Милвертон сошел с ума. Такова была моя первая мысль. Раскаяние и чувство вины принимают странные формы; сознание молодого человека не смогло смириться со страшным деянием и убедило его в том, что лорд Баскервиль жив – и что он им (то бишь лордом Баскервилем) и является.
– Рада с вами познакомиться, – сказала я. – Очевидно, известия о вашей смерти сильно преувеличены.
– Прошу вас, не смейтесь надо мной, – простонал Милвертон.
– Я и не думала смеяться.
– Но как же… А, я, кажется, понимаю.
Раздался сдавленный смешок, который больше походил на крик боли.
– Вы, должно быть, считаете меня сумасшедшим, миссис Эмерсон, и у вас есть на то основания. Но я нахожусь в здравом уме – во всяком случае пока, – хотя иногда и близок к безумию. Позвольте мне объясниться.
– Будьте добры, – сказала я с нажимом.
– Я назвался лордом Баскервилем, так как теперь ношу этот титул. Я – племянник покойного лорда и его наследник.
Это объяснение было столь же неожиданным, сколь и моя первоначальная мысль. Даже моему быстрому уму понадобилось несколько мгновений, чтобы свыкнуться с этим фактом и осознать его зловещий смысл.
– Тогда с какой стати вы находитесь здесь под вымышленным именем? – спросила я. – Знал ли лорд Баскервиль – покойный лорд Баскервиль, – кто вы такой? Боже праведный, юноша, неужели вы не понимаете, в какое сомнительное положение себя ставите?
– Конечно, понимаю. Я так горевал после кончины дяди, что не удивлюсь, если от горя моя лихорадка обострилась. Честное слово, если бы не болезнь, я давно бы уехал.
– Но, мистер Милвертон… Как прикажете вас теперь называть?
– Меня зовут Артур. Я почту за честь, если вы будете обращаться ко мне таким образом.
– Что ж, Артур, хорошо, что вам не удалось сбежать. Это было бы равносильно признанию вины. А вы утверждаете, если я правильно вас поняла, что не имеете никакого отношения к смерти дяди.
– Клянусь честью британского аристократа, – раздался из темноты напряженный взволнованный шепот.
Мне не хотелось сомневаться в столь торжественной клятве, но опасения не покидали меня.
– Расскажите все по порядку, – сказала я.
– Мой отец был младшим братом покойного лорда, – начал Артур. – В молодости он впал в немилость у своего строгого родителя из-за какой-то юношеской шалости. Из того, что я слышал, старик обладал прескверным характером, и ему бы следовало жить при пуританах, а не в нынешнем столетии. Следуя наказам Ветхого Завета, он не мешкая отсек соблазнявшую его правую руку и изгнал блудного сына из дому. Мой бедный отец был отправлен в Африку со скромным ежемесячным содержанием, где ему было суждено жить или умереть по милости Фортуны.
– И брат не вступился за него?
Артур на мгновение заколебался.
– Я не стану скрывать, миссис Эмерсон: покойный лорд Баскервиль был целиком на стороне своего жестокого отца. Всего через год после изгнания брата он унаследовал титул и чуть ли не первым делом написал моему родителю, что тому не стоит тратить время и обращаться за помощью, так как из личных убеждений и сыновнего почтения он, как и отец, не намерен иметь с ним ничего общего.
– Какое бессердечие! – сказала я.
– Я вырос с убеждением, что он отъявленный негодяй, – сказал Артур.
Когда я услышала это роковое признание, по телу пробежала дрожь. Неужели юноша не понимает, что с каждым словом все туже затягивает петлю у себя на шее? Неужели он думает, что я сохраню его историю в тайне, или рассчитывает избежать разоблачения другим способом?
Артур продолжал свой рассказ:
– Я слышал, как отец по вечерам призывал на его голову проклятия, когда… Что ж, скажу как есть: когда позволял себе лишнего. К моему прискорбию, со временем это случалось все чаще и чаще. Но, когда отец был самим собой, он был замечательным человеком. Своим обаянием он покорил сердце моей матери, дочери джентльмена из Найроби, и, несмотря на протесты ее родителей, они обвенчались. У матери был собственный небольшой доход, на который мы и жили.
