Когда мы достигли причала, чтобы переправиться на восточный берег, великолепный закат превратил реку в искрящийся багрово-золотой шарф. Эмерсон был в дурном расположении духа, так как по моему настоянию путь до пристани мы проделали в экипаже. Эмерсон – единственный в мире мужчина, который не откажется прогуляться через поля во фраке и лаковых туфлях, и только ему может прийти в голову мысль, что я соглашусь месить грязь красными атласными юбками с кружевными рюшами. Но Эмерсон – единственный в своем роде. Когда он ведет себя неразумно, необходимо проявлять твердость.
Оказавшись на борту, мой муж быстро воспрянул духом – и в самом деле, мало кому удалось бы остаться равнодушным к окружающим нас красотам. В лицо дул прохладный вечерний бриз, фелука плавно скользила по воде, а перед нами разворачивалась грандиозная панорама Луксора – яркая зелень пальм и садов, статуи, колонны и пилоны фиванских храмов. Нас ждал экипаж, который, быстро преодолев хитросплетения улиц, доставил нас в отель «Луксор», где остановилась леди Баскервиль.
Мы зашли в вестибюль, и леди выплыла нам навстречу, простирая руки.
Хотя она была вся в черном, ее платье показалось мне неподобающим для недавно овдовевшей дамы.
Безобразный турнюр, который в прошлом принес мне столько страданий, уже выходил из моды. Платье леди Баскервиль было новейшего фасона, с весьма скромной драпировкой сзади. Многочисленные юбки из черного тюля и буфы на плечах были столь пышно взбиты, что талия казалась невозможно тонкой. Она была затянута в тугой корсет, а шея и плечи были обнажены до той степени, которая, по моему мнению, почти переходит границы приличий. Желто-белые цветы, венчавшие высокую прическу, также выглядели неуместно.
Я не собираюсь извиняться за свое отступление о моде. Мода интересует меня не только сама по себе, но и как средство, которое позволяет раскрыть некоторые стороны женского характера.
Леди Баскервиль чуть коснулась моей ладони и горячо сжала руку Эмерсону. Затем повернулась и представила нас своему спутнику.
– Мы уже познакомились, – сказал Сайрус Вандергельт, озаряя нас широкой улыбкой с высоты своего роста. – Рад вас видеть, друзья мои, чрезвычайно рад. Миссис Эмерсон, позвольте заметить: ваше платье чудо как хорошо. Красный цвет вам к лицу.
– Пройдемте к столу, – сказала леди Баскервиль, слегка нахмурившись.
– Я думал, мисс Мэри и ее друг присоединятся к нам, – сказал Вандергельт.
– Мэри сказала, что постарается приехать. Но вы знаете ее мать.
– Да уж! – Вандергельт закатил глаза к небу. – Вы знакомы с мадам Беренджериа, миссис Эмерсон?
Я ответила, что не имела такого удовольствия.
– Она утверждает, что приехала сюда изучать древнеегипетские верования, – продолжал Вандергельт. – Но я придерживаюсь другого мнения – просто жить здесь гораздо дешевле. Не хочу говорить дурного о представительнице прекрасного пола, но мадам Беренджериа – ужасная женщина.
– Полно, Сайрус, зачем вы так, – сказала леди Баскервиль, которая слушала его с чуть заметной довольной улыбкой. Она любила, когда критикуют других женщин, и точно так же не выносила похвалы в их адрес.
– Бедняжка не виновата, – продолжила леди Баскервиль, повернувшись к Эмерсону. – Полагаю, она слаба рассудком. Мы все прекрасно относимся к Мэри и поэтому терпим ее мать. Бедная девушка вынуждена неотступно сопровождать эту старую… несчастную даму и редко имеет возможность передохнуть.
Эмерсон нервно переступил с ноги на ногу и оттянул пальцем воротничок, проявляя обычные для себя признаки беспокойства и скуки. Это не ускользнуло от внимания леди Баскервиль; как любая замужняя женщина, она замечала подобные вещи – и уже было направилась в сторону обеденной залы, когда мистер Вандергельт крякнул:
– Лопни моя селезенка! – Так мне, по крайней мере, послышалось. – Черт побери, глядите! Вы же ее не приглашали!
