталась отвести раненого мужа в постель, выяснилось, что он вознамерился выйти из дома.
– Я должен поговорить с нашими людьми, – настаивал он. – Они наверняка слышали, что произошло, и если я не скажу им всей правды…
– Да, понимаю, – сказала я холодно. – Но будь любезен, хотя бы смени рубашку. Эта безнадежно испорчена. Говорила же тебе заказать еще дюжину до отъезда из Англии. Ты настоящий дикарь…
На этих словах Эмерсон стремительно удалился. Я, конечно же, последовала за ним.
Рабочие жили в помещении, которое предназначалось для кладовой. Оно находилось недалеко от дома, и мы оборудовали его всем необходимым. Когда мы дошли до места, я поняла, что Эмерсон был прав. Рабочие, конечно, уже знали обо всем знали и вовсю обсуждали происшедшее.
Они смотрели на Эмерсона так, словно увидели привидение. Затем Абдулла, который сидел у костра на корточках, выпрямился во весь свой внушительный рост.
– Значит, вы живы, – сказал он, и по глазам, которые блестели от сдерживаемых чувств, было видно, что его спокойный тон обманчив. – Мы слышали…
– Ложь, – сказал Эмерсон. – Какой-то негодяй бросил в меня камень. Но он едва задел меня.
Он отбросил со лба пышные волнистые пряди, обнажив страшную рану. Красное зарево костра освещало его рослую фигуру. Кровавые пятна на рубашке казались черными. Эмерсон стоял, не двигаясь, подняв смуглую руку ко лбу, и лицо его было исполнено гордого спокойствия, как у статуи фараона. Тени затемнили ямочку на подбородке и заострили очертания твердого рта.
Когда они осмотрели его, он опустил руку, и черные пряди вернулись на прежнее место.
– Духи мертвых не швыряются камнями, – сказал он. – Кто в Гурнехе ненавидит меня так, что желает моей смерти?
Мужчины закивали и обменялись многозначительными взглядами. Ему ответил Абдулла, в глазах его засверкали искорки, и от этого суровое бородатое лицо смягчилось.
– Эмерсон, в Гурнехе и за его пределами найдется немало людей, которые ненавидят вас лютой ненавистью. Преступник, которого признали виновным, ненавидит судью, а наказанный ребенок обижается на строгого отца.
– Но вы не преступники и не дети, – ответил Эмерсон. – Вы – мои друзья. Я пришел к вам, чтобы рассказать, что произошло. Аллах имессикум биль-хейр[14].
Конечно, если бы я и правда хотела, чтобы Эмерсон оставался в постели, я бы так или иначе настояла на своем. Однако он, судя по всему, чувствовал себя до неприличия превосходно и на следующее утро вскочил с постели с фанфаронством д'Артаньяна, собравшегося штурмовать Ла-Рошель. С презрением отвергнув мою помощь, он прикрепил ко лбу огромный квадратный кусок пластыря, как будто ему претило скрывать свое увечье.
Я была им недовольна. Его разговор с рабочими прошел столь бурно, что вызвал во мне не менее бурные чувства; но, когда я выразила их Эмерсону, он сказал, что у него болит голова. Это бесспорно разумная причина, но все же я была задета.
Естественно, я скрыла свои чувства с присущим мне достоинством, а когда мы отправились в Долину, и вовсе воспрянула духом. Стояло великолепное утро, обычное для Верхнего Египта. Восходящий диск солнца величественно поднимался над восточными горами, и его золотые лучи, казалось, обнимали нас ласковыми руками, как бог Атон обнимал божественного монарха, своего сына.
И все же дню, который начался столь безмятежно, суждено было принести с собой одни несчастья. Только мы добрались до гробницы, как тут же столкнулись лицом к лицу с имамом. Потрясая длинным посохом, он разразился пламенной речью, угрожал нам смертью и всяческими карами и указывал на заклеенный пластырем лоб Эмерсона как на очередное свидетельство фараонова проклятия.
Эмерсон этого никогда не признает, но я убеждена, что его забавляют подобные стычки. Он скрестил руки на груди и принял скучающе-любезный вид. Разок даже зевнул. Его противник все говорил и говорил, не встречая отпора, пока в конце концов не произошло неизбежное. Слушатели тоже начали проявлять признаки скуки, поскольку имам начал повторяться и долгожданный диспут обернулся монологом. Наконец, как случается даже с самым ярым фанатиком, проклятия иссякли и у имама. Когда он замолк, Эмерсон еще немного помедлил и выжидающе склонил голову. После чего вежливо сказал:
– Вы закончили? Ваше святейшество, благодарю вас за интерес к нашей работе, – и, аккуратно обогнув разгневанного священнослужителя, спустился в гробницу.
Не прошло и часа, как случилось очередное происшествие. Услышав доносящиеся из гробницы крики, я пошла посмотреть, что стряслось, и обнаружила там Карла и мистера Милвертона, которые стояли друг напротив друга с весьма воинственным видом. Милвертон расставил ноги и вскинул кулаки; Карл сопротивлялся удерживающему его Эмерсону и требовал, чтобы его отпустили и позволили отплатить за оскорбление. Судя по распухшей челюсти Карла, словесной перепалкой дело не ограничилось.
– Он оскорбил мисс Мэри, – крикнул Милвертон, сохраняя боксерскую стойку.
Карл разразился пламенной тирадой на немецком. Нет, он не оскорблял девушку; это Милвертон ее оскорбил, а когда Карл возмутился, Милвертон дал ему в челюсть.
