В свой первый приезд в Египет мне довелось плавать на паруснике-дахабии. Этот роскошный и очаровательный способ путешествия трудно в полной мере представить тому, кто с ним незнаком. Наше судно располагало всеми возможными удобствами, включая рояль в салоне и гостиную под открытым небом на верхней палубе. Сколько счастливых часов провела я здесь, под развевающимися парусами: пила чай, слушала песни моряков, пока по обеим сторонам проплывали великолепные панорамы египетской жизни – деревни и храмы, пальмы, верблюды и святые отшельники, словно птицы, примостившиеся на колоннах. В моей памяти оживали самые нежные воспоминания о поездке, кульминацией которой явилась наша с Эмерсоном помолвка! Ах, вот бы пережить это вновь!

Увы, в этот раз мы не располагали временем. Железную дорогу проложили на юг до Асьюта, и, поскольку поездом было добираться гораздо быстрей, нам пришлось одиннадцать часов трястись по жаре и пыли. Оставшийся путь из Асьюта мы проделали на пароходе. Куда комфортабельнее поезда, он, конечно, мало чем походил на мою прекрасную дахабию.

В день прибытия в Луксор я поднялась на палубу с рассветом и, облокотившись на перила, глазела по сторонам, точно невежественная туристка, осматривающая Египет под попечением конторы Кука[2]. Луксорский храм расчистили от сараев и хижин, годами портивших его красоту, и теперь, пока мы скользили по направлению к пристани, его колонны и пилоны отливали розовым светом в лучах утреннего солнца.

Умиротворяющие картины прошлого сменились суматохой в лице носильщиков и гидов, которые набросились на сходящих пассажиров. Драгоманы[3] из луксорских отелей на все лады превозносили достоинства своих гостиниц и пытались заманить ошалевших туристов в стоящие тут же экипажи. Нас никто не обеспокоил.

Эмерсон отправился за багажом и рабочими, которые путешествовали на том же пароходе, что и мы. Оперевшись на зонтик, я не без удовольствия обозревала окрестности и глубоко вдыхала мягкий воздух.

Я почувствовала, как кто-то коснулся моей руки, и обернулась – на меня в упор смотрел полный молодой человек в очках в золотой оправе и самыми пышными усами, которые мне когда-либо доводилось видеть. Их кончики закручивались вверх, как рога горного козла. Он щелкнул каблуками, вытянул руки по швам и глубоко поклонился.

– Фрау профессор Эмерсон? Карл фон Борк, эпиграфист злополучной экспедиции Баскервиля. Рад в Луксоре вас приветствовать. Леди Баскервиль я послан. А где же сам профессор? Давно мечтал я о чести с ним познакомиться. С братом прославленного Уолтера Эмерсона…

Этот бурный поток красноречия был удивителен еще и потому, что лицо молодого человека все это время оставалось абсолютно бесстрастным. Двигались только губы да громадные усы. Как я узнала впоследствии, Карл фон Борк говорил редко, но если уж раскрывал рот, то остановить его удавалось лишь при помощи единственного средства, которым я тогда и воспользовалась.

– Здравствуйте, – сказала я громко, заглушая его приветствие. – Рада познакомиться. Мой муж как раз… Куда он подевался? А вот и он! Эмерсон, познакомься: герр фон Борк.

Эмерсон крепко сжал молодому человеку руку.

– Эпиграфист? Прекрасно. Надеюсь, ваша лодка достаточно вместительна? Я привез из Каира двадцать человек.

Фон Борк снова поклонился.

– Великолепная мысль, герр профессор. Гениальная! Но я и не ожидал ничего другого от брата прославленного…

Я снова была вынуждена его прервать. Выяснилось, что герр фон Борк, не произнося ни слова, достаточно расторопен, чтобы угодить даже моему взыскательному мужу. На фелуке, которую он нанял, хватило места для всех. Наши люди расположились в носовой части и высокомерно поглядывали на матросов, отпуская замечания по поводу тупоголовости луксорцев. Большие паруса раздулись, лодка мазнула носом воду и качнулась. Мы развернулись, оставив за собой храмы и современные постройки Луксора, и вышли на широкие просторы Нила.

