Несмотря на беспокойную ночь, мы проснулись до рассвета. Стояло превосходное утро. Воздух на вкус был как охлажденное белое вино. Когда солнце величественно поднялось над горизонтом, западные скалы, приветствуя его, окрасились в розовато-красные тона. Высоко в небе жаворонки пением встречали рассвет, и все вокруг казалось начищенным до блеска – впечатление, однако, крайне обманчивое, поскольку жители Верхнего Египта со своими пожитками не отличаются чистотой.
На рассвете мы ехали по равнине, через поля, на которых зрели овощи и колосился ячмень. Сегодня нам пришлось взять с собой снаряжение, поэтому мы выбрали этот маршрут вместо короткой, но трудной скалистой тропы. За нами разношерстной веселой гурьбой следовали наши верные помощники из Азиеха. Я ощущала себя генералом маленькой армии и, когда переполнявшие меня чувства потребовали выхода, повернулась в седле и вскинула руку с криком «Ура!», на который мое войско ответило радостным кличем, а Эмерсон – презрительным фырканьем («Амелия, не выставляй себя идиоткой!»).
Абдулла вел своих людей вперед; глядя на твердую поступь и умное смуглое лицо, трудно было догадаться о его истинном возрасте. По пути нам попадались привычные для раннего часа прохожие – женщины в длинных коричневых балахонах-джеллабах с голыми детьми на руках, ослы, почти невидимые за связками хвороста, высокомерные верблюды с погонщиками, крестьяне, бредущие на поля с граблями и мотыгами. Абдулла, будучи обладателем чудесного голоса, завел песню. Рабочие подхватили ее, и в их напеве мне послышалось что-то почти вызывающее. Встречные путники недовольно ворчали и многозначительно толкали друг друга в бок. И хотя никто не бросился на нас с кулаками, я была рада, когда мы миновали пашни и приблизились к узкому ущелью. Охранявшие его высокие скалы благодаря воде и ветру превратились в странные изваяния бдительных стражей, хотя невозможно было представить, что в таком пустынном месте когда-то была вода. Белесый известняк и потрескавшаяся земля казались безжизненными, точно ледяные северные пустоши.
Оказавшись в Долине, мы увидели, что у нашей гробницы собралась приличная толпа. Мое внимание привлек человек, бросавшийся в глаза благодаря своему необычному росту и тяжелой фараджии – длинному халату, какой главным образом носят представители ученых профессий. Он стоял поодаль от толпы, выпятив жесткую черную бороду и скрестив руки на груди. Остальные лезли друг на друга, толкались, но держались от него на почтительном расстоянии. Зеленый тюрбан выдавал в незнакомце последователя Пророка; суровое лицо и внимательные, глубоко посаженные глаза придавали ему вид человека властного и сурового.
– Это местный святой, – сказал Карл. – Считаю своим долгом предупредить вас, профессор, он не одобряет…
– Не нужно, – ответил Эмерсон. – Молчите и не вмешивайтесь.
Он спустился с лошади и повернулся к имаму. Мгновение они молча глядели друг на друга. Признаюсь, мне нечасто приходилось видеть столь впечатляющее зрелище. Они словно перестали быть людьми, став олицетворением противоположностей: прошлого и будущего, древнего суеверия и современного рационализма.
Но я отвлеклась.
Имам торжественно поднял руку. Его обрамленные бородой губы приоткрылись. Но не успел он произнести и слова, как Эмерсон прогремел:
– Сабахум биль-хейр[8], ваше святейшество. Вы пришли благословить наш труд? Мархаба – добро пожаловать.
Эмерсон утверждает, справедливо или нет, что все духовные лидеры в душе лицедеи. Когда имам понял, что его «переиграли», он поступил как всякий искусный актер и, подавив полыхавший в глазах гнев, почти сразу ответил:
– Я пришел не с благословением, а с предупреждением. Ты не боишься навлечь на себя гнев Всевышнего? Ты намерен осквернить мертвых?
– Я пришел спасти мертвых, а не осквернить их могилы, – ответил Эмерсон. – Многие столетия жители Гурнеха рассеивали их несчастный прах по пескам. А что до проклятий, то я не боюсь ни ифритов, ни демонов, ибо Бог, которому мы с тобой поклоняемся, обещал защитить нас от зла. Да благословит он наш спасительный труд! Аллах акбар – ля иляха иллаллах[9].