Обычно бледное лицо Милвертона налилось краской, и драка бы возобновилась, если бы Эмерсон не сжал железной рукой бицепс одного юноши и не удержал другого за воротник.
– Какая нелепость! – Мэри, которая до этого тихо стояла в стороне, вышла вперед.
Ее щеки порозовели, а глаза блестели. Она была удивительно хороша в эту минуту, и на мгновение все мужчины, включая моего мужа, прекратили спор и застыли, глядя на нее в нескрываемом восхищении.
– Никто меня не оскорблял, – заявила она. – Я ценю ваше стремление защитить меня. Но вы оба ведете себя ужасно глупо, и я требую, чтобы вы немедленно пожали друг другу руки и помирились, как порядочные люди.
Эта речь, сопровождаемая томным взором из-под густых черных ресниц, которым Милвертон с Карлом были награждены в равной степени, не слишком посодействовала их сближению, но заставила предпринять пусть неискреннюю, но все же попытку к примирению. Они сухо соприкоснулись кончиками пальцев. Мэри улыбнулась. Эмерсон всплеснул руками. Я вернулась к мусорной куче.
После полудня Эмерсон присоединился ко мне.
– Как продвигается работа? – добродушно спросил он, обмахиваясь шляпой.
Мы тихо разговаривали о том о сем, когда Эмерсон отвел взгляд, и его лицо приняло такое выражение, что я в испуге обернулась.
К нам приближался фантастического вида кортеж. Во главе его шли шестеро мужчин; они несли на своих согбенных плечах два длинных шеста, на которых в свою очередь балансировала конструкция, по форме напоминавшая короб, плотно закрытый со всех сторон занавесками. Она сильно раскачивалась из стороны в сторону, и носильщики пошатывались под ее явно немалым весом. Беспорядочная толпа туземцев в тюрбанах и длинных халатах сопровождала это удивительное шествие.
Не без труда процессия добралась до места, где мы стояли и смотрели на нее во все глаза. За паланкином я увидела человека в европейской одежде. Шляпа была плотно надвинута на лоб, но несколько выбившихся рыжих прядей позволяли опознать личность, которую он, очевидно, не стремился обнаружить.
Тяжело дыша и обливаясь потом, носильщики остановились и опустили носилки. К несчастью, поскольку двигались они вразлад, паланкин накренился и исторг из себя на землю крупную фигуру, где она распласталась со страдальческими криками. Я уже догадалась, кто находился в этой странной конструкции. Только один человек в Луксоре решился бы путешествовать таким способом.
На мадам Беренджериа был льняной балахон – грубая копия изящных платьев с драпировкой, которые носили высокородные египтянки во времена фараонов. Вследствие падения ее туалет претерпел некоторые изменения, так что нашему взору предстало воистину ужасающее количество жирной белой плоти. Черный парик, окруженный облаком мошек, сполз мадам на глаза.
Эмерсон стоял, упершись руками в бока, и смотрел сверху вниз на извивающуюся фигуру мадам.
– Помогите же ей встать, О'Коннелл, – сказал он. – А если хотите избежать отвратительной сцены, засуньте ее обратно в эту штуковину и увезите прочь.
– Мистер О'Коннелл не имеет ни малейшего желания предотвращать скандалы, – сказала я. – Он их провоцирует.
Мой ехидный комментарий привел молодого человека в чувство. Он улыбнулся и заломил шляпу, что придало ему весьма бравурный вид.
– Вы несправедливы, миссис Эмерсон. Кто-нибудь, помогите мне. Один я не справлюсь, это уж точно.
Носильщики с проклятьями рухнули на землю, тяжело дыша. Было ясно, что помощи мы от них не дождемся. Я поняла, что Эмерсон не намерен прикасаться к распростертому перед ним телу – справедливости ради, я не могла поставить ему это в вину, – и присоединилась к мистеру О'Коннеллу, который пытался поднять мадам Беренджериа на ноги. Нам это удалось, но в результате я, кажется, потянула себе спину.
На переполох из гробницы вышли остальные. Я отчетливо слышала, как Мэри произнесла слово, которое не ожидала когда-нибудь услышать из уст благовоспитанной английской девушки.
– Мама, боже, что ты здесь делаешь? Тебе не следовало приезжать. Тут жарко, ты устала…
– Мне был голос. – Мадам Беренджериа сбросила руку дочери, которую та положила ей на плечо. – Мне велено было прийти. Я должна передать предостережение. Дитя мое, тебе не место здесь!
– Проклятье, – сказал Эмерсон. – Быстрее, Амелия, зажми ей рот!
Конечно, я не сделала ничего подобного. Было уже поздно. Глазеющие туристы, туземцы, которые сопровождали паланкин, – все замерли в ожидании. Со своей неподражаемой интонацией мадам продолжала:
– Я предавалась благочестивым мыслям перед алтарем Амона и Сераписа, повелителя подземного царства, когда мне случилось предзнаменование. Опасность! Беда! Я должна была любой ценой прийти сюда и предупредить тех, кто оскверняет могилу. Материнское сердце придало бедной женщине сил броситься на помощь своему чаду…
– Мама! – Мэри топнула ногой. Так, вероятно, выглядела Клеопатра во время противостояния с Цезарем – если возможно представить себе Клеопатру в кофточке и прогулочной юбке, со слезами стыда на глазах.
Мадам Беренджериа замолчала, но лишь потому, что сказала все, что хотела. Ее злобный маленький рот сжался в самодовольной усмешке.