Я не переставала думать о значении нашего путешествия на запад. Его совершали многие поколения фиванцев: оставив позади тяготы жизни, они поднимали паруса, чтобы устремиться к небесам. Обрывистые западные утесы золотились в лучах утреннего солнца; испещренные за многие тысячелетия могилами фараонов, знати и простых крестьян, они превратились в подобие сот. По мере нашего приближения к берегу начали вырисовываться руины когда-то великих заупокойных храмов: витые белые колоннады Дейр-эль-Бахри и грозные стены Рамессеума. Над равниной возвышались статуи-колоссы – все, что осталось от грандиозного храма Аменхотепа III. Еще сильнее захватывало дух при мысли о чудесах, невидимых нашему глазу, – высеченных в скалах потайных усыпальницах. Сердце мое переполнялось, и четыре года жизни в Англии казались лишь страшным сном.

Голос фон Борка отвлек меня от приятных раздумий об этом гигантском кладбище. Я надеялась, что молодой человек перестанет называть Эмерсона братом прославленного Уолтера. Эмерсон безмерно уважает его таланты, но весьма неприятно, когда в тебе видят лишь тень собственного брата. Фон Борк был специалистом в древних языках, поэтому неудивительно, что он с глубоким почтением относился к вкладу Уолтера в эту область науки.

Однако фон Борк просто рассказывал Эмерсону последние новости.

– По настоянию леди Баскервиль велел я тяжелую решетку на входе в гробницу установить. В Долине размещены два сторожа, которые подчиняются младшему инспектору Ведомства древностей…

– И толку! – воскликнул Эмерсон. – Многие сторожа состоят в родстве с гурнехскими грабителями или, увы, отличаются таким суеверием, что отказываются выходить за порог с наступлением темноты. Вы должны были охранять гробницу собственными силами, фон Борк.

– Sie haben recht[4], герр профессор, – покорно пробормотал немец. – Было непросто, лишь мы с Милвертоном остались – он с лихорадкой слег. Он – это…

– Мистер Милвертон – фотограф? – уточнила я.

– Совершенно верно, фрау профессор. Прекрасный состав был у экспедиции, и теперь, когда вы и герр профессор к нам присоединились, только художника не хватает. Мистер Армадейл был художником, а я не…

– Это существенно осложняет дело, – заметил Эмерсон. – Где нам взять художника? Жаль, что Эвелина забросила свою многообещающую карьеру. Рисовала она неплохо. Могла чего-нибудь достичь на этом поприще.

Принимая во внимание, что Эвелина была одной из богатейших женщин Англии, преданной матерью трех чудесных детей и любящей женой человека, который боготворил ее, я не считала, что она много потеряла. Однако я знала, что эти аргументы вряд ли подействуют на Эмерсона, поэтому ограничилась тем, что сказала:

– Она обещала отправиться с нами в экспедицию после того, как отправит детей в школу.

– Да когда это еще будет! Она не устает производить на свет новых особей, и конца этому пока не видно. Я люблю брата и его жену, но постоянный прирост маленьких Уолтеров и Эвелин кажется мне неразумным. Человеческий род…

Когда речь зашла о человеческом роде, я прекратила слушать. Эмерсон готов разглагольствовать на сей счет часами.

– Если мне будет позволено… – неуверенно заговорил фон Борк.

Я удивленно взглянула на него. Нерешительный тон нашего нового приятеля совсем не походил на его обычную уверенную манеру, и, хотя лицо его по-прежнему оставалось бесстрастным, обгоревшие на солнце щеки слегка порозовели.

– Да, прошу вас, – сказал Эмерсон, удивленный не меньше моего.

Фон Борк робко кашлянул.

– В деревне неподалеку от Луксора живет одна молодая дама – англичанка, прекрасная художница. В крайнем случае можно к ней обратиться…

На лице Эмерсона отразилось разочарование. Я разделяла его чувства: мы оба были невысокого мнения о юных девицах, увлекающихся живописью.