Сорвав шляпу, Эмерсон повернулся в сторону Мекки и поднял руки к лицу с обеих сторон, как принято при изречении такбира[10].
Я с трудом удержалась, чтобы не прокричать «браво». По толпе прокатился гул удивления и одобрения. Эмерсон выдержал театральную позу ровно столько, сколько требовалось, затем водрузил шляпу на голову и, прежде чем его изумленный соперник смог придумать подходящий ответ, быстро проговорил:
– А теперь, ваше святейшество, прошу меня извинить – мне пора приступать к работе.
Не мешкая, он начал спускаться по лестнице. Имам, приняв поражение с достоинством, соответствующим его положению, повернулся на каблуках и удалился в сопровождении части зрителей. Остальные устроились на корточках и приготовились наблюдать за нашей работой – несомненно, в надежде стать свидетелями несчастного случая.
Я собиралась последовать за Эмерсоном, когда заметила в поредевшей толпе прежде сокрытую фигуру. Свои пламенно-рыжие волосы мистер О'Коннелл спрятал под необъятным кепи и теперь быстро царапал что-то в блокноте. Почувствовав на себе мой взгляд, он посмотрел на меня и приподнял шляпу.
– Доброго утра вам, миссис Эмерсон. Надеюсь, вы не слишком устали после столь неспокойной ночи?
– Откуда вам известно? – спросила я. – Какого… то есть что вы здесь делаете?
– Право, это ведь общественное место. Открытие гробницы – важная новость. Ваш муж подарил мне превосходнейшее начало для статьи. Он великолепный актер!
На первый вопрос он не ответил. Судя по всему, мистер О'Коннелл располагал в нашей экспедиции своими источниками и не собирался их выдавать. Насчет второго пункта он, несомненно, был прав: мы могли не пускать его в гробницу, но были не вправе запретить ему наблюдать за нашей работой. Я гневно смотрела, как О'Коннелл спокойно достает складной стул, раскрывает его и садится. Затем он занес над блокнотом карандаш и выжидающе посмотрел на меня.
Я начинала понимать, что, должно быть, чувствовал имам. Я тоже не знала, что сказать. Поэтому, по его примеру, отступила, стараясь при этом не уронить достоинства.
Спускаясь по ступенькам, я увидела, что Эмерсон уже отпер решетку и разговаривает с охраной – не с гнусным Хабибом и его приспешником, а с нашими рабочими. Я не знала, что он сменил сторожей, и сказала ему об этом.
– Я что, по-твоему, болван – забыть об элементарной предосторожности? – ответил Эмерсон. – Правда, не уверен, что этих мер достаточно. После того как мы расчистим проход, кому-то из нас придется здесь ночевать. Когда Милвертон, на твой взгляд, окрепнет, мы втроем…
– Вчетвером, – поправила я его, покрепче обхватив рукоять зонтика.
Поняв, что придется носить наверх корзины с мусором, наши работники зароптали. Такую простую работу обычно поручали детям, но Эмерсон не собирался обращаться к жителям деревни за помощью. Как только они увидят, что работа идет гладко, то сами попросятся. Во всяком случае, мы на это рассчитывали, хотя происшествия вроде вторжения «ночного призрака» отнюдь не способствовали нашим планам. Если бы нам только удалось поймать неуловимого Армадейла!
Когда рабочие увидели, что мы с Карлом и Эмерсоном взялись за дело, жалобы прекратились. А когда я подняла первую корзину с камнями и направилась к выходу, Абдулла и вовсе пришел в ужас.
– Ты, должно быть, забыл мои привычки, Абдулла, – сказала я. – На твоих глазах я проделывала и более грубую работу.
Старик улыбнулся.
– Но я не забыл ваш характер, Ситт-Хаким. Абдулле не хватит храбрости, чтобы помешать вам действовать по своему усмотрению.
– Никому не хватит, – отозвалась я.
Меня порадовали его слова, так как в них наряду с непреложным фактом закрался ненавязчивый комплимент. Затем я спросила мужа, куда он собирается складывать мусор, поскольку моя корзина имеет честь первой отправить туда свое содержимое.
Эмерсон выглянул наружу и задумчиво почесал подбородок.
– Вон туда, – сказал он, указывая в юго-западный конец участка, рядом со входом в гробницу Рамсеса VI. – Там все равно ничего интересного – одни развалины хижин, в которых когда-то жили рабочие.