– Конечно нет, – в голосе леди Баскервиль отчетливо слышалась досада, глаза вспыхнули, когда она увидела даму, к которой относилось его замечание. – Однако ее это не остановило. У этой женщины манеры простолюдинки.
К нам направлялась удивительная пара: юная девушка и дама в летах. Девушка была одета скромно, в несколько старомодное вечернее платье из бледно-желтого муслина. При других обстоятельствах она приковала бы к себе все взгляды, ибо обладала необычной, экзотической красотой: оливковая кожа и темные глаза с длинными ресницами, тонкие черты и стройный стан придавали ей такое удивительное сходство с высокородными египтянками, изображенными на стенах древних усыпальниц, что в современном платье она выглядела несколько странно, как если бы античную статую Дианы облачили в амазонку для верховой езды. Ее скорее можно было представить в одеяниях из прозрачного льна, ожерельях из бирюзы и сердолика с золотыми браслетами на запястьях и щиколотках.
Все эти предметы с избытком украшали сопровождавшую ее даму, чья весьма приметная внешность отвлекала внимание от хорошенького лица девушки. Это была женщина выдающихся размеров: на несколько дюймов выше дочери, она была столь же замечательна своим объемом. Некогда белоснежное льняное платье стало серым от пыли. Ожерелье-воротник из крупных бусин, которым она безуспешно пыталась прикрыть свой пышный бюст, представлял собой дешевую подделку под украшения фараонов и их спутниц. Крупные ступни были обуты в легкие сандалии, а там, где должна была находиться талия, красовался завязанный узлом ярко расшитый кушак. Черные волосы были собраны в огромную башню, которую венчало диковинное сооружение из перьев, цветов и дешевых медных побрякушек.
Я ущипнула Эмерсона.
– Только попробуй сказать хоть одно слово из тех, что у тебя на уме… – прошипела я, не уточнив, в чем именно состоит моя угроза.
– Если ты промолчишь, я буду вести себя тихо, – выдавил Эмерсон. Плечи его сотрясались.
– И постарайся не смеяться, – добавила я.
В ответ раздался сдавленный хрип.
Мадам Беренджериа подплыла к нам, ее дочь шла следом. При ближайшем рассмотрении мои подозрения подтвердились – неестественно черная шевелюра оказалась париком, подобно тем, что носили в древности.
Контраст между этим жутким предметом, по всей видимости свитым из конского волоса, и мягкими блестящими локонами мисс Мэри мог бы показаться забавным, если бы не был столь чудовищен.
– Вот я и здесь, – драматическим тоном объявила мадам Беренджериа. – Я получила добрые знаки. Мне хватит сил вынести ваш нелюбезный прием.
– Очень мило, – сказала леди Баскервиль, обнажив длинные белые зубы, точно жаждала вонзить их в шею незваной гостьи. – Мэри, дитя мое, как я рада тебя видеть. Позволь представить тебя профессору и миссис Эмерсон.
Девушка поприветствовала нас робкой улыбкой. У нее были весьма приятные, старомодные манеры – она определенно унаследовала их не от матери. Эмерсон, посерьезнев, изучал девушку со смесью жалости и восхищения, и я подумала, не напомнило ли ему прелестное, столь египетское по духу лицо об убитой Азизе.
Не дожидаясь необходимых ритуалов, мадам устремилась вперед, схватила ладонь моего супруга и с неприличной фамильярностью сжала ее в руках. Ее окрашенные хной пальцы не отличались чистотой.
– К чему нам эти формальности, профессор! – прогрохотала она таким звучным голосом, что те несколько голов, которые не повернулись при ее появлении, обратились в нашу сторону. – Могу я… называть тебя Сетнахтом?
– С какой стати, черт побери? – воскликнул потрясенный Эмерсон.
– Неужели ты забыл!
Они были почти одного роста; мадам Беренджериа подошла к моему мужу так близко, что, когда из ее груди вырвался порывистый вздох, его волосы разлетелись, словно от порыва ветра.
– Не всем дано помнить прежние жизни, – продолжала она. – Но я надеялась… Я была царицей Таусерт, а ты – моим возлюбленным.