– Прости меня, мама, – сказала Мэри, – я не хотела дерзить, но…
– Я прощаю тебя, – сказала мадам.
– …Но тебе не следует так говорить. Ты должна тотчас вернуться домой.
Один из носильщиков понимал по-английски. Он застонал и умоляюще обратился к Мэри на арабском. Смысл его речи, несмотря на витиеватые проклятия и причитания, был вполне ясен. Они с товарищами надорвали себе спины и не в состоянии нести мадам дальше.
Эмерсон нашел выход из этого затруднительного положения путем угроз и подкупа. Когда цена достигла удовлетворительной отметки, выяснилось, что спины носильщиков в полном порядке. Долго не церемонясь, мы затолкали мадам Беренджериа в паланкин, сопротивляясь ее попыткам обнять Эмерсона, которого она нежно звала Рамсесом Великим, возлюбленным супругом. С жалобным стоном носильщики взялись за носилки, когда из-за занавесок вновь вынырнула всклокоченная голова. Мадам со всей силы ткнула ближайшего носильщика.
– К дому лорда Баскервиля, – сказала она.
– Нет, мама! – воскликнула Мэри. – Леди Баскервиль не желает… Неприлично будет явиться к ней без приглашения.
– Доброе дело не нуждается в приглашении, – последовал ответ. – Я направляюсь туда, чтобы набросить свой охранительный покров на запятнанный кровью дом. Молитвой и благочестивым служением я отведу опасность.
Внезапно оставив возвышенный тон, она добавила:
– Я взяла твои вещи, Мэри. Можешь не заезжать в Луксор.
– Ты хочешь… хочешь сказать, что намерена остаться? – У Мэри перехватило дыхание. – Мама, это невозможно…
– Я ни за что не останусь ночевать в доме, где меня чуть не убили в собственной постели.
– Почему бы вам не отвести опасность благочестивым служением и молитвой? – осведомилась я.
Мадам Беренджериа смерила меня гневным взглядом.
– Вы не хозяйка в Баскервиль-хаусе. Пусть ее светлость откажет мне, если на то пошло.
Она снова ткнула носильщика.
– Трогай, ну же! В Баскервиль-хаус.
– Может, оно и к лучшему, – шепнула я Эмерсону. – Если она будет жить в доме, мы хотя бы сможем за ней приглядывать.
– Ужасная идея, – сказал Эмерсон. – Брось, Амелия. Я не думаю, что леди Баскервиль…
– Сам попробуй ее остановить. Не знаю как – только если вооружишься веревкой и кляпом. Но если тебе угодно…
– Тьфу ты! – Эмерсон скрестил руки на груди. – Ладно, я умываю руки.
Мэри, сгорая от стыда, также устранилась от дискуссии. Мадам поняла, что одержала победу, и ее лицо расплылось в жабьей усмешке. Процессия тронулась в путь, оставив мистера О'Коннелла, как выброшенного на берег китенка.
Эмерсон набрал в грудь воздуха и повернулся к молодому человеку, но Мэри его опередила:
– Как вам не стыдно, Кевин? Зачем вы ей потакаете?
– Дорогая моя, я всячески пытался ей воспрепятствовать, истинная правда. Но что мне оставалось – не мог же я бросить ее одну? Вы ведь верите мне, Мэри?
Он попытался взять ее за руку. Мэри отдернула ее с несказанным презрением. В глазах у нее блестели горькие слезы. Она быстро отвернулась и направилась обратно в гробницу.
Веснушчатое лицо мистера О'Kоннелла помрачнело. На лицах Милвертона и Карла появилось одинаковое самодовольное выражение, и они радостно устремились вслед за Мэри.
Мистер О'Коннелл встретился со мной взглядом. Он пожал плечами и попытался выдавить улыбку.
– Избавьте меня от ваших комментариев, миссис Эмерсон. Не сомневайтесь, скоро я буду прощен.
– Если хоть одно слово об этом инциденте попадет в газеты… – начала я.
– Но как вы прикажете мне поступить? – Небесно-голубые глаза О'Коннелла расширились. – К вечеру все журналисты в Луксоре будут знать о случившемся, если еще не знают. Я лишусь места, если позволю личным чувствам помешать мне исполнить свой долг перед читателями.
– Вам лучше уйти, – сказала я, заметив, что Эмерсон переступает с ноги на ногу и пыхтит, как бык перед броском.
Мистер О'Коннелл одарил меня широкой улыбкой. С помощью мистера Вандергельта мне удалось оттащить мужа. После некоторых размышлений он мрачно сказал:
– Вандергельт, я думаю все же принять ваше предложение – правда, защищать вы будете не наших дам, а меня от них.
– Безмерно этому рад, – тут же отозвался американец.
Вернувшись к мусорной куче, я обнаружила, что мистер О'Коннелл ретировался. Я снова принялась за свою однообразную работу, методично просеивая камни и щебень и обдумывая мысль, которая пришла мне в голову во время разговора с молодым журналистом. Было ясно, что ради очередного материала он охотно подвергнет себя физическому насилию, а Эмерсон, если дать ему повод, рано или поздно доставит ему такое удовольствие. Раз мы не можем избавиться от назойливого внимания, почему бы нам не извлечь из него пользу и не направить его в желаемое русло, предоставив мистеру О'Коннеллу исключительные права на материал о нашей экспедиции? Дабы сохранить свое привилегированное положение, ему придется подчиняться нашим пожеланиям и перестать поддразнивать моего вспыльчивого супруга.