Поначалу, пока я таскала туда-сюда корзину, мне было не по себе под пристальным взглядом неизменно улыбающегося мистера О'Коннелла, ведь я знала, что он рисует в уме мой словесный портрет для своих читателей. Но мало-помалу за изнурительным трудом я перестала о нем думать. Казалось, что груда мусора растет невыносимо медленно. Поскольку я не спускалась в гробницу, а получала нагруженную корзину из рук рабочего, который наполнял ее, мне было трудно сказать, с какой скоростью продвигается работа, и это, говоря словами Эмерсона, чертовски меня обескураживало.
Надо сказать, я прониклась большим уважением к детям, безропотно таскавшим корзины с мусором. Я не могла понять, как они так порхают туда-сюда, распевая песенки и подшучивая друг над другом, в то время как я обливаюсь потом и испытываю незнакомые и не самые приятные ощущения в разных частях тела. Со временем туристов поприбавилось, и в дополнение к ограде вокруг гробницы пришлось протянуть веревки вдоль дорожки, ведущей к мусорной куче. Самые нахальные туристы не обращали на них внимания, и мне то и дело приходилось оттеснять глупых зевак в сторону. Я почти ослепла от солнца, пыли и пота и расталкивала всех без разбора, поэтому, когда на моем пути выросла фигура, облаченная в весьма изысканное светло-серое платье, отороченное черным кружевом, я не преминула легонько ткнуть ее локтем. Крик и последовавший за ним мужской возглас заставили меня остановиться. Я вытерла лоб рукавом, чтобы лучше видеть, и узнала леди Баскервиль. Из-за корсета она не могла согнуться в талии, а потому плашмя повалилась на спину. Неподвижная, как истукан, она уперлась каблуками в землю, а мистер Вандергельт поддерживал ее за плечи. Она гневно смотрела на меня из-под украшенной цветами шляпки, съехавшей ей на лоб.
– Доброе утро, миссис Эмерсон, – сказал мистер Вандергельт. – Надеюсь, вы простите мне, что я не снимаю шляпу.
– Конечно. Доброе утро, леди Баскервиль, я вас не заметила. Простите, я должна опустошить эту корзину.
Когда я вернулась, леди Баскервиль уже встала и успела поправить как шляпку, так и свое душевное равновесие. Увидев меня – растрепанную, мокрую, покрытую пылью, – она без труда вернула себе прежнее самообладание. После чего одарила меня сочувственной улыбкой.
– Дражайшая миссис Эмерсон, вот уж не ожидала увидеть вас за черной работой.
– Мне пришлось, – бросила я. – Нам не хватает рабочих.
Я окинула леди Баскервиль взглядом – лицо ее застыло от возмущения – и добавила:
– Надеюсь, мистеру Милвертону лучше?
– Мне сказали, что вы навещали его сегодня, – ответила она, семеня за мной, ведь я не собиралась отрываться от работы из-за пустяка.
– Да, и велела ему оставаться дома.
Я хотела продолжить свой путь, как вдруг раздавшийся из гробницы крик заставил меня бросить корзину и пуститься бегом. Собравшиеся зеваки, почувствовав значимость этого вопля, так тесно столпились у входа, что мне пришлось проталкиваться к лестнице, и только яростная жестикуляция Эмерсона помешала некоторым из них спуститься за мной.
Так как работы велись близко к входу, искусственного освещения не требовалось, и мои глаза не сразу привыкли к сумраку, резко сменившему солнечный свет. Тогда я и увидела, что вызвало такой переполох. На одной из стен, расчищенной на несколько футов, обнаружился фрагмент росписи. На нем был изображен мужской торс, в величину больше натуральной. Одна рука была поднята в благословении. Краски блестели столь же ярко, как в далекий день, когда их нанес на стену художник: красно-коричневая кожа, коралловые, зеленые и ляпис-лазурные бусины ожерелья-воротника, золотые перья, венчающие черноволосую голову.
– Амон, – воскликнула я, узнав символы этого бога. – Эмерсон, это великолепно.
– Прекрасная работа, не хуже, чем в гробнице Сети I, – сказал Эмерсон. – Нужно действовать осторожно, чтобы не повредить краску.
– Вы хотите расчистить весь мусор? – спросил Вандергельт, спустившийся вслед за нами. – Почему бы не проделать в нем туннель, чтобы поскорее добраться до погребальной камеры?
– Потому что я не стремлюсь к журналистским сенсациям и ни за что не дам гурнехцам возможность разграбить усыпальницу.