– Боже милосердный, – воскликнул Эмерсон.
Он пытался высвободить руку, но мадам Беренджериа вцепилась в него мертвой хваткой. Силой она, вероятно, не уступала мужчине, так как от ее пожатия пальцы Эмерсона совсем побелели.
– Мы вместе правили в древнем Уасете, – продолжала она как завороженная. – После того как убили моего ужасного мужа, Рамсеса.
Эмерсон отвлекся на эту неточность.
– Постойте, – возразил он, – но Рамсес не был мужем Таусерт, и нет достаточных оснований утверждать, что Сетнахт…
– Убил его! – вскричала мадам Беренджериа, отчего Эмерсон невольно отпрянул. – Убил! Мы понесли наказание за этот грех в других жизнях, но сила нашей страсти… Ах, Сетнахт, как ты мог забыть?
Я еще долго с немалым удовольствием буду вспоминать выражение лица, с которым Эмерсон изучал самопровозглашенный предмет своей страсти. Однако эта женщина начинала меня утомлять, и, когда муж бросил в мою сторону умоляющий взгляд, мне пришлось вмешаться.
Я всегда ношу с собой зонтик. Он незаменим в самых различных обстоятельствах. Вообще-то я предпочитаю зонт из плотного черного бомбазина со стальным стержнем. Но в тот вечер я прихватила с собой зонтик, подходивший к моему платью и значительно более приличествующий торжественным выходам. Им-то я как бы невзначай и стукнула мадам Беренджериа по руке. Она вскрикнула и отпустила Эмерсона.
– Ах, простите меня за неловкость, – сказала я.
Мадам впервые устремила на меня свой взгляд. Ее глаза были так густо обведены сурьмой, что казалось, будто она подверглась жестоким побоям. Цвет глаз тоже обращал на себя внимание: они были какого-то мутного серо-голубого оттенка и такие бледные, что белок сливался с роговицей. Зрачки были необычайно расширены. Смотреть ей в глаза было крайне неприятно, но сосредоточенное ядовитое внимание, с которым они изучали мою особу, навело меня на следующие мысли: во-первых, я нажила себе нового врага, а во-вторых, ее эксцентричные выходки были неспроста.
Леди Баскервиль крепко взяла под руку мистера Вандергельта, я завладела ладонью сбитого с толку Эмерсона, и мы направились в обеденную залу, оставив мадам и ее бедную дочь замыкать процессию. Для нас был накрыт стол, и тут возникла очередная неприятность, виновницей которой, как и следовало ожидать, явилась мадам Беренджериа.
– Здесь только шесть приборов, – воскликнула она, немедленно водрузившись на ближайший стул. – Разве Мэри не говорила, что к нам присоединится мой юный поклонник?
Присутствующие были до того обескуражены вопиющей наглостью, что лишились дара речи.
Дрожа от ярости, леди Баскервиль пригласила метрдотеля и попросила принести еще один прибор. Вопреки правилам, я решительно усадила Эмерсона между собой и хозяйкой, и мистеру Вандергельту ничего не оставалось, как сесть рядом с мадам Беренджериа. Ее появление совершенно расстроило план рассадки, поскольку теперь в нашей компании было неравное количество дам и мужчин. В итоге стул для «поклонника» мадам Беренджериа оказался между мной и мисс Мэри. Я была так поглощена другими заботами, что мне даже не пришло в голову задуматься, кто же он. Каково было мое удивление, когда передо мной возникло знакомое веснушчатое лицо в обрамлении столь же хорошо известной мне пламенно-рыжей копны волос.
– Мои искренние извинения, леди Баскервиль, – сказал мистер О'Коннелл и поклонился. – Клянусь, никак не мог прийти раньше. Приятно видеть столько знакомых лиц! Я могу здесь присесть? Уж лучшего места, право, и пожелать нельзя.
С этими словами он чинно уселся на свободный стул и одарил собравшихся доброжелательной улыбкой. По наливающемуся краской лицу Эмерсона я поняла, что он того и гляди разразится гневным замечанием, и со всей силы наступила ему на ногу.
– Не ожидала вас здесь встретить, мистер О'Коннелл, – сказала я. – Полагаю, вы уже оправились после того досадного происшествия?