Чем больше я размышляла над этой затеей, тем больше она мне нравилась. Мне захотелось тотчас обсудить ее с Эмерсоном, но, поскольку он имеет обыкновение встречать все мои предложения в штыки, я решила подождать, пока он несколько остынет после недавней встречи с мадам Беренджериа.
Днем произошло еще одно тревожное событие – в коридоре обвалились потолочные перекрытия, едва не задев одного из рабочих. Грохот и облако пыли, поднявшееся с лестницы, вызвали оживление среди зевак и побудили меня немедленно броситься к месту происшествия. Я с трудом разглядела Эмерсона, который в пыльном тумане был похож на дьявола из рождественской пантомимы, – он вытирал лицо рукавом и бранился на чем свет стоит.
– По мере продвижения нам придется ставить подпоры для стен и потолка, – заявил он. – Я видел, что камень в плохом состоянии, но надеялся, что внутри гробницы он будет крепче. К несчастью, оказалось наоборот. Абдулла, пошли Дауда с братом за досками и гвоздями. Проклятье, это еще больше замедлит работу.
– Но это необходимо, – сказала я. – Сейчас любое серьезное происшествие окончательно убедит рабочих, что над нами висит проклятие.
– Я очень тронут твоим участием, – прорычал Эмерсон. – И вообще, что ты тут забыла? Возвращайся к работе.
Было ясно, что сейчас не лучшее время обсуждать мое предложение относительно мистера О'Коннелла.
Никто не может обвинить меня в том, что я отношусь к мужу со слепым обожанием. Я полностью осознаю многочисленные недостатки Эмерсона. Однако было понятно, что на этот раз его гнев – не что иное, как проявление той же почти нечеловеческой силы духа, которая побуждала наших людей работать, стиснув зубы. Недобрые предсказания мадам Беренджериа и случившийся вслед за ними обвал лишь усилили всеобщее беспокойство, которому и так поспособствовали ужасные события, произошедшие накануне. Если бы у руля стоял не столь волевой человек, как мой муж, рабочие в тот же день побросали бы инструменты.
К сожалению, строгая властность Эмерсона соединяется с высокомерием, которым он отличается в семейных делах. Любая другая, не столь понимающая женщина не потерпела бы его ни минуты. Я мирилась с его капризами только потому, что тоже хотела, чтобы работа продвигалась.
Эмерсон отпустил изможденных людей только поздним вечером. Утомленная процессия поплелась домой по скалистой тропинке. Я пыталась убедить Мэри поехать в объезд на осле, но она настояла на том, чтобы сопровождать нас, и, разумеется, оба молодых человека, как овечки, послушно отправились за ней. Вандергельт отбыл раньше, заверив нас, что поедет к леди Баскервиль после того, как заберет багаж из отеля.
Мне по-прежнему импонировала мысль использовать мистера О'Коннелла в наших целях, но пока я не собиралась делиться своими планами с Эмерсоном. Сунув руки в карманы и понурив голову, он в мрачном молчании брел вперед. В довершение прочих напастей нас ждала зловещая находка в конце рабочего дня. Работники расчистили почти десять метров коридора и обнаружили изображение царской особы – вероятно, владельца гробницы; но увы, голова изображения была чудовищным образом изуродована, а начертанное над ней имя фараона почти стерто. Это доказательство осквернения гробницы опечалило всех нас. Неужели мы вынесем горы камней и обнаружим лишь пустой саркофаг?
Одна эта мысль могла служить основанием для угрюмого молчания, которое хранил мой муж. Перспектива столкнуться с мадам Беренджериа и леди Баскервиль – а она, вне сомнения, будет пребывать не в самом хорошем расположении духа, – повергала его в еще большее уныние.
Если Мэри и была обеспокоена предстоящей неловкой встречей, она никак этого не показывала. Долгий рабочий день она перенесла куда лучше, чем я могла предположить, судя по ее хрупкой внешности. Поскольку Эмерсон никуда не торопился, Мэри вместе с молодыми людьми обогнала нас. До меня доносилась ее веселая болтовня и смех. Я заметила, что она приняла предложенную Карлом руку и обращается в основном к нему. Милвертон, который шел по другую сторону, тщетно пытался привлечь ее внимание. Через некоторое время Милвертон остановился и пропустил вперед остальных. Когда мы с Эмерсоном поравнялись с ним, он с отчаянием глядел вслед стройной фигурке.
Эмерсон побрел дальше, ни разу не взглянув на безутешного юношу, но мне показалось неправильным оставить без внимания столь явные признаки душевного расстройства. Я позволила мужу уйти вперед и, взяв Милвертона под руку, попросила его о помощи. Я не считаю зазорным прибегать к уловкам и изображать женскую слабость, если того требуют обстоятельства.
Милвертон повел себя как джентльмен. Некоторое время мы шли молча, но вскоре, как я и ожидала, его израненному сердцу понадобилось излить свою печаль.
– Что она в нем нашла? – не выдержал он. – Педантичный, прижимистый простак.
Я чуть не рассмеялась от этого обличительного перечня чужих несовершенств, приправленного аллитерацией. Но вместо этого вздохнула и покачала головой.
– Боюсь, она бессердечная кокетка, мистер Милвертон.
– Не могу с вами согласиться, – с жаром ответил он. – Она – ангел.
– Ангельски красива, – любезно отозвалась я.
– О да, несомненно! Знаете, она напоминает мне одну египетскую царицу, как же ее…
– Нефертити?
– Да, точно. А ее фигура… Посмотрите, какая у нее грациозная походка.