– Время еще есть, – мягко сказала я. – Когда обнаружим что-то достойное копии, тогда и позаботимся о том, чтобы найти художника. Но я признательна вам за предложение, герр фон Борк. Пожалуй, буду называть вас Карл. Это проще выговорить, и звучит не так официально. Надеюсь, вы не против?

Когда он закончил уверять меня, что не имеет на сей счет никаких возражений, мы пристали к западному берегу.

Благодаря расторопности Карла и проклятиям Эмерсона мы в скором времени оседлали наших ослов и готовы были следовать дальше. Абдулла остался, чтобы позаботиться о рабочих и багаже, мы же отправились в путь по полям, зеленевшим всходами урожая. Ослы ступали чрезвычайно неспешно, и ничто не мешало нам беседовать в дороге. Когда мы добрались до места, где плодородную почву, черную после ежегодного наводнения, сменяли красные пески пустыни, Эмерсон вдруг сказал:

– Мы поедем через Гурнех.

Теперь, когда Карл безукоризненно справился со своей задачей – встретил нас и предоставил нам средства передвижения, – он вел себя куда спокойнее, и я заметила, что в благодушном настроении он вполне неплохо управляется с глаголами и не говорит по-английски с кошмарным немецким порядком слов.

– Но тогда мы сделаем крюк, – возразил он. – Я полагал, что вы с миссис Эмерсон захотите отдохнуть и освежиться после…

– У меня на то свои причины, – ответил Эмерсон.

– Aber natürlich![5] Как вам угодно, профессор.

Наши ослы побрели по пустыне; переход был таким резким, что, когда их передние копыта ступили на горячий песок, задние еще оставались на обработанной земле. Деревня Гурнех располагалась в ста ярдах от полей, у скалистого подножья гор. Хижины из выжженного солнцем кирпича терялись на фоне бледно-коричневых каменистых склонов. Могло показаться странным, что обитатели деревни, которые жили здесь сотни лет, не подыскали себе более удобное место. Но ими руководили соображения экономического свойства: именно здесь жители Гурнеха зарабатывали свой хлеб. Между хижинами и даже под полами жилищ находились древние захоронения, чьи сокровища составляли для местных источник дохода. А в горах за деревней, в каком-то получасе пути, располагались узкие лощины, где были погребены цари и царицы Древнего Египта.

Мы услышали звуки деревни еще до того, как смогли разобрать очертания домов, – нас встречали голоса детей, лай собак и блеяние козлов. На склоне виднелся купол старой деревенской мечети, сквозь рощицу пальм и платанов проглядывали древние колонны. Эмерсон направился прямо к ним, и вскоре я поняла, почему он выбрал этот маршрут. Здесь бил драгоценный родник, вода из него стекала в разбитый саркофаг, который служил для водопоя скота. У деревенского колодца всегда царит оживление: женщины наполняют свои чаны, мужчины моют животных. Когда мы приблизились, наступила тишина и все замерли. Женщины застыли с чанами в руках, мужчины перестали курить и судачить и уставились на наш скромный караван.

Эмерсон громогласно поздоровался с ними на арабском и, не дожидаясь ответа на приветствие, прошествовал мимо них так величественно, как это возможно на крошечном ослике. Мы с Карлом последовали за ним. Мы отъехали на значительное расстояние от колодца, прежде чем я услышала, что местные жители вернулись к своим занятиям.

Наши терпеливые животные продолжали свой неспешный путь по песку. Я позволила Эмерсону по-прежнему держаться на несколько футов впереди, ведь эта вожделенная возможность выпадала ему так редко. По тому, как он гордо расправил плечи, я догадалась, что он воображает себя благородным командиром, ведущим за собой войска. Я решила не указывать ему на то обстоятельство, что не родился еще такой человек, который способен иметь внушительный вид, восседая на осле, особенно когда приходится сгибать ноги под углом сорок пять градусов, чтобы не касаться земли подошвами (не сказать, что Эмерсон особенно высок, скорее ослики крайне малы).