– Происшествия? – воскликнула Мэри, и ее кроткие темные глаза расширились. – Мистер О'Коннелл, вы не говорили…
– Да там и говорить не о чем, – заверил ее О'Коннелл. – Неудачно поскользнулся на лестнице и упал.
Он посмотрел на меня, в сузившихся глазах заиграли веселые искорки.
– Право, вы добры, миссис Эмерсон, что помните о таких пустяках.
– Рада слышать, что для вас это пустяки, – сказала я, по-прежнему вжимая в пол ногу Эмерсона, которая всячески извивалась и рвалась на волю.
Глаза мистера О'Коннелла были чисты, как горное озеро.
– Пустяки, уверяю вас. Могу лишь надеяться, что мои редакторы думают так же.
– Понимаю, – сказала я.
Вокруг нас засуетились официанты с тарелками бульона, и мы принялись за ужин. Каждый повернулся к своему соседу, чтобы приступить к застольной беседе. Благодаря мадам Беренджериа этот замечательный обычай был нарушен присутствием лишнего гостя, и мне собеседника не досталось. Но я не возражала и воспользовалась этой возможностью, чтобы извлечь удовольствие и полезные сведения из чужих разговоров.
Молодые люди, казалось, поладили. Откровенно говоря, я подозревала, что мистер О'Коннелл испытывает к Мэри несколько более теплые чувства: он не отрывал от нее глаз, а в разговоре с ней его голос приобретал мягкие, нежные интонации, столь характерные для ирландцев. Хотя Мэри явно было приятно его внимание, я сомневалась, что она отвечает ему взаимностью. Я также заметила, что мадам Беренджериа, услаждая слух мистера Вандергельта описанием своего романа с Сетнахтом, краем глаза следит за молодой парой. Вскоре она резко повернулась и прервала О'Коннелла, рассыпавшегося в комплиментах. Вандергельт обрел таким образом свободу; встретившись со мной взглядом, он пантомимой изобразил облегчение и присоединился к разговору Эмерсона и леди Баскервиль.
Благодаря Эмерсону беседа шла исключительно в археологическом русле, хотя леди Баскервиль то и дело вздыхала, хлопала ресницами и без устали благодарила его за благородство, которое он проявил, откликнувшись на просьбу бедной одинокой вдовы. По счастью, Эмерсон оставался глух к ее намекам и лишь оживленно излагал свой план раскопок.
Пусть мой читатель ни на секунду не сомневается, что я забыла о своей главной задаче. Поиски убийцы лорда Баскервиля теперь были не просто интеллектуальным упражнением. Вполне возможно, что к происшествию в Каире был причастен мистер О'Коннелл (хотя я в этом сомневалась) и что валун, едва не задевший Эмерсона, упал по вине Хабиба. Я неслучайно говорю «возможно»: в тот момент я чувствовала, что два покушения, случившиеся один за другим, имеют более глубокую и зловещую подоплеку. Убийца Баскервиля угрожает жизни моего мужа, и чем скорее я раскрою его личность, тем скорее Эмерсон будет в безопасности.
Я говорю о преступнике в мужском роде лишь потому, что так проще с точки зрения грамматики, но не стоит сбрасывать со счетов вероятность, что смертельное оружие (будь то камень или нож) принадлежит женщине. И в самом деле, оглядевшись, я осознала, что все присутствующие выглядят донельзя подозрительно.
В том, что леди Баскервиль способна на убийство, у меня не было ни малейших сомнений. Я пока не выяснила, зачем ей потребовалось убивать моего мужа, но была уверена, что непродолжительное расследование поможет установить мотив и объяснит, каким образом ей удалось организовать целых два покушения.
Что касается мистера Вандергельта, то, несмотря на все свое дружелюбие, он тоже не внушал доверия. Американские миллионеры славятся безжалостностью, с которой сметают всех на своем пути. Вандергельт имел виды на гробницу лорда Баскервиля – пусть для кого-то это недостаточный повод для убийства, но я слишком хорошо знала археологов, чтобы отбросить подобный мотив.