Это оказалось непросто, поскольку уже почти стемнело, и от сгущающихся теней мне стало не по себе. Тропа и при свете дня была труднопроходимой, а спускаться в темноте по камням будет совсем небезопасно. К тому же нашим недругам легко спрятаться под покровом сумерек. Оставалось надеяться, что упрямство Эмерсона не повлечет за собой несчастный случай или того хуже. Я сильнее оперлась на руку Милвертона и ускорила шаг. Мы отстали, и Эмерсон, который ушел вперед, казался размытой тенью на фоне зарождающихся звезд.
Милвертон то воспевал достоинства Мэри, то осыпал ее упреками. Стараясь не поддаваться дурным предчувствиям, я попыталась заставить его трезво взглянуть на положение вещей.
– Может, она сомневается в ваших намерениях, мистер Милвертон. Они, надеюсь, приличествуют добропорядочному джентльмену?
– Вы раните меня в самое сердце, миссис Эмерсон! – воскликнул молодой человек. – Мои чувства столь глубоки, столь почтительны…
– Тогда почему бы вам не выразить их предмету вашего поклонения? Вы делали ей предложение?
Милвертон вздохнул.
– Как я могу? Разве мне есть что ей предложить, в моем-то положении…
Внезапно он поперхнулся и осекся на полуслове.
Я охотно поверю, что у меня у самой на секунду перехватило дыхание, когда я поняла значимость этой предательской паузы. Если бы Милвертон таким образом закончил фразу или позволил ей оборваться на горькой нерешительной ноте, я бы решила, что он имеет в виду свое положение в обществе, юность и отсутствие постоянного дохода. Но мои детективные инстинкты – результат природной склонности и весьма изрядного опыта – немедленно подсказали мне истинное значение этого приступа удушья. Благодатный покров темноты и вскружившее голову женское участие усыпили его бдительность – Милвертон чуть не признался!
Обостренный детективный инстинкт беспощадно подавляет добрые чувства. Мне совестно признаться, что мои последующие слова были продиктованы не сочувствием, а тактической хитростью. Я твердо вознамерилась усыпить бдительность Милвертона и выудить из него признание.
– Ваше положение не из легких, – сказала я, – но я уверена, что Мэри не оставит вас, если любит. Так поступила бы любая женщина.
– Правда? И вы?
Не успела я ответить, как он повернулся и схватил меня за плечи.
Должна признаться, что тут мне стало не по себе, и мой детективный пыл слегка поутих. Вокруг царила кромешная тьма, высокая фигура Милвертона нависла надо мной, как привидение: казалось, он утратил человеческий облик. Я чувствовала горячее дыхание, его пальцы больно впивались в кожу. Возможно, я несколько переоценила свои силы.
Я не успела совершить какую-нибудь глупость – позвать на помощь или ударить мистера Милвертона зонтиком, – поскольку в этот момент темноту пронзил серебристый свет. Луна, почти полная, взошла над скалами. Я забыла, что это явление неизбежно: облака в Луксоре редки. В южных краях лунный свет столь чист и прозрачен, что в его лучах можно читать книгу – хотя кому придет в голову обратить свои глаза к стерильной печатной странице, когда перед ним открывается волшебный серебристый пейзаж, испещренный тенями? Лунный свет в древних Фивах! Неудивительно, что эта тема то и дело появляется на страницах литературных шедевров!
Мое слабое перо, движимое умом, более склонным к холодным рассуждениям, нежели к поэзии, хотя и не совсем равнодушным к ее влиянию… Итак, мое слабое перо не смеет соперничать с излияниями более одаренных писателей. Как бы то ни было, свет дал мне возможность рассмотреть лицо мистера Милвертона: будучи в крайнем возбуждении, он приблизился ко мне почти вплотную. К своему великому облегчению, в его приятных чертах я разглядела лишь волнение и беспокойство и ни следа помешательства, которое боялась там увидеть.
Тот же свет позволил Милвертону рассмотреть мое лицо, на котором, должно быть, проступили следы тревоги. Он тут же ослабил хватку.
– Простите меня. Я… я не в себе, миссис Эмерсон, определенно не в себе. В последние несколько недель со мной творится неладное. Я этого больше не вынесу. Я должен все рассказать. Могу я вам признаться? Могу ли довериться?
– Безусловно! – воскликнула я.
Молодой человек глубоко вздохнул и, расправив плечи, выпрямился в полный рост. Он приоткрыл рот…
И в это самое мгновение протяжный вопль эхом прокатился по каменной пустоши. На секунду я решила, что это мистер Милвертон завыл как оборотень. Но он был ошарашен не меньше моего. Я тут же сообразила, что из-за акустических особенностей этой местности звук, источник которого находился на некотором расстоянии, казался удивительно близким. Луна полностью взошла, и, когда я огляделась в поисках источника душераздирающего крика, моим глазам открылась тревожная картина.
Эмерсон бежал, перепрыгивая через валуны и пролетая над расщелинами. За ним клубилось облако серебристой пыли, и нужно сказать, что страшные вопли моего мужа в сочетании с такого рода эктоплазмическим сопровождением могли вселить ужас в любое суеверное сердце.
Он мчался в нашу сторону, но наискосок от тропы. Размахивая зонтиком, я бросилась ему наперерез.
Поскольку я правильно рассчитала точку пересечения наших траекторий, мне удалось его перехватить. Я знала, с кем имею дело, поэтому не стала тратить время – вместо того чтобы тронуть его за плечо или дернуть за рукав, я бросилась на него всем телом, и мы кубарем покатились по земле. Эмерсон, как и ожидалось, оказался повержен.