– Что ж, ваша правда, – с улыбкой сказал Вандергельт. – Я бы с радостью остался, профессор, но должен отвезти леди Баскервиль домой.
Работа кипела до раннего вечера. К этому времени мы расчистили туннель на пару ярдов, и нашему взору предстали две великолепные фрески, по одной на каждой стене. Они изображали процессию богов. Нам явились не только Амон, но и Осирис, и Мут с Исидой. На фресках также имелись надписи, которые Карл старательно копировал, но, к нашему разочарованию, мы так и не обнаружили на них имя владельца гробницы.
Заперев железную решетку и небольшой сарайчик, построенный для хранения инструментов, мы отправились обратно в Баскервиль-хаус. Пока мы двигались на восток, тьма простирала к нам свои длинные бархатно-синие руки, а позади, на западе, последние мрачные отголоски заката полосовали небо глубокими ранами.
Эмерсон осуждает и может и дальше осуждать излишнюю роскошь, но я заметила, что он не постеснялся воспользоваться удобствами замечательной ванной комнатки, расположенной рядом с нашей спальней. Пока я завершала собственное омовение, я услышала, как слуги заново наполняют глиняные чаны. Признаюсь, ощущение прохладной воды после дня, проведенного в жаре и пыли, весьма приятно. Эмерсон последовал моему примеру, и я улыбнулась, когда он начал распевать во все горло веселую песенку. Если не ошибаюсь, в ней описывались похождения юного гимнаста.
В элегантной гостиной для нас был накрыт поздний чай. Окна выходили на увитую плющом веранду, и комнату наводнял запах жасмина.
Мы пришли первыми, но не успела я занять свое место у чайного столика, как к нам присоединились Карл и мистер Милвертон, а спустя мгновение через балконную дверь с непринужденностью старого знакомого зашел мистер Вандергельт.
– Меня пригласили, – заверил он меня, склонившись к моей руке. – Но что скрывать, я бы все равно как-нибудь пролез, ведь мне не терпится услышать о ваших находках. А где леди Баскервиль?
При этих словах в комнату в пене оборок и кружев вплыла и сама леди, в руках у нее была веточка сладкого белого жасмина. После спора (разумеется, весьма любезного) о том, кому из нас разливать благородный напиток, я наполнила чашки. Эмерсон нехотя согласился прочитать короткую, но содержательную лекцию о сегодняшних находках.
Как человек великодушный, он начал с рассказа о моих и правда немалых заслугах. Последние несколько часов я просеивала мусор, который мы вынесли из прохода. Далеко не все археологи в поисках серьезных открытий считают нужным утруждать себя этим занятием, но Эмерсон всегда настаивает, чтобы мы обследовали каждый квадратный дюйм извлеченного сора, и сегодня наши усилия были вознаграждены. Не без гордости я предъявила поднос со своими находками: кучку глиняных черепков (заурядная лощеная керамика), горстку костей (останки грызуна) и медный нож.
Леди Баскервиль рассмеялась.
– Моя бедная миссис Эмерсон, столько сил ради горстки мусора.
Мистер Вандергельт огладил свою эспаньолку.
– А вот я так не думаю, мэм. Может, на вид они и неказисты, но, лопни моя селезенка, это что-нибудь да значит. Скверный знак – да, профессор?
Эмерсон с неохотой кивнул. Он не любит, когда кто-то предвосхищает его блестящие выводы.
– А вы проницательны, Вандергельт. Это осколки сосуда, в котором хранили благовонное масло. Я имею серьезные основания подозревать, леди Баскервиль, что мы не первые, кто нарушил покой фараона.
– Я не понимаю. – Леди Баскервиль повернулась к Эмерсону, трогательно заломив руки в смятении.
– Все же ясно как день! – воскликнул Карл. – Благовонные масла клали в гробницу вместе с едой, одеждой, мебелью и другими полезными предметами, которые могли понадобиться покойнику в следующей жизни. Мы знаем об этом из рельефных изображений на стенах гробниц и одного папируса, в котором…
– Прекрасно, прекрасно, – перебил его Эмерсон. – Карл хочет сказать, леди Баскервиль, что такие осколки могли оказаться в главном коридоре в одном-единственном случае: если вор обронил сосуд по пути из погребальной камеры.
– Или на пути в нее, – весело предположил Милвертон. – Мои слуги вечно разбивают посуду.