Я знаю, что она любила его беззаветно. Я ни разу не слышал, чтобы с ее губ сорвались жалоба или укор. Но полгода назад, когда он скончался от неизбежных последствий своей пагубной привычки, именно мать убедила меня в том, что моя ненависть к дяде, возможно, несправедлива. И заметьте, ей удалось это сделать без единого упрека в адрес отца…
– Что, полагаю, было совсем не просто, – перебила его я.
Я отчетливо представила себе отца Артура и прониклась глубоким сочувствием к его жене.
Не обратив внимания на мое замечание, Артур продолжал:
– Моя мать также напомнила, что, поскольку лорд Баскервиль не имеет детей, я являюсь его наследником. Он не пытался со мной связаться, даже когда мать, как ей и полагалось, уведомила его о смерти брата. Но мама всегда говорила: несправедливость и равнодушие с его стороны – не повод вести себя недостойным образом. Долг по отношению к семье и самому себе требовал, чтобы я представился человеку, чьим преемником мне суждено стать. Она убедила меня, хотя я ей в этом не признался, потому что к тому времени у меня созрел идиотский наивный план. Уезжая из Кении, я лишь сказал, что намерен искать счастья, зарабатывая на жизнь юношеским увлечением – фотографией. Не сомневаюсь, что она читала о таинственной смерти моего дяди, но ей не могло прийти в голову, что Чарльз Милвертон, о котором пишут газеты, и есть ее злополучный сын.
– Но ваша мать, должно быть, места себе не находит! – воскликнула я. – Она не знает, где вы?
– Она думает, я на пути в Америку, – тихо признался юноша. – Я сказал, что сообщу свой адрес, как только устроюсь.
Я только покачала головой и вздохнула. Нет смысла уговаривать Артура написать матери; правда окажется куда болезненнее, чем любая неопределенность, которую она испытывает сейчас, и, хотя у меня были самые мрачные предчувствия относительно его будущего, сохранялась вероятность, пусть и небольшая, что я ошибаюсь.
– Мой план состоял в том, чтобы представиться дяде под вымышленным именем и заслужить его доверие и уважение, прежде чем открыться, – сказал Артур. – Знаю-знаю, миссис Эмерсон, наивная мысль в духе приключенческого романа. Но она была совершенно безобидной. Клянусь вам, я всего лишь хотел доказать преданностью и упорным трудом, что чего-то стою. Я, конечно же, знал о намерениях дяди провести зиму в Египте – как и большинство тех, кто говорит по-английски. Я отправился в Каир и по прибытии тотчас предложил свои услуги. Мои бумаги…
– Были поддельными? – осведомилась я.
– Не мог же я представить ему настоящие рекомендации! Но те, что я представил, произвели на него впечатление. Лорд Баскервиль нанял меня не раздумывая. Вот как обстояли дела на момент его смерти. Он не знал, кто я такой. Хотя…
Молодой человек заколебался. Угадав его мысли, я продолжила:
– Думаете, он что-то подозревал? Впрочем, теперь это неважно. Мой дорогой Артур, вы должны все честно рассказать властям. Не буду скрывать, на вас может пасть подозрение в убийстве…
– Но нет никаких доказательств, что это убийство! – прервал меня Артур. – Полиция убеждена, что его светлость скончался по естественным причинам.
Артур был прав; и стремительность, с которой он указал на этот незначительный изъян в моих рассуждениях, не свидетельствовала в пользу его невиновности. Но пока я не смогу доказать, каким образом был убит лорд Баскервиль, бессмысленно спрашивать, кто его убил.
– Тем более вы должны рассказать правду, – настаивала я. – Вы должны обнародовать свое настоящее имя, чтобы предъявить права на наследство…
– Тсс. – Артур зажал мне рот рукой.