Словно почувствовав мой испытующий взгляд, мадам Беренджериа оторвалась от жареной баранины, которую поглощала с неприличным аппетитом. В ее бледных глазах снова вспыхнула ненависть. Способна ли такая женщина на убийство, объяснять не стоит. Она, конечно, безумна, а поступки безумцев необъяснимы. Она могла принять лорда Баскервиля за былого возлюбленного и расправиться с ним, когда он, как всякий разумный мужчина, отверг ее.
Мадам Беренджериа продолжила заглатывать еду, а я тем временем обратила внимание на ее дочь. Девушка молча внимала мистеру О'Kоннеллу, который разглагольствовал о чем-то вполголоса. Она улыбалась, но ее улыбка была печальной; в ярком свете обеденной залы стало хорошо заметно и поношенное платье, и следы усталости на юном лице. Я немедленно вычеркнула ее из списка подозреваемых. Раз бедняжка до сих пор не прикончила мать, значит, на насилие она не способна.
Мистер О'Коннелл? Вот кто бесспорно должен быть в моем списке. Он нашел общий язык со всеми тремя дамами, что указывает на характер хитрый и лицемерный. Завоевать благосклонность Мэри не составит труда: дитя откликнется на любое проявление доброты и заботы. Чтобы поближе подобраться к девушке, О'Коннелл всеми правдами и неправдами втерся в доверие к ее матери (ни один человек не в состоянии уважать или хотя бы выносить эту женщину). Теми же гнусными и коварными методами он снискал расположение леди Баскервиль. Он писал о ней в самых приторных выражениях, а ей хватило тщеславия, чтобы купиться на пустую лесть. Словом, этот субъект – личность весьма подозрительная.
Полный список подозреваемых вовсе не ограничивался присутствующими. Пропавший Армадейл занимал в нем почетное место, да и у Карла фон Борка, и у Милвертона могли иметься неизвестные мне мотивы. Я не сомневалась, что, как только всерьез займусь этим делом, разгадка не заставит себя долго ждать, и, если говорить откровенно, перспектива небольшого расследования казалась мне весьма заманчивой.
Пока я предавалась занимательным размышлениям, ужин завершился, и мы готовы были перебраться в салон. Мадам Беренджериа уплела все, что только можно, и ее круглое лицо лоснилось. Наверное, так выглядели древние египтяне к концу торжественных пиршеств, когда жир из пирамидок с благовониями на их париках таял и стекал по лицам. Помимо еды она употребила изрядное количество вина. Когда мы встали из-за стола, мадам ухватила дочь под руку и грузно оперлась на нее. От тяжести у Мэри подкосились колени. Мистер О'Коннелл подоспел к ней на помощь – вернее, попытался, ибо стоило ему коснуться руки мадам, как она отпрянула.
– Мне поможет Мэри, – пробормотала она. – Любезная дочь, помоги своей матери. Хорошая дочь не оставит мать…
Мэри побледнела. Поддерживая мадам, она тихо проговорила:
– Вы не могли бы попросить подать нам экипаж, мистер О'Коннелл? Нам лучше уйти. Мама, тебе нехорошо.
– Я чувствую себя превосходно, – заявила мадам Беренджериа. – Выпей-ка кофе. А я пока побеседую с моим возлюбленным, Аменхотепом. Когда-то я звала его Великолепным – ах, он был воистину великолепен! Амен, ты ведь не забыл свою обожаемую царицу?
Отпустив руку дочери, мадам Беренджериа бросилась к Эмерсону. Но на этот раз она его недооценила. Если тогда ей удалось застать его врасплох, то в этот раз мой муж действовал решительно. Нужно сказать, что в ответственные моменты Эмерсона почти никогда не останавливают общественные приличия. Крепко обхватив мадам, он заломил ей руки за спину и потащил к двери с криком:
– Коляску! Коляску мадам Беренджериа, будьте любезны!
На помощь поспешил служитель отеля. Мэри двинулась следом, но О'Коннелл удержал ее за руку.
– Может, останетесь? Я не успел поговорить с вами…
– Вы знаете, что это невозможно. Спокойной ночи, господа. Леди Баскервиль, благодарю вас и прошу простить…
Стройная и грациозная в своем ветхом платье, она наклонила голову и последовала за двумя портье, которые тащили ее мать к дверям.