– В таком случае осколки бы подмели, – сказал Эмерсон. – Нет, я почти уверен: в гробницу уже входили. Судя по неоднородному составу мусора, заполняющему коридор, в нем прорывали проход.
– А потом закопали? – сказал Вандергельт и шутливо погрозил Эмерсону пальцем. – Нет уж, профессор, вы нам зубы не заговаривайте. Меня не проведешь. Будь в камере пусто, воры не стали бы засыпать проход и запечатывать гробницу.
– Так вы полагаете, там еще можно найти сокровища? – спросила леди Баскервиль.
– Даже если мы не найдем ничего, кроме прекрасных рельефов, гробница уже может считаться сокровищем, – ответил Эмерсон. – Но Вандергельт снова прав. – Он недовольно глянул на американца. – Есть вероятность, что ворам не удалось проникнуть в погребальную камеру.
Леди Баскервиль ахнула. Я повернулась к сидевшему рядом Милвертону, на лице у него была плохо скрываемая насмешка.
– Почему вы улыбаетесь, мистер Милвертон?
– Признаюсь, миссис Эмерсон, что нахожу удивительными эти споры по поводу нескольких глиняных черепков.
– Странное заявление для археолога.
– Но я не археолог, а фотограф, и это мой первый опыт в египтологии. – Стараясь не встречаться со мной взглядом, он быстро продолжил: – Честно говоря, я начал сомневаться в целесообразности моего пребывания в Луксоре еще до трагической кончины лорда Баскервиля. Но теперь, когда он покинул нас, я… Мне кажется, что будет правильнее…
– Что? – Леди Баскервиль прислушивалась к беседе, хотя Милвертон говорил почти шепотом. – Что вы хотите сказать, мистер Милвертон? Вы ведь не думаете нас покинуть?
Лицо несчастного юноши залилось всеми цветами радуги.
– Я говорил миссис Эмерсон, что вряд ли смогу быть полезным. Мое здоровье…
– Чепуха! – воскликнула леди Баскервиль. – Доктор Дюбуа заверил меня, что вы уже поправляетесь и что в Баскервиль-холле вам куда лучше, чем одному в отеле. Вы не должны бросать нас.
– Вы нам нужны, Милвертон, – согласился Эмерсон. – Нам отчаянно не хватает людей.
– Но у меня нет никакого опыта…
– Может, в археологии опыта у вас нет. Но вы поможете нам охранять гробницу и следить за рабочими. Вашим умениям тоже найдется достойное применение, уверяю вас.
Под пристальным взглядом моего мужа юноша заерзал как школьник, которого вызвали к директору. Сравнение напрашивалось само собой; Милвертон был совершеннейшим воплощением английского джентльмена, его чистое открытое лицо не выражало ничего, кроме естественного смущения. Но смею утверждать, что могу видеть то, чего не видят другие. И поведение Милвертона казалось мне крайне подозрительным.
От необходимости отвечать его спас Карл, который внимательно осматривал черепки в надежде найти на них уцелевшие надписи.
– Простите, герр профессор, – сказал юный немец, подняв голову, – но вы не хотите еще раз подумать над моим предложением относительно художника? Раз уж мы обнаружили фрески…
– Да-да, – сказал Эмерсон. – Художник нам бы весьма пригодился.
– Тем более, – добавил Вандергельт, – учитывая, как враждебно настроено к вашей работе местное население. Не удивлюсь, если какие-нибудь прохвосты разрушат фрески, только чтобы досадить вам.
– Пусть сначала до них доберутся, – мрачно сказал Эмерсон.
– Я не сомневаюсь в надежности вашей охраны. Но все же…
– Ладно, убедили. Пускай эта девушка попробует.
Милвертон, который успокоился, когда разговор перешел на другую тему, вдруг встрепенулся.
– Вы говорите о мисс Мэри? Вы шутите? Карл, как вы можете…
– Но она прекрасная рисовальщица, – сказал Карл.
– Бесспорно. Но мы не имеем права подвергать ее опасности.
Карл густо покраснел.
– Опасности? Was ist's? Was haben Sie gesagt? Niemals würde ich…[11] Простите, забылся, но само предположение, что я подвергну опасности…
– Вздор, вздор! – Эмерсон, очевидно, не собирался позволить немцу хоть раз закончить предложение. – К чему вы клоните, Милвертон?