Тревога, о которой я позабыла, увлеченная его рассказом, вернулась, но, прежде чем я успела по-настоящему испугаться, он зашептал:
– В кустах кто-то есть. Они шевелятся…
Я отняла его руку.
– Это Абдулла. Я не столь глупа, чтобы прийти одной. Но он не мог нас слышать…
– Нет-нет. – Артур поднялся, и я подумала, что он сейчас кинется в кустарник. Через мгновение он успокоился. – Никого. Но это не Абдулла, миссис Эмерсон. Тот человек был ниже ростом, хрупкого сложения, в прозрачных белоснежных одеждах.
У меня перехватило дыхание.
– Женщина в белом, – с трудом произнесла я.
Прежде чем расстаться, я попросила у Артура разрешения рассказать все Эмерсону. Он согласился, возможно потому, что понял: я сделаю это в любом случае. Мое предложение отправиться утром в Луксор, чтобы он заявил о своем настоящем имени, было отвергнуто, и после недолгого спора мне пришлось признать разумность его возражений. Такие сведения, конечно, следует сообщать только британским властям, но в Луксоре не найдется ни одного чиновника соответствующего ранга, кто мог бы заняться его делом, – консулом там состоит итальянец, чьи обязанности сводятся к передаче краденых древностей Уоллису Баджу для Британского музея. Артур пообещал, что примет совет Эмерсона относительно того, как ему следует поступить, и я пообещала ему всяческое содействие.
Говорят, что признание очищает душу. Оно и вправду вернуло юноше душевное спокойствие. Он удалился пружинистой походкой, насвистывая себе под нос.
Но как тяжело было у меня на сердце, когда я направилась к Абдулле, чтобы уверить его в своей безопасности. Я чувствовала приязнь к Артуру – и не потому, что, как утверждал Эмерсон, он был красив и являл образчик английской мужественности, а потому что был добр и обладал веселым нравом. Определенные стороны его характера меня настораживали – я вспомнила, как он описывал своего непутевого родителя. Непринужденность, с которой Артур рассказывал, как подделал бумаги, эта глупая романтическая затея завоевать уважение дяди и кое-что еще указывали на то, что влиянию кроткой матери не вполне удалось преодолеть безрассудство, унаследованное им от отца. Я желала молодому человеку добра, но опасалась, что своим пусть и достоверным рассказом он всего лишь пытался завоевать мое расположение прежде, чем правда выйдет наружу, что неизбежно случится, когда он заявит права на титул.
Я обнаружила Абдуллу, если можно так сказать, притаившимся за пальмой. На мой вопрос о женщине в белом он ответил, что ничего не видел.
– Я ведь смотрел на вас, – добавил он, – вернее, в темноту, в которой вы скрылись, и ни разу не отвел глаз. Ситт-Хаким, не говорите об этом господину Эмерсону.
– Не будь таким трусом, Абдулла, – ответила я. – Я объясню, что ты пытался мне помешать.
– Может, тресните меня по затылку, а я покажу ему синяк?
Я сперва подумала, что он шутит, но, хотя чувство юмора у Абдуллы неплохое, эта шутка была совсем не в его духе.
– Не говори глупостей, – сказала я.
Абдулла простонал.
Мне не терпелось поведать Эмерсону, что я раскрыла убийство лорда Баскервиля. Конечно, оставались кое-какие детали, но я не сомневалась, что, хорошенько поразмыслив, без труда найду разгадку. Я намеревалась заняться этим немедленно, но, к несчастью, заснула прежде, чем успела прийти к каким-либо выводам.
Проснувшись, я первым делом подумала, как там Эмерсон. Рассудок твердил мне: случись беда, в доме бы уже поднялся переполох. Но любовь не подчиняется логике, и именно любовь гнала меня в Долину.