– Зачем все это? – тихо спросил ехавший рядом Карл. – Я понимаю не. Я не осмеливаюсь профессора спросить. Но вы, его спутница и…

– Я охотно объясню вам, в чем дело, – ответила я. – Эмерсон указал этой шайке ее место. Тем самым он сказал им: «Вот он я. Я вас не боюсь. Вы знаете, кто я такой; только попробуйте встать у меня на пути – пожалеете». Поверьте, Карл, все получилось прекрасно. На мой взгляд, один из самых эффектных его выходов.

В отличие от Карла, я и не думала понижать голос; Эмерсон недовольно повел плечами, но не обернулся.

Через некоторое время мы обогнули скалистый выступ и увидели плавный изгиб горы, за которым скрывались руины храмов Дейр-эль-Бахри. Рядом располагалось здание штаба экспедиции.

Большинство читателей, я полагаю, знают, как выглядит Баскервиль-хаус, ныне всем известная штаб-квартира Баскервильской экспедиции, – фотографии и гравюры с его изображением появлялись во множестве периодических изданиях. Мне не доводилось видеть Баскервиль-хаус своими глазами – в наш прошлый визит в Луксор его еще не закончили, – и, хотя я видела планы и репродукции, воочию он произвел на меня сильное впечатление. Как это принято на Востоке, дом раскинулся вокруг прямоугольного дворика, со всех сторон которого располагались жилые помещения. Посетители попадали во двор через широкие ворота в одной из стен, куда выходили окна и двери внутренних помещений. Для строительства использовали обычные глиняные кирпичи, тщательно оштукатуренные и выбеленные. Свой громадный дом лорд Баскервиль решил украсить в древнеегипетском стиле. Деревянные перекладины окон и воротная притолока были расписаны египетскими орнаментами ярких цветов. К одной из стен прилегал приятный тенистый портик, где в глиняных кадках росли апельсиновые и лимонные деревья. Его свод опирался на обвитые зеленым плющом колонны с золотыми капителями в форме цветков лотоса. Близлежащий источник орошал пальмовые и фиговые деревья. В ярком солнечном свете белоснежные стены и выполненные под старину орнаменты напоминали нам о том, как, должно быть, выглядели старинные дворцы, пока время не превратило их в кучи грязи.

Мой муж скептически относится к архитектуре, возраст которой насчитывает менее трех тысячелетий.

– Черт возьми! – воскликнул он. – Какая бессмысленная трата денег!

Мы пустили осликов шагом, чтобы получше рассмотреть наше будущее жилище. Мой осел, однако, меня не понял и встал как вкопанный. Я отказалась от предложенной Карлом палки: не в моих правилах бить животных – и обратилась к животному строгим голосом. Испуганно посмотрев на меня, он продолжил свой путь. Я дала себе слово, что, как только у меня появится время, я осмотрю его и других животных, нанятых лордом Баскервилем. Этих несчастных созданий держали в ужасных условиях, седла нередко натирали им бока до крови, а недостаточный уход становился причиной инфекций. Я никогда не допускала подобного обращения в экспедициях и не собиралась позволять такого и здесь.

Когда мы подъехали ближе, деревянные ворота распахнулись, и мы проследовали прямо во двор. Вдоль трех стен проходила поддерживаемая колоннами крытая галерея, наподобие монастырской, с кровлей из красной плитки. Все комнаты выходили в этот открытый коридор, и по нашей просьбе Карл устроил нам небольшую экскурсию. Меня удивила тщательность, с которой все было продумано, и если бы я не знала, что это не так, то подумала бы, что дом спроектировала женщина. Несколько небольших, но удобных спален отводились гостям и членам экспедиции. Комнаты большего размера и помещение поменьше, служившее ванной комнатой, были предназначены для лорда и леди Баскервиль. Карл сообщил, что спальня его светлости теперь наша – о большем я не могла и мечтать. Часть комнаты была оборудована под кабинет, там стоял длинный стол и ряд полок с книгами по египтологии.