Милвертон встал. Несмотря на серьезные подозрения, которые возбудило во мне его необычное поведение, в эту минуту я испытывала сплошное восхищение: бледный как полотно, с горящими голубыми глазами, он выпрямился в полный рост и прервал всеобщее возмущение драматическим жестом.
– Неужели вы слепы? Конечно же, опасность существует. Таинственная смерть лорда Баскервиля, исчезновение Армадейла, угрозы местных жителей… Неужели я один готов взглянуть правде в глаза? Пусть так! Но будьте уверены, я исполню свой долг англичанина и джентльмена! Я не оставлю ни мисс Мэри, ни вас, леди Баскервиль, ни миссис Эмерсон…
Заметив, что его страстная речь теряет накал, я встала и крепко взяла его за руку.
– Мистер Милвертон, вы переволновались. По-моему, вы еще не совсем здоровы. Вам нужен хороший ужин и крепкий сон. Поправитесь – и эти фантазии перестанут вас тревожить.
Молодой человек смотрел на меня беспокойным взглядом, его красивые губы дрожали, и я сочла нужным добавить:
– Туземцы называют меня Ситт-Хаким, госпожой доктором. Поверьте, я знаю, что говорю. Ваша матушка дала бы вам тот же совет.
– Вот это правильно, – с жаром воскликнул Вандергельт. – Послушайте-ка даму, юноша, у нее есть голова на плечах.
Мистер Милвертон был не в состоянии противостоять более сильной личности (моей, разумеется), поэтому покорно кивнул и замолчал.
Однако последствия его вспышки не прошли бесследно. Карл был мрачен и за весь вечер не произнес ни слова; судя по сердитым взглядам, которые он бросал на Милвертона, он не простил юноше его обвинений. Леди Баскервиль тоже сникла. После ужина, собираясь в отель, мистер Вандергельт упрашивал ее отправиться вместе с ним. Она со смехом отказалась, но я видела, что смеется она через силу.
После того как Вандергельт откланялся и увез с собой записку для Мэри, мы переместились в гостиную. Я позволила леди Баскервиль налить нам кофе, полагая, что это домашнее и благотворное занятие успокоит ее, и так бы оно и было, если бы остальные последовали моему примеру и вели себя так, будто ничего не случилось. Но Карл по-прежнему дулся, Эмерсон сидел с пустым лицом, как с ним обычно бывает в минуты задумчивости, а Милвертон беспокойно ерзал. С большим облегчением я встретила предложение Эмерсона отправиться спать пораньше – в свете того, что завтра предстоит тяжелый день.
Леди Баскервиль отправилась вместе с нами через внутренний дворик. Я заметила, что она старается держаться поближе, словно боясь остаться с кем-то из молодых людей наедине. Может быть, она услышала в речи Милвертона завуалированную угрозу? Или внезапная вспышка гнева у Карла навела ее на подозрение, что он способен прибегнуть к насилию?
Милвертон вышел вслед за нами. Я обрадовалась – не только потому, что ему требовался покой, но и потому, что после ссоры молодым людям не следовало оставаться наедине. Сунув руки в карманы и склонив голову, он еще неспешно шел по двору, когда мы дошли до дверей нашей комнаты. Спальня леди Баскервиль находилась рядом с нашей, и мы задержались, чтобы пожелать ей доброй ночи. Но едва она переступила порог, как из ее уст раздался страшный крик, и она попятилась и вскинула руки, словно защищаясь.
Я первой оказалась рядом и подхватила шатающуюся фигурку, а Эмерсон схватил фонарь и вбежал в комнату, чтобы посмотреть, что послужило причиной испуга. Как обычно, леди Баскервиль пренебрегла проявленными мной знаками внимания – она вывернулась и бросилась в объятья Милвертона, который был тут как тут.
– На помощь, Чарльз, на помощь! – кричала она. – Спасите меня от… от…
Я изнывала от желания влепить ей пощечину – жаль, она уткнулась лицом в плечо Милвертона. В это мгновение из спальни раздался совершенно неожиданный звук. Мой муж хохотал.
– Иди сюда, Амелия, – позвал он.
Оттолкнув леди Баскервиль и Милвертона, я вошла в комнату.
Хотя по размерам спальня уступала покоям его сиятельства, она была довольно просторна и обставлена с женским изяществом. Пол покрывали мягкие ковры; посуда из дорогого китайского фарфора была расписана цветами. У окна стоял туалетный столик с хрустальными лампами и полированными зеркалами. Над ним склонился Эмерсон, сжимая в руке фонарь.