Несмотря на ранний час, во дворе я застала Сайруса Вандергельта. Я впервые видела его в рабочем наряде, а не в одном из белоснежных льняных костюмов, в которых он обычно щеголял. Его твидовый пиджак был скроен так же прекрасно, как и остальные предметы его гардероба, и мало походил на неприглядные одеяния, к которым так неравнодушен мой муж. На голове у Вандергельта красовалось военного покроя кепи от солнца, опоясанное красно-бело-синей лентой. Увидев меня, он с бойким видом снял его и предложил мне руку, чтобы проводить к завтраку.
Леди Баскервиль редко присоединялась к нам в это время. Я слышала, как мужчины говорили, что ей необходим длительный отдых, но я-то знала, что она тратит это время на свой туалет; вне всяких сомнений, ее неестественно совершенная красота была результатом многочасовых усилий.
Представьте мое удивление, когда мы обнаружили, что леди уже сидит за столом. Сегодня она не стала тратить время на прихорашивания и поэтому выглядела на свой возраст. Веки отекли, под глазами проступили круги, а у рта легли усталые складки. Вандергельт, пораженный ее видом, ахнул. Леди Баскервиль сказала, что плохо спала, и поделилась бы с нами подробностями, если бы Милвертон – вернее, Артур Баскервиль – не влетел в столовую, рассыпаясь в извинениях за то, что проспал.
Из всех собравшихся только он – человек, которого было в чем упрекнуть, – выглядел веселым и отдохнувшим. Артур то и дело улыбался и бросал в мою сторону исполненные благодарности взгляды, что уверило меня в том, что хандра его прошла. Очередное проявление незрелости, на которую я обратила внимание вчера: излив душу человеку старше и мудрее, он почувствовал себя совершенно свободным от всякой ответственности.
– А где же мисс Мэри? – спросил он. – Нужно торопиться. Миссис Эмерсон наверняка хочет поскорее увидеться с мужем.
– Предполагаю, она занята матерью, – ответила леди Баскервиль резким тоном, который появлялся у нее всякий раз, когда речь шла о мадам Беренджериа. – Не знаю, о чем вы думали, когда позволили этой несносной женщине переехать. Теперь уж ничего не поделаешь, но я наотрез отказываюсь оставаться с ней наедине.
– Поедемте с нами, – предложил Вандергельт. – Мы обустроим для вас чудесный уголок в тени.
– Благодарю, друг мой, но я слишком слаба. После всего, что я видела ночью…
Вандергельт заглотил приманку, выразил озабоченность и попросил рассказать, что стряслось. Я приведу ответ леди Баскервиль в кратком пересказе, ибо он изобиловал охами, ахами и драматическими описаниями. Если откинуть всю мишуру, суть сводилась к следующему. Леди Баскервиль, страдая бессонницей, подошла к окну и увидела, как между деревьев плывет уже хорошо знакомое нам привидение в белых одеждах. Оно исчезло в скалах.
Я посмотрела на Артура и по простодушному лицу поняла его намерения. Глупый мальчишка готов объявить, что мы тоже видели даму в белом, – и тогда придется поведать всем о нашей ночной встрече. Надо было его опередить. Я со всей силы дернула ногой под столом, но в спешке промахнулась и попала мистеру Вандергельту по лодыжке. Удар, однако, возымел нужный эффект – крики и извинения дали Артуру время одуматься.
Вандергельт продолжал уговаривать леди Баскервиль поехать на раскопки и, когда она отказалась, вызвался остаться с ней.
– Мой дорогой Сайрус, – сказала она с любезной улыбкой, – вы же жить не можете без вашей противной грязной гробницы. Ни за что на свете я не лишу вас этого удовольствия.
Последовал длинный нелепый спор; в конце концов было решено, что с дамами останется Артур. Мы с Вандергельтом собрались в путь, а в последнюю минуту к нам, бормоча извинения, примкнула запыхавшаяся Мэри. Переживая, что мы опаздываем, я понеслась вперед с такой скоростью, что даже длинноногий американец поспевал за мной с трудом.