Сегодня такие условия не редкость, а археологические экспедиции весьма многочисленны, но в то время, когда раскопками порой руководил один-единственный, разрываемый на части один-единственный ученый, который лично командовал рабочими, вел записи и счета, готовил себе еду и стирал носки – если, конечно, считал нужным их носить, – Баскервиль-хаус потрясал воображение. Одно крыло целиком состояло из большой столовой и приличного размера гостиной – или общего зала – выходившей в портик с колоннами. Обстановка этой комнаты представляла собой необычное сочетание старины и современности. Пол был устлан ткаными половиками, на высоких окнах в пол висели тонкие белые занавески для защиты от насекомых. Диваны и кресла были обиты ярко-синим плюшем, картинные рамы и зеркала украшала тяжелая резьба и позолота. В гостиной даже имелся граммофон с обширной коллекцией оперных записей: покойный сэр Генри был почитателем такого рода музыки.

Когда мы вошли, с дивана навстречу нам поднялся человек. Карл представил его, но по бледному лицу и нетвердой походке мы и так поняли, что перед нами мистер Милвертон, который еще не оправился от своего недуга. Я тут же отвела его обратно к дивану и потрогала ему лоб.

– Лихорадки у вас нет, – сказала я, – но вы еще слишком слабы после болезни. Вам не следовало вставать.

– Ради бога, Амелия, держи себя в руках, – проворчал Эмерсон. – Я надеялся, что хоть в этой экспедиции ты не будешь играть во врача.

Я знала, в чем причина этой вспышки. Мистер Милвертон был молод и на редкость хорош собой. Когда он перевел взгляд с меня на Эмерсона, лицо его осветила улыбка, так что стали заметны ровные белые зубы и красиво очерченные губы. Золотые кудри в красивом беспорядке спадали на высокий белый лоб. Он обладал мужественной красотой, и болезнь не нанесла видимый ущерб его здоровью; широкая грудь и плечи выдавали сложение молодого атлета.

– Вы слишком добры, миссис Эмерсон, – сказал он. – Уверяю вас, я уже вполне здоров и очень рад познакомиться с вами и вашим знаменитым мужем.

– Гм, – несколько дружелюбнее сказал Эмерсон. – Отлично, тогда начнем завтра утром…

– Мистеру Милвертону следует избегать полуденного солнца еще несколько дней, – сказала я.

– Еще раз напомню, – сказал Эмерсон, – что ты не врач.

– А я напомню тебе, что случилось, когда ты не последовал моему совету относительно твоего здоровья.

Лицо Эмерсона исказила злобная гримаса. Он демонстративно отвернулся от меня и обратился к Карлу:

– А где леди Баскервиль? – осведомился он. – Прелестная женщина!

– Бесспорно, – сказал Карл. – И у меня для вас есть послание от этой наидостойнейшей дамы. Она остановилась в отеле «Луксор». Как вы понимаете, было бы неприлично проживать здесь без компаньонки – теперь, когда ее достопочтенный супруг…

– Да-да, – нетерпеливо сказал Эмерсон. – Что она просила передать?

– Она приглашает вас – с миссис Эмерсон, конечно же, – поужинать с ней сегодня в отеле.

– Превосходно, превосходно, – с живостью воскликнул Эмерсон. – Буду чрезвычайно рад нашей встрече!

Судя по всему, Эмерсон пытался уколоть меня своими восторгами в адрес леди Баскервиль, но стоит ли говорить, что его попытка меня только позабавила.

– Раз мы ужинаем в отеле, не забудь распаковать свои вещи, Эмерсон, – спокойно сказала я. – Твой фрак и брюки, должно быть, страшно измялись. А вы, мистер Милвертон, немедленно отправляйтесь в постель. Я скоро зайду к вам, чтобы убедиться, что вы ни в чем не нуждаетесь. Но сначала осмотрю кухню и поговорю с поваром. Карл, думаю, пора представить меня прислуге. Вам удалось сохранить прежний штат?

Я крепко взяла Карла под руку и вышла прежде, чем Эмерсон успел сообразить, что ответить.

Кухня располагалась в отдельном здании за домом, что в жарком климате было более чем разумно. В нос ударили аппетитные запахи: судя по всему, там готовился обед. Карл объяснил, что большинство слуг осталось. По всей видимости, они считали, что могут без опасений служить иностранцам при условии, что сами не принимают деятельного участия в осквернении могил.