Когда он перевел дух, залитый лунным светом ландшафт вновь откликнулся эхом на его бурные крики, правда, на этот раз они представляли собой поток отборной брани и почти всецело были направлены в мой адрес. Присев на удобный валун, я ждала, пока Эмерсон угомонится.
– Это уже слишком, – заметил он, приняв сидячее положение. – Мало того что на меня точат зубы все религиозные фанатики и злобные безумцы Луксора, так еще и собственная жена чинит мне препятствия. Я гнался за ним, Амелия, – и почти догнал! Если бы не ты, я бы поймал негодяя.
– Уверяю тебя, что нет, – сказала я. – Его давно след простыл. Он наверняка скрылся за камнями, пока ты выл и метался в разные стороны. Кто это был?
– Думаю, Хабиб, – ответил Эмерсон. – Я мельком видел тюрбан и развевающийся халат. Проклятье, Амелия, я же почти…
– А я почти узнала тайну мистера Милвертона, – сказала я с изрядной досадой. – Он уже готов был сознаться в преступлении. Прошу тебя, научись сдерживать свою юношескую joie de vivre[15], которая побуждает тебя действовать прежде…
– Кто бы говорил! – закричал Эмерсон. – Joie de vivre – слишком мягкое выражение для неисправимой самонадеянности, которая побуждает тебя строить из себя…
Прежде чем он успел закончить свое оскорбительное замечание, к нам подоспели остальные участники экспедиции. Последовали взволнованные вопросы и объяснения. Затем мы снова двинулись в путь, поскольку Эмерсон с неохотой признал, что бессмысленно гнаться за тем, кого давным-давно след простыл. Он потер ногу и, театрально хромая, возглавил процессию.
И снова я оказалась рядом с мистером Милвертоном. Он предложил мне руку, и я увидела, что он с трудом пытается подавить улыбку.
– До меня долетели обрывки вашего разговора, – начал он.
Я попыталась вспомнить, что именно сказала Эмерсону. Мы точно говорили про признание. Но, когда Милвертон продолжил, я с облегчением поняла, что этой реплики он не слышал.
– Не сочтите за грубость, миссис Эмерсон, но я нахожу ваши отношения с профессором весьма любопытными. Неужели обязательно было сбивать его с ног?
– Конечно. Когда Эмерсон в ярости, его можно остановить лишь грубой силой. Если бы я на него не набросилась, он бы бежал до тех пор, пока не сорвался с утеса или не застрял в расщелине.
– Понимаю. Но мне показалось, что он… гм… не слишком признателен вам за заботу о его благополучии.
– Такие уж у него манеры, – сказала я.
Эмерсон, который по-прежнему слишком старательно и крайне неубедительно изображал хромоту, ушел недалеко, но я и не думала понижать голос.
– Как и все англичане, он не любит выражать свои истинные чувства на людях. Но, уверяю вас, за закрытыми дверями он самый ласковый и нежный…
Этого Эмерсон стерпеть не мог, поэтому обернулся и завопил:
– Эй, там, поторопитесь – ползете как черепахи!
Итак, крайне раздосадованная, я оставила всякую надежду вернуться к нашему разговору с Милвертоном. После того как мы начали наш крутой и опасный спуск, у нас больше не было возможности побеседовать по душам. На подходе к дому, огоньки которого виднелись через кроны пальм, нас встретил мистер Вандергельт: он начал беспокоиться, что мы задерживаемся, и решил отправиться на поиски.
Когда мы зашли во двор, Милвертон поймал меня за руку.
– Вы говорили искренне? – прошептал он. – Когда заверили меня…
Из еле тлевших угольков надежды разгоралось счастливое пламя.
– Не сомневайтесь, – прошептала я в ответ, – я говорила со всей искренностью.
– Амелия, чего вы там шепчетесь? – проворчал Эмерсон. – Поторопись, будь любезна.
Я обхватила ручку зонтика и еле сдержалась, чтобы не ударить его.
– Иду, – ответила я. – Не жди меня.
Мы уже подошли к двери, когда голос прошептал мне в ухо:
– В полночь на галерее.
Как только мы оказались в доме, Эмерсон бросился в нашу комнату так стремительно, словно за ним гнались демоны, – хотя, справедливости ради, отдаленное эхо громогласного голоса, который мог принадлежать единственно мадам Беренджериа, оправдывало его поспешность. Когда я зашла в комнату, Эмерсон стал причитать и морщиться, после чего продемонстрировал ссадины и царапины и вменил мне в вину, что я явилась тому причиной.
Я не обратила внимания на его капризы.
– Эмерсон! – горячо воскликнула я. – Никогда не угадаешь, что произошло. Несмотря на твою глупую выходку…
Эмерсон запротестовал. Я продолжила, повысив голос:
– Мне удалось завоевать доверие мистера Милвертона. Он хочет признаться!
– Нельзя ли орать погромче? – сказал Эмерсон. – Еще не все в доме тебя слышали.
Несмотря на грубую форму, упрек был справедлив. Я понизила голос до шепота:
– Он сам не свой, Эмерсон. Уверена, убийство было непреднамеренным – ему пришлось.
– Гм. – Встав на половик, Эмерсон стянул рубашку и начал тереть себя губкой. – Что именно он сказал?
– Ты так спокоен! – воскликнула я.
Я отобрала у него губку и принялась смывать с его спины пыль и песок.