– Тпру, миссис Амелия! – (А может, это было «eй-ей» – в общем, какое-то американское выражение, которым останавливают лошадей.) – Если не сбавим темп, бедная мисс Мэри выбьется из сил еще до начала работы. Поверьте, у нас нет поводов для беспокойства: если бы какая-нибудь ранняя пташка обнаружила профессора, бьющегося в луже крови, нам бы давно сообщили.
И хотя он пытался меня успокоить, мне показалось, что можно было выразиться иначе.
После ночи, проведенной порознь, я ожидала, что Эмерсон встретит меня с бо́льшим энтузиазмом. Мгновение он смотрел на меня невидящим взглядом, как будто силился вспомнить, кто я такая. Когда его все-таки озарило, он уставился на меня с недовольным видом.
– Ты опоздала, – сказал он с упреком. – Живо приступай к работе. Мы уже изрядно тебя опередили – рабочие нашли в щебне множество всякой мелочи.
– Да что вы говорите, – протянул Вандергельт, поглаживая свою козлиную бородку. – Недобрый знак, профессор?
– Я уже говорил, что подозреваю, что в древности здесь побывали грабители, – отрезал Эмерсон. – Это совсем не значит…
– Ясно-ясно. Позвольте мне взглянуть одним глазком, как продвигается работа? А потом обещаю взяться за дело. Если хотите, буду носить корзины.
– Так уж и быть, – сказал Эмерсон своим самым нелюбезным тоном. – Но не мешкайте.
Только самый фанатичный энтузиаст посчитал бы нужным проводить подобный осмотр, поскольку находиться в расчищенном метров на пятнадцать проходе было сущей мукой.
Тоннель резко уходил вниз, в удушающую бездонную темноту, которую освещал только тусклый свет фонарей. Воздух был пропитан зловонной тысячелетней затхлостью, а духота стояла такая, что рабочие разделись, насколько позволяли приличия. От малейшего движения из-под заполнявших коридор обломков известняка поднималось облако белой пыли. Кристаллическая пудра оседала на потных телах и придавала рабочим весьма устрашающий вид: мертвенно-бледные фигуры походили на прокаженных; они маячили в туманном сумраке, словно ожившие мумии, которые собрались дать отпор нарушителям их спокойствия.
Процессия из нарисованных богов, частично скрытая за грубо сколоченными лесами, торжественно шествовала в темноту: бог мудрости Тот с головой ибиса, богиня истины Маат, Изида и ее сокологоловый сын Гор. Но тут я заметила кое-что такое, отчего позабыла и о чрезвычайных неудобствах, и о спертом воздухе. Груда щебня. В начале раскопок она полностью закрывала проход. Теперь же ее высота едва была нам по плечи, оставляя зазор между вершиной и потолком.
Мельком взглянув на фрески, Вандергельт взял фонарь и направился прямиком к куче. Привстав на цыпочки, я заглянула ему через плечо – в проем, в который он посветил. С той стороны уровень мусора резко уходил вниз. В тени, куда свет от фонаря не дотягивался, виднелось темное пятно – конец тоннеля, как и вход в гробницу, был забаррикадирован каменной плитой.
Не успели мы открыть рот, как Эмерсон властным жестом указал в сторону выхода, и мы направились за ним к подножию лестницы. Вытирая пыль со лба, по которому струился пот, я с упреком посмотрела на мужа.
– Так вот почему ты остался дежурить? Как ты мог, Эмерсон? Разве мы не привыкли вместе делить радости новых открытий? Я уязвлена твоей подлостью!
Эмерсон нервно поглаживал подбородок.
– Пибоди, я виноват перед тобой. Но, честное слово, у меня и в мыслях не было тебя переиграть. Я сказал тебе правду: над гробницей нависла опасность – ее могут разграбить в любой момент.
– Я хоть когда-нибудь пасовала перед опасностью? – спросила я. – С каких это пор ты стал прибегать к позорным попыткам меня опекать?