В центре стола, в окружении баночек и скляночек с косметическими средствами леди Баскервиль, неподвижно восседала огромная пятнистая кошка. Очертаниями и позой она удивительным образом походила на хорошо известные древнеегипетские статуэтки кошек, а цвет шерсти был точь-в-точь как на росписях – светло-коричневый, в пятнах как у оленя. Она отражалась в трех зеркалах, и казалось, что против нас ополчились все кошки Египта. Я не выношу дамских истерик, но в тот миг была склонна простить леди Баскервиль ее слабость: в свете фонаря глаза животного сияли, как громадные золотые озера, и буравили меня проницательным взглядом.
Эмерсон безразличен к таким тонкостям. Протянув руку, он пощекотал под подбородком дальнюю родственницу Бастет – древнеегипетской богини кошек.
– Милое животное, – с улыбкой сказал мой муж. – Интересно, чья она? Должен же у нее быть хозяин – посмотрите, какая она гладкая и упитанная.
– Да это же кошка Армадейла! – воскликнул Милвертон.
Поддерживая леди Баскервиль, он провел ее в комнату. Кошка закрыла глаза и склонила голову, позволяя Эмерсону почесать ее за ушами. Теперь, когда громко урчала и перестала сверкать глазами, она выглядела куда безобиднее. И почему леди Баскервиль подняла шум? Кошка-то ей хорошо знакома.
– Интересно, где она пряталась? – продолжал Милвертон. – Я не видел ее с тех пор, как пропал Армадейл. Он взял на себя труд заботиться о ней, поэтому мы считали его хозяином, но вообще-то она была талисманом для всей экспедиции. Мы в ней души не чаяли.
– Кроме меня, – воскликнула леди Баскервиль. – Противная изворотливая тварь! Вечно таскала в мою кровать дохлых мышей и насекомых.
– Такова кошачья природа, – ответила я, изучая животное с куда большей симпатией. Я не особенно люблю кошек. Собака – вот истинно английский зверь. Но тут мне показалось, что кошки, вероятно, прекрасно разбираются в людях. И я не ошиблась: кошка перевернулась на спину и обхватила руку Эмерсона обеими лапками.
– Совершенно верно, – сказал Милвертон, помогая леди Баскервиль сесть в кресло. – Помню, об этом рассказывал его светлость. Древние египтяне приручили кошек из-за их умения управляться с грызунами – согласитесь, весьма полезный навык в земледельческом обществе. Принося вам мышей, леди Баскервиль, Бастет оказывала вам знаки внимания.
– Фу, – сказала леди Баскервиль, обмахиваясь платком. – Уберите отсюда это ужасное создание. И прошу вас, мистер Милвертон, проследите, чтобы оно не оставило еще какие-нибудь «знаки». Куда подевалась горничная? Если бы она была здесь, как ей и полагалось…
Дверь открылась, и на пороге появилась испуганная египтянка средних лет.
– А, вот ты где, Атия, – раздраженно сказала леди Баскервиль. – Где ты была? Зачем ты впустила сюда этого зверя?
По смятению на лице служанки я догадалась, что она плохо понимает английский. Однако недовольство госпожи отчетливо слышалось в ее тоне, поэтому Атия залепетала что-то на арабском, мол, кошка проникла в комнату через окно, и она не смогла ее поймать. Леди Баскервиль еще долго бранила бы ее по-английски, а Атия стенала бы по-арабски, если бы Эмерсон не положил конец этому спектаклю, подхватив кошку на руки и направившись к двери.
– Закройте шторы и ложитесь спать, леди Баскервиль. Пойдем, Амелия. Отправляйтесь к себе, Милвертон. Какая ерунда, – добавил он, направляясь к выходу. Кошка глядела на нас из-за его плеча.
В спальне Эмерсон опустил кошку на пол, она немедленно запрыгнула на кровать и начала умываться. Я приблизилась к ней с некоторой опаской – не потому, что боялась, а потому, что плохо знала кошачьи повадки. Едва я протянула руку, как она перевернулась на спину и заурчала.
– Как интересно, – сказал Эмерсон. – Эта поза – знак капитуляции, Амелия. Когда кошка выставляет свой живот, мягкий и беззащитный, значит, она тебе доверяет. Нрав у нее на редкость кроткий. Удивительно, что она столь долго обходилась одна.