– Он не успел ничего толком рассказать. Все впереди. Я встречаюсь с ним в полночь на…
– Да ты с ума сошла, – сказал Эмерсон.
Его голос, однако, звучал спокойнее, а на прикосновения губки, скользящей по твердой мускулистой спине, Эмерсон отозвался нелепым довольным мурлыканием.
– Моя дорогая Пибоди, неужели ты и правда считаешь, что я отпущу тебя посреди ночи на встречу с убийцей?
– Я все продумала, – сказала я, сменив губку на полотенце. – Ты спрячешься неподалеку.
– Нет уж, – сказал Эмерсон, забрал у меня полотенце и быстро закончил вытираться. – Я проведу ночь в гробнице, а ты запрешься в комнате и никуда не пойдешь.
– В смысле?
– Мы почти дошли до конца прохода. Через день-два должны все очистить. Пара воришек при желании прокопают туннель за несколько часов.
Я не спросила, откуда ему известно, что конец коридора близок. В своей профессии Эмерсон является величайшим археологом нашего столетия (да впрочем, и всех остальных). Обычную степень мужской бестолковости он проявляет исключительно в бытовых вопросах.
– Но ведь ее караулят наши люди? – спросила я.
– Два человека, которые сейчас в таком взвинченном состоянии, что готовы броситься наутек от воя шакала. Случись что, вдвоем им не справиться. Гурнехцы уже нападали на археологов.
– И ты решил стать одной из жертв?
– Они не посмеют напасть на англичанина, – торжественно сказал Эмерсон.
– Ха! Я знаю, почему ты хочешь нас покинуть. Ты боишься мадам Беренджериа.
– Чепуха. – Эмерсон натянуто засмеялся. – Не будем спорить, Пибоди. Почему бы тебе не избавиться от пыльного костюма? В нем, должно быть, жарко и неудобно.
Он протянул ко мне руки, но я увернулась.
– Оставь свои глупости, Эмерсон. И, пожалуйста, оденься. Если ты думаешь, что твое мускулистое тело заставит меня позабыть о чувстве долга…
В этот раз меня прервал не Эмерсон, хотя вид, с которым он ко мне направлялся, указывал на подобные намерения. Стук в дверь заставил его поспешно надеть брюки; нам сообщили, что нас ждет леди Баскервиль.
Когда я умылась и переоделась, все уже собрались в гостиной. Обстановка не располагала к приятным разговорам, а скорее напоминала военный совет. Я обрадовалась, заметив, что мадам Беренджериа пребывает в полуобморочном состоянии; окутавший ее сильный аромат бренди меня нисколько не удивил. Она что-то сонно пробормотала Эмерсону, но в целом была не способна ни говорить, ни шевелиться.
Теперь, когда Эмерсону больше не нужно было опасаться мадам Беренджериа, он выразил свои намерения и соображения со свойственной ему решительностью. Леди Баскервиль тревожно вскрикнула:
– Нет, Рэдклифф, тебе ни в коем случае нельзя рисковать собой! Пусть вандалы разграбят всю гробницу, лишь бы ни один волос не упал с твоей головы.
От этого глупейшего замечания, за которое я получила бы резкую отповедь, на лице Эмерсона проступило глуповатое довольство. Он погладил белую руку, вцепившуюся ему в рукав.
– Это совсем не опасно, уверяю вас.
– Тут вы, скорее всего, правы, – сказал Вандергельт, который был не в восторге от порыва леди Баскервиль. – Как бы там ни было, поеду-ка я с вами, профессор. Два шестизарядных револьвера лучше, чем один, а прикрыть тыл друг дружке – дело святое.
Однако на его предложение леди Баскервиль отозвалась с еще большим волнением. Неужели они оставят ее на милость бесплотной тени, которая уже убила одного человека и чуть не лишила жизни Эмерсона? Вандергельт, к которому она теперь прижималась, оказался так же падок на эти нелепые кривляния, как и мой муж.
– Пожалуй, леди Баскервиль права, – сказал он обеспокоенным голосом. – Нельзя оставлять дам без защиты.
Карл и Милвертон тут же предложили свои услуги. В конце концов было решено, что Эмерсон с Карлом отправятся охранять гробницу. Эмерсону так не терпелось добраться до гробницы, что он не стал дожидаться ужина; ему с Карлом приготовили корзину со снедью, и они собрались в путь. Хотя Эмерсон всячески избегал меня, я улучила минутку и отвела его в сторону.
– Эмерсон, я непременно должна поговорить с мистером Милвертоном, пока его терзает совесть. К завтрашнему дню он может и передумать.
– Амелия, нет ни малейших признаков, что Милвертон намерен признаться. Либо тебя поджидает ловушка – и тогда попасться в нее будет верхом глупости, – либо, что вероятнее, это плод твоего безудержного воображения. И в том, и в другом случае я запрещаю тебе сегодня ночью покидать дом.
Меня глубоко поразил его серьезный спокойный тон. Я бы, конечно, нашла, что ответить, если бы Эмерсон внезапно не заключил меня в объятья и не прижал к себе, не обращая внимания на Мэри, которая как раз проходила через дворик к себе в комнату.
– Раз в жизни, Пибоди, сделай, как я прошу. Если с тобой что-нибудь случится, я тебя убью!
Обняв меня на прощание так крепко, что у меня перехватило дух, он удалился. Через мгновение я услышала, как он крикнул Карлу поторопиться.
Я прислонилась к стене, потирая сдавленные ребра и пытаясь совладать со своими чувствами после столь нежного прощания. Кто-то осторожно тронул меня за плечо – рядом стояла Мэри.