– Честно говоря, я прибегал к ним уже не раз, – ответил Эмерсон. – Не сказать, что успешно, но, Пибоди, твое стремление сломя голову бросаться туда, куда и ангелы боятся ступить…
– Хватит, – прервал его Вандергельт. Он снял шляпу и методично вытирал с лица липкую пыль. Он будто бы не замечал, что пыль, которая, смешавшись с потом, приобрела консистенцию жидкого цемента, стекает и капает с его бородки.
– Не время ссориться, – продолжал он. – Я сейчас лопну от нетерпения. Черт возьми, что там, профессор?
– Конец прохода, – ответил Эмерсон. – А еще шахта или колодец. Я не смог через него перебраться. Там несколько кусков гнилого дерева – остатки моста или крышки…
– Воры притащили? – спросил Вандергельт, его голубые глаза смотрели внимательно.
– Возможно. В гробницах этого периода такие ловушки не редкость, так что грабители могли подготовиться заранее. Однако если они и нашли в конце дверь, сейчас тому нет никаких признаков – только глухая стена с изображением Анубиса.
– Гм. – Вандергельт почесал бородку, высвободив поток грязи, который заструился по его некогда чистому сюртуку. – Либо дверь спрятана за краской и штукатуркой, либо это тупик и погребальная камера находится в другом месте. Может быть, на дне шахты.
– Совершенно верно. Как видите, работы еще на много часов. Надо тщательно изучить каждый фут пола и потолка. Чем ближе мы к погребальной камере, тем больше вероятность наткнуться на ловушку.
– Тогда за дело, – возбужденно воскликнула я.
– Я это и предлагаю, – ответил Эмерсон.
В его голосе явственно слышался сарказм, но я решила пропустить колкость мимо ушей, сочтя его поведение простительным. Воображение рисовало волшебные картины. Детективный пыл уступил место археологической лихорадке. Я принялась за работу и уже просеивала первую порцию щебня, когда вспомнила, что так и не рассказала Эмерсону о признании Артура.
Я заверила себя, что нет нужды торопиться. Эмерсон наотрез откажется возвращаться в дом, не закончив работу, а Артур согласился не предпринимать никаких действий, пока нам не представится возможность вместе все обсудить. Я решила подождать до полудня и тогда уже поговорить с Эмерсоном начистоту.
Пускай завистники говорят, что в свете дальнейших событий мое решение было неразумным. Я не могу с этим согласиться. Только новая Кассандра со своим благословенным (или пагубным) даром предвидения могла бы сказать, что сулит нам будущее, а посети меня дурное предчувствие, Эмерсон все равно бы к нему не прислушался. Лучшим тому подтверждением была его реакция на мой рассказ об Артуре.
Мы собрались перекусить и отдохнуть под холщовым навесом, который соорудили, чтобы защитить меня от палящего солнца во время работы. Мэри была внизу и перерисовывала только что открытые фрески.
Работать она могла только во время полуденного перерыва, поскольку рабочие поднимали столько пыли, что невозможно было ни дышать, ни видеть. Карл, само собой, не отходил от нее ни на шаг. Вандергельт заглотил обед и тут же вернулся в гробницу, к которой его тянуло как магнитом. Не удержи я Эмерсона, он кинулся бы за ним.
– Я должна рассказать тебе о нашем ночном разговоре с Артуром, – сказала я.
Эмерсон ворчал и все норовил сбросить мою руку, вцепившуюся ему в рукав. Но, услышав мое заявление, застыл на месте.
– Прах его возьми, Амелия, я же велел тебе не выходить из комнаты. Зря я доверился Абдулле. Он у меня получит!
– Он не виноват.
– Не сомневаюсь.
– Тогда прекрати ворчать и послушай меня. Поверь, мой рассказ тебя заинтересует. Артур признался…
– Артур? Ты успела спеться с убийцей? Постой… Я думал, его зовут Чарльз.
– Я назвала его Артуром – ведь используй я его настоящую фамилию и титул, ты бы меня не понял. Его зовут не Милвертон.