Надо сказать, эта мысль не приходила мне в голову. Почесывая пушистый живот (весьма приятное ощущение), я задумалась.
– Эмерсон, – вскричала я. – Она была с Армадейлом! Как думаешь, она может привести нас к нему?
– Ты совершенно не разбираешься в кошках, – ответил Эмерсон, расстегивая рубашку.
И словно в подтверждение его слов кошка обвилась вокруг моей руки всеми четырьмя лапами и зубами впилась в запястье. Я воззрилась на нее с неописуемым изумлением.
– Немедленно прекрати, – сказала я строго. – Если это один из твоих знаков внимания, уверяю тебя, мне он совсем не приятен.
Кошка тотчас подчинилась, виновато лизнула мне пальцы и потянулась. Ее тело изогнулось потрясающим образом – словно мускулы были сделаны из резины. В пару прыжков она оказалась на подоконнике и исчезла в ночи.
Я осмотрела руку. Зубы оставили на коже след, но обошлось без крови.
– Странный способ продемонстрировать привязанность, – заметила я. – Но она кажется весьма смышленым созданием. Может, стоит ее поискать?
– Кошки – существа ночные, – ответил Эмерсон. – Постарайся сдержать очередной свой порыв, Амелия. Всякий раз, когда новый предмет овладевает твоим буйным воображением, твоя энергия начинает требовать выхода. Пусть кошки занимаются тем, чем привыкли заниматься по ночам, – и мы, позволь добавить, можем последовать их примеру.
Однако этого не случилось. От накопленной за день усталости мы провалились в такой глубокий сон, что никакие звуки не могли его потревожить. А между тем рядом с нашим открытым окном в предрассветный час охранник Хасан встретился с покровителем кладбищ, богом-шакалом, и взял путь на запад.
К несчастью, у нас не было возможности скрыть очередное свидетельство «проклятия фараона». Тело Хасана обнаружил один из слуг – именно его горестные завывания и пробудили нас ото сна. Вопреки приличиям, Эмерсон покинул спальню через окно и первым оказался во дворе. Я, разумеется, немедленно последовала за ним. Краем глаза мы заметили, как слуга исчез за деревьями. Списав его бегство на ужас, который дикие народы испытывают перед покойниками, Эмерсон не стал его окликать. Он присел и перевернул тело в пыльных лохмотьях на спину.
Широко раскрытые пустые глаза и посеревшее лицо смотрели на нас почти с упреком. Хотя я не питала к Хасану симпатии, меня захлестнула волна жалости и негодования, и я тут же поклялась, что его убийца не останется безнаказанным.
То же я сказала и Эмерсону.
Изучая обмякшее тело, он язвительно заметил:
– Опять ты за свое, Амелия! Откуда такие скоропостижные выводы? С чего ты взяла, что его убили?
– А по-твоему, нет?
– Черт побери, не знаю я, отчего он умер. – Эмерсон поднялся, рассеянно отмахиваясь от мелких насекомых, которые роем вились вокруг него. – На затылке у него шишка, но это не смертельно. Больше ни царапины. А вот блох предостаточно… Проклятье, мы опаздываем на раскопки!
Жизнь в Египте течет неспешно, и смертью в этих краях никого не удивишь. В обычных обстоятельствах власти не торопились бы с расследованием. Но тут дело обстояло иначе. Если бы мне требовалось подтверждение жгучего интереса, который питал к нашей экспедиции весь Луксор, им, несомненно, послужила бы скорость, с которой прибыла полиция.
К этому времени Эмерсон по моему настоянию уже отправился в Долину. Я убедила его, что нам обоим незачем тратить рабочее время впустую – побеседовать с полицией я смогу и одна, – и, поскольку мои доводы совпали с его пожеланиями, Эмерсон послушался. Я не сочла нужным сообщить ему главную причину, по которой хотела отослать его прочь. Я догадывалась, что нас ожидает нашествие журналистов, и существующего ажиотажа было вполне достаточно, чтобы обойтись без моего мужа.
Тело несчастного Хасана наконец унесли. Правда, этому предшествовала длительная дискуссия относительно того, как им следует распорядиться: констебль хотел вернуть тело семье, а я настаивала на вскрытии. Я, разумеется, взяла верх, но, судя по тому, как собравшиеся качали головами и перешептывались, было видно, что они считают такой шаг излишним. Хасана убил ифрит, призрак фараона, – какие еще нужны доказательства?