– Не беспокойтесь за него, миссис Эмерсон. Карл его защитит – он предан профессору.
– Я нисколько не беспокоюсь, благодарю вас.
Я украдкой прижала к лицу носовой платок.
– Боже мой, я вся в испарине. Здесь так жарко.
Девушка обняла меня.
– Ужасно жарко, – согласилась она. – Пойдемте же, вернемся в гостиную.
Это был на редкость неприятный вечер. Леди Баскервиль направила свои неотразимые чары на мистера Вандергельта. Милвертон был молчалив и задумчив и избегал моего взгляда. Хотя мадам Беренджериа переместили в спальню, казалось, что ее присутствие по-прежнему витает над нами грозной приземистой тенью. Но хуже всего была мысль, что Эмерсон сейчас дежурит в гробнице и подвергается опасности – как мы успели убедиться, смертельной. От этой мысли кусок не лез в горло, и беседа текла вяло. Если единственным врагом Эмерсона был злодей Хабиб (во что верилось с трудом), у него имелось два мотива для нападения: жадность и месть.
Мы рано разошлись. Было всего десять, когда я, подоткнув москитную сетку, легла в постель. Я была так обеспокоена опасностью, которая грозила моему мужу, что почти уговорила себя подчиниться его последнему указанию. Уснуть, однако, не получалось. Я смотрела на причудливую лунную дорожку, скользящую по полу, и через какое-то время ее притяжение стало неумолимым, словно очарование дороги, ведущей в неведомые края. Я должна была следовать за ней.
Я встала. Осторожно открыла дверь.
Торжественную тишину нарушали лишь стрекотание ночных насекомых да заунывный вой шакалов далеко в горах. Дом погрузился в сон. Я ждала, и вскоре по двору беззвучно прошла темная мужская фигура. После смерти Хасана Эмерсон отрядил нести караул одного из наших рабочих.
Я направлялась в противоположную сторону, поэтому это обстоятельство меня нисколько не обескуражило. Я тихонько прикрыла дверь и оделась. Еще раз выглянув за дверь, я убедилась, что в доме тихо, а караульный по-прежнему во дворе. Затем подошла к окну.
Поставив колено на подоконник, я хотела было подтянуть другую ногу, как вдруг передо мной выросла темная масса, а знакомый голос прошептал на арабском:
– Ситт что-нибудь нужно? Ее слуга выполнит ее желание.
Не держись я так крепко за подоконник, непременно полетела бы кубарем обратно в комнату. Придя в себя, я взобралась в оконный проем.
– Ситт нужно вылезти из окна, Абдулла, – ответила я. – Дай мне руку или не мешай.
Высокая начальственная фигура раиса не пошевелилась.
– В темноте обитают ифриты и злоумышленники, – заметил он. – Ситт лучше оставаться в постели.
Я поняла, что дискуссии нам не избежать, поэтому устроилась на подоконнике, свесив ноги.
– Почему ты не пошел с Эмерсоном защищать его?
– Эмерсон оставил меня охранять сокровище, которое для него дороже фараонова золота.
Я сомневалась, что Эмерсон выразился именно таким образом, пусть он и изъясняется на арабском весьма цветисто. Угрызения совести, мучившие меня из-за невыполнения его просьбы, тут же испарились. Он мне не доверял!
– Помоги мне слезть, – сказала я, протягивая ему руки.
Абдулла застонал.
– Ситт-Хаким, прошу, не делайте этого. Эмерсон жестоко покарает меня, если с вами случится беда.
– Как со мной случится беда, если ты меня охраняешь? Тут недалеко, Абдулла. И я хочу, чтобы ты пошел за мной. Постарайся, чтобы тебя не заметили, а когда я подойду к галерее, притаись за деревом или кустом.
Я спрыгнула на землю. Абдулла в отчаянии покачал головой, но он понимал, что не сможет мне помешать. Я кралась между кустов, стараясь избегать залитых лунным светом участков. Я знала, что Абдулла идет следом, но не слышала ни звука. Несмотря на свои размеры, он умел при необходимости ступать бесшумно, как тень.
Завернув за угол, я вышла к галерее. В жутковатом лунном свете ее ярко выкрашенные колонны казались зловещими. В темноте виднелись очертания белых соломенных столов и кресел. Но вокруг не было ни души. Я остановилась и тихо сказала:
– Жди здесь, Абдулла. И ни звука – не вмешивайся, пока я не позову на помощь.
Крадучись, я продолжила свой путь. Эмерсон может сколько угодно обвинять меня в неосторожности, но мне и в голову не пришло бы просто взять и зайти в галерею. Прежде я хотела оценить обстановку, спрятавшись за колонной.
Предположение Эмерсона, что полуночное рандеву являлось исключительно плодом моего воображения, было, конечно, совершенной нелепостью. Однако трезвый рассудок напомнил мне, что у меня нет абсолютной уверенности в том, что Милвертон собирается сознаться в убийстве лорда Баскервиля. Он мог располагать другими, не столь интересными сведениями или же – эта мысль меня совсем огорчала – искал моего участия и лишь хотел поговорить о Мэри. Молодые люди часто тешат себя иллюзиями, что всех на свете заботят их сердечные дела.
Когда я увидела круглый рдеющий огонек сигары на другом конце галереи, по всему телу пробежала дрожь. Я оставила свое укрытие и скользнула к нему поближе.
– Миссис Эмерсон. – Милвертон поднялся и раздавил окурок сигары. – Вы пришли. Да благословит вас Бог.