Все это время Эмерсон лежал рядом со скучающим видом, но, когда я дошла до главного, перестал изображать безразличие.
– Боже мой! – воскликнул он. – Если он говорит правду…
– Я уверена, что да. У него нет причин лгать.
– Нет, особенно когда его слова можно проверить. Неужели он не понимает, что поставил себя в крайне неловкое положение?
– Конечно, понимает. Но я убедила его открыться. Вопрос в том, кому ему все рассказать.
– Гм-м. – Эмерсон подобрал ноги и, положа руки на колени, задумался. – Если он желает подтвердить свои права на титул и поместье, то придется предъявить доказательства. Нам лучше напрямую сообщить в Каир. Вот они удивятся.
– Да, особенно тому обстоятельству, что он находится с нами. Хотя я уверена, что официальным лицам, отвечающим за подобные вопросы, известно, что он является наследником. Как же я об этом не подумала! Разумеется, наследник лорда Баскервиля станет главным подозреваемым.
Эмерсон сдвинул густые брови.
– Только в том случае, если лорда Баскервиля и правда убили. Мне казалось, ты установила, что преступник – Армадейл.
– Я считала так, пока не узнала тайну Милвертона, то есть Артура, – терпеливо объяснила я. – Он, конечно, отрицает, что убил дядю…
– Неужели?
– Ты же не рассчитываешь, что он во всем сознается.
– Я – нет, но ты, насколько мне помнится, на это рассчитывала. Ладно, я поговорю с юным болваном сегодня вечером – или завтра, – и мы решим, как быть дальше. А теперь за работу. Мы и так потратили достаточно времени.
– Мне кажется, нам не стоит затягивать с этим делом, – сказала я.
– А мне так не кажется. Гробница – вот дело, которое не терпит отлагательств.
Мэри закончила копировать росписи и вернулась в дом, а мы продолжили работу. Чем дальше, тем больше я находила в щебне разнообразных предметов – здесь были и керамические осколки, и кусочки синего фаянса, и многочисленные бусины, сделанные из одинакового похожего на стекло материала. Бусины были очень мелкими, что затрудняло работу: чтобы не пропустить их, приходилось просеивать каждый кубический сантиметр.
Солнце клонилось к западу, и его лучи закрадывались под навес. Я по-прежнему выискивала бусины, когда на мою корзину упала тень; я подняла глаза и увидела мистера О'Коннелла. Он торжественно снял шляпу и присел на корточки.
– Досадно видеть, как хорошенькая женщина портит руки и цвет лица, – весело сказал он.
– Ваше ирландское обаяние на меня не действует, не старайтесь, – сказала я. – Мне начинает казаться, мистер О'Коннелл, что вы предвещаете недоброе. Стоит вам появиться – жди беды.
– Будьте снисходительны к бедному малому. На душе у меня паршиво, миссис Эмерсон, святая правда.
Он тяжело вздохнул. Я вспомнила свой план использовать этого самонадеянного юнца в наших интересах и несколько смягчилась.
– Значит, вам не удалось вернуть благосклонность мисс Мэри?
– Ума вам не занимать, миссис Э. Вы правы, она все еще на меня обижена, благослови Господь эту маленькую мучительницу.
– Вы знаете, что у нее есть и другие поклонники. В их компании она не станет скучать по нахальному рыжему журналисту.
– Этого-то я и боюсь, – мрачно ответил О'Коннелл. – Я только что из Баскервиль-хауса. Мэри отказалась меня видеть. Велела передать, чтобы я убирался восвояси, иначе она прикажет слугам выставить меня вон. Все кончено, миссис Э., святая правда. Я хочу перемирия и приму любые разумные условия, только помогите мне помириться с Мэри.
Я наклонила голову и притворилась, что занята работой, дабы скрыть довольную улыбку. Только что я была готова на любой компромисс, а теперь находилась в выигрышном положении и могла сама диктовать условия.
– Что вы предлагаете? – спросила я.