На лице мистера О'Коннелла читалось неприкрытое огорчение вкупе с добрым участием. Я начала было испытывать к нему теплые чувства, как вдруг он встряхнулся и сказал:
– Ну что, миссис Эмерсон, не передумали насчет интервью? Ваши мысли по прибытию в Луксор будут чрезвычайно интересны моим читателям.
Произошедшая с ним метаморфоза была удивительна. Глаза сверкнули ехидством, узкий рот скривился в полуусмешке. Выражение его лица (вот оно, репортерское обличье) напомнило мне о лепреконах и коварных эльфах, которые, по слухам, в избытке населяют его родной Изумрудный остров.
Я не собиралась удостаивать его ответом и промолчала. По счастью, Эмерсон не слышал вопроса. Облокотившись на спинку кресла леди Баскервиль, он говорил о своих планах на следующий день.
– Что ж, – добавил он, повернувшись ко мне, – пожалуй, мы пойдем – нам нужно вставать с рассветом. Да, Амелия?
Я тут же встала. Леди Баскервиль зачем-то последовала моему примеру.
– Я тоже собрала свои вещи. Будьте любезны, Рэдклифф, позовите носильщика.
Заметив выражение моего лица, она мило улыбнулась.
– Разве я не сказала, что еду с вами, миссис Эмерсон? Теперь, когда вы здесь, я, не опасаясь скандала, могу вернуться к себе, в дом, с которым меня связывает столько нежных воспоминаний.
Стоит ли говорить, что я ответила ей спокойно и с достоинством.
Я боялась, что присутствие леди Баскервиль в соседней комнате может несколько смутить Эмерсона. Поначалу так и было. Бросив сердитый взгляд на дверь, которую я тут же заперла на задвижку, он пробормотал:
– Черт побери, Амелия, как это некстати. Я же и слова не смогу сказать – а вдруг меня услышат в соседней комнате?
Однако вскоре он так увлекся нашим занятием, что отбросил всякую сдержанность и позабыл о внешнем мире. Признаюсь, не без моей помощи.
Уютно устроившись в объятьях мужа, я задремала. Но в ту ночь нам не суждено было отдохнуть. Не успела я сомкнуть веки, как из забытья меня вырвал ужасающий рев такой силы, что казалось, он доносится из нашей комнаты.
Я горжусь своим умением моментально стряхивать с себя сон и задумчивость и встречать опасность во всеоружии. Я мигом подскочила, чтобы выпрыгнуть из кровати, но, к сожалению, начисто забыла об особенности постельного ложа, распространенной в здешних краях, и, как уже случалось при не менее памятных обстоятельствах, уткнулась лицом в противомоскитный полог, висевший над кроватью. Мои попытки высвободиться привели к тому, что сетка стянула меня еще туже. Вой не утихал, и к нему прибавились тревожные крики из других комнат.
– Эмерсон, помоги мне! – с досадой кричала я. – Я запуталась в сетке. Почему ты еще в постели?
– Потому что, – донесся до меня слабый голос, – когда ты вскочила, то наступила мне на живот. Я только отдышался.
– Тогда будь любезен, не трать свои новообретенные силы на слова и обрати их в действие. Помоги мне.
Эмерсон подчинился. Я не буду приводить выражения, которыми он сопровождал этот процесс. Вызволив меня из сетки, он бросился к двери. Полоска лунного света озарила его фигуру, и я ахнула:
– Эмерсон, надень брюки… халат… что-нибудь!
Разразившись страшным проклятьем, Эмерсон схватил первый попавшийся под руку предмет туалета. Им оказалась моя ночная рубашка из тонкого белого льна, отороченная широкими кружевами, которую я сняла, прежде чем лечь в постель. Он швырнул ее мне и с еще более страшным проклятьем принялся нашаривать одежду. Когда мы выбежали во двор, крики прекратились, но волнение не стихло. Все участники экспедиции столпились вокруг одного из слуг. Тот сидел на земле, обхватив голову руками, и со стенаниями раскачивался взад-вперед. Я узнала Хасана, одного из людей лорда Баскервиля – тот нанял его ночным сторожем.
– Что произошло? – обратилась я к человеку, стоявшему рядом со мной.
Это был Карл, он стоял, скрестив руки на груди, и ни один волосок не выбивался из его аккуратных усов. Он был полностью одет. Отвесив по-немецки чопорный поклон, он спокойно ответил:
– Этот глупец уверяет нас, что видел призрака. Вы знаете, до чего суеверны эти люди, особенно сейчас…
– Какая нелепость, – сказала я, огорченная до глубины души. Я-то надеялась, что переполох устроил убийца лорда Баскервиля, который вернулся на место преступления.
Эмерсон схватил Хасана за горло и оторвал от земли.
– Довольно, – закричал он. – Мужчина ты или дитя неразумное? Говори, что так поразило нашего храброго сторожа?
Подход Эмерсона, хоть и был далек от общепринятого, как обычно, возымел действие. Рыдания затихли. Хасан задергал ногами, Эмерсон ослабил хватку, и пыльные ступни сторожа опустились на истоптанный земляной двор.
– О Отец Проклятий, – просипел он, – защитишь ли ты своего слугу?
– Конечно-конечно. Говори.
– Это был ифрит, злой дух, – прохрипел Хасан, закатывая глаза. – Дух с лицом женщины и сердцем мужчины.
– Армадейл! – воскликнул мистер Милвертон, стоявший рядом с леди Баскервиль. Она вцепилась в его рукав тонкими белыми руками, но трудно было сказать, кто из них больше нуждался в поддержке, ибо он был столь же бледен, сколь и она.
Хасан горячо закивал, вернее, попытался: Эмерсон по-прежнему держал его за горло.
– Рука Отца Проклятий затрудняет мою речь, – пожаловался он.
– Прости, – сказал Эмерсон и отпустил его.
Хасан потер костлявую шею. Он оправился от первоначального испуга, и лукавый огонек, появившийся в его глазах, навел меня на мысль, что ему понравилось быть в центре внимания.
– Я совершал обход и отчетливо увидел его в лунном свете, – сказал он. – Он был точно как тот, с лицом…
– Угу, – прервал его Эмерсон. – И что он делал?
– Крался во тьме, словно змея, скорпион или злой джинн! В длинном льняном саване, как у покойника, лицо худое и изможденное, глаза пронзительные, а…
– Довольно! – взревел Эмерсон.
Хасан умолк и снова закатил глаза, точно проверяя, какое впечатление история о призраке произвела на собравшихся.
– Суеверному малому все привиделось, – сказал Эмерсон, обращаясь к леди Баскервиль. – Возвращайтесь в постель. Я прослежу, чтобы он…
Как и многие слуги, Хасан понимал по-английски лучше, чем говорил.
– Нет! – воскликнул он. – Это был не сон, клянусь! Я слышал, как шакалы воют в горах, я видел, как травинки сгибаются под его ступнями. Он подошел к одному из окон, Отец Проклятий, – вон к тому.
Он махнул рукой на крыло дома, где располагались наши комнаты.
Карл крякнул. Лицо леди Баскервиль стало землисто-серым. Самым драматическим образом повел себя Милвертон: испустив тяжелый вздох, он согнулся в коленях и лишился чувств.
– Это ничего не значит, – сказала я некоторое время спустя, когда мы вернулись в спальню. – Я говорила тебе, что молодой человек еще не вполне здоров. Он слаб для такого рода волнений.
Эмерсон стоял на стуле, пытаясь прикрепить полог на прежнее место. Он с негодованием отверг мое предложение позвать для этой цели кого-нибудь из слуг.
– Удивляюсь тебе, Амелия, – проворчал он. – Я был уверен, что ты сочтешь этот обморок признанием вины.
– Не говори ерунды. Убийца – Армадейл, как я и утверждала. Теперь мы знаем, что он по-прежнему жив и находится неподалеку.
– Ничего подобного. Хасану запросто привидятся призраки всех Рамсесов, от Первого до Двенадцатого. Забудь об этом и иди в постель.
Он спустился со стула. К моему величайшему удивлению, ему удалось водрузить полог на место. Эмерсон не устает поражать меня все новыми талантами. Поэтому я последовала его совету.