О'Коннелл, казалось, колебался, но, когда он заговорил, речь его звучала так гладко, что сомнений не оставалось – он заранее все обдумал.
– Обаянием меня Господь не обидел, спору нет, – скромно сказал он. – Но какой от этого толк, если Мэри нет рядом. Вот если бы мне предложили переехать в дом, тогда…
– Боже мой! Не представляю, как я могу это устроить, – сказала я потрясенно.
– С леди Баскервиль сложностей не возникнет. Она души во мне не чает.
– В том, что вы умаслите леди Баскервиль, я не сомневаюсь. К сожалению, Эмерсон – совсем другой случай.
– Я и к нему найду подход, – настаивал О'Коннелл.
– Как? – резко спросила я.
– Например, я могу представлять статьи ему на одобрение, прежде чем отправлять их в редакцию.
– И вы согласитесь на это пойти?
– Чертовски не хотелось бы – простите, мэм, вырвалось, – ужасно не хотелось бы этого делать. Но я готов, если это поможет мне достичь цели.
– Ах, любовь, – усмехнулась я. – Правду говорят: это нежное чувство и грешника наставит на путь истинный.
– Скорее, лишит умного человека рассудка, – мрачно ответил О'Коннелл.
Он встретился со мной взглядом и через мгновение улыбнулся печальной улыбкой, без обычной насмешки, которая так часто портила его лицо.
– У вас с обаянием тоже все в порядке, миссис Э. Думаю, вы натура весьма чувствительная, хотя и стараетесь это скрыть.
– Чепуха, – сказала я. – Уходите, пока вас не обнаружил Эмерсон. Я поговорю с ним о вашем предложении вечером.
– А почему не сейчас? Мне не терпится пустить в ход свои чары.
– Не стоит испытывать судьбу, мистер О'Коннелл. Приходите сюда завтра в это же время, и возможно, у меня будут для вас хорошие новости.
– Я знал! – воскликнул О'Коннелл. – Я знал, что прекрасная статная дама сжалится над влюбленным!
Он обхватил меня за талию и поцеловал в щеку. Я немедленно схватила зонтик с намерением его стукнуть, но он отскочил за пределы досягаемости. Широко улыбнувшись и отправив мне воздушный поцелуй, наглец удалился восвояси.
Ушел он, правда, недалеко, и всякий раз, отрываясь от работы, я видела его среди глазеющих туристов. Встречаясь со мной взглядом, он вздыхал и прижимал руку к сердцу или подмигивал и с улыбкой касался своей шляпы. Хотя я и не подавала виду, О'Коннелл весьма забавлял меня. Через час или около того он, видимо, решил, что достаточно ясно обозначил свои намерения, и был таков. Больше в тот день я его не видела.
Расплавленный диск солнца почти опустился на запад, сизые вечерние тени окутывали землю прохладой, когда поток нагруженных корзин остановился, и я заподозрила неладное. Я подняла взгляд и увидела, что рабочие выходят из гробницы. Вряд ли Эмерсон отпустил их: дневного света хватит еще на час. Я тут же отправилась посмотреть, что произошло.
Груда мусора значительно уменьшилась. Из-под камней среднего размера и мелких булыжников виднелась каменная плита. Эмерсон и Вандергельт стояли рядом, уткнувшись взглядами в пол.
– Подойди сюда, Пибоди, – сказал Эмерсон. – Что скажешь?
Пальцем он указывал на высохший коричневый предмет, покрытый известковой пылью; Вандергельт очищал его маленькой кисточкой.
Я имею опыт в таких вопросах, поэтому сразу же поняла, что этим странным предметом была мумифицированная рука, вернее, ее останки, поскольку большая часть кожи отсутствовала. Оголенные кости потемнели и высохли от времени. Участки кожи задубели, став жесткими, как подметки. По удивительной воле случая, хрупкие кости пальцев остались неповрежденными – казалось, они тянутся вверх с отчаянной мольбой о воздухе, о спасении, о жизни.