На кухне меня ждал приятный сюрприз – поваром оказался мой старый знакомый Ахмед, служивший некогда поваром в «Шепарде». Казалось, он также рад нашей встрече. После того как мы обменялись любезностями и справились о благополучии наших семейств, я покинула его, довольная тем, что хотя бы здесь мне не придется постоянно следить за порядком.

Я застала Эмерсона в нашей комнате за разбором книг и бумаг. Чемоданы с одеждой стояли закрытыми. Молодой слуга вместо того, чтобы раскладывать вещи, сидел на полу на корточках и оживленно беседовал с Эмерсоном.

– Мохаммед делится со мной новостями, – весело сказал Эмерсон. – Он сын повара Ахмеда – ну, помнишь…

– Да, я говорила с Ахмедом. Обед скоро будет готов.

Продолжая говорить, я достала из кармана Эмерсона ключи – он по-прежнему занимался бумагами – и вручила ключи Мохаммеду, стройному подростку с блестящими глазами. Он был красив нежной красотой, часто встречающейся у местных юношей; с моей помощью он быстро справился со своей задачей и удалился. Я с удовлетворением отметила, что молодой человек наполнил кувшин водой и разложил полотенца.

– Наконец-то мы одни, – шутливо сказала я, расстегивая пуговицы на платье. – Эта вода, должно быть, так освежает. После прошлой ночи мне совершенно необходимо умыться и переодеться.

Я повесила платье в шкаф и не успела повернуться, как Эмерсон обнял меня за талию и прижал к себе.

– Прошлая ночь действительно оставляет желать лучшего, – нежно пробормотал он. Вернее, так ему казалось: попытка Эмерсона издать нежные звуки представляет собой оглушающий, невыносимый для слуха рев. – Ох уж эта корабельная качка, такие узкие и твердые койки…

– Перестань, Эмерсон, на это нет времени, – сказала я, пытаясь высвободиться из его объятий. – У нас очень много дел. Ты распорядился насчет рабочих?

– Да-да, я обо всем позаботился. Пибоди, я уже говорил, какой восхитительной формы у тебя…

– Говорил. – Признаюсь, не без внутренней борьбы я убрала его руку с части тела, которую он не успел назвать. – У нас нет на это времени. Я хочу до вечера успеть посетить Долину царей и взглянуть на гробницу.

Меня нисколько не задевает тот факт, что археологические изыскания – единственное, что было способно отвлечь Эмерсона от занятия, которому он предавался в эту минуту.

– Гм-м, ладно, – задумчиво сказал он. – Но имей в виду, будет жарко, как в пекле.

– И прекрасно! Туристы Кука к тому времени разойдутся, и мы сможем насладиться тишиной и покоем. В свете того, что вечером у нас ужин с леди Баскервиль, отправляться нужно тотчас же после обеда.

На этом мы и порешили и в первый раз за многие годы облачились в нашу рабочую одежду. Я вся затрепетала, когда увидела моего дорогого Эмерсона в костюме, в котором он впервые покорил мое сердце (конечно, образно выражаясь: тот самый костюм уже давно истлел). Закатанные рукава обнажали мускулистые руки, в расстегнутом вороте рубашки виднелась крепкая загорелая шея. С трудом совладав со своими чувствами, я направилась в столовую.

Карл уже ждал нас. Я не удивилась, что он пришел вовремя: его комплекция указывала на то, что отсутствием аппетита он не страдает. Когда он увидел меня, по его лицу проскользнуло легкое удивление.

Когда я впервые приехала в Египет, я не понимала, почему женщинам полагается носить длинные неудобные юбки со шлейфом. Такого рода одежда совершенно не подходит для бега, лазанья и прочих упражнений, с которыми сопряжены археологические раскопки. От юбок я перешла к жюб-кюлотам[6], от жюб-кюлотов – к разновидности блумеров[7]; но в последнюю свою поездку таки решила взять быка за рога и заказала костюм, который при своей практичности, как мне казалось, не нарушал установленных приличий. В местности, которая кишит змеями и скорпионами, крепкие сапоги совершенно необходимы. Мои доходили мне до колен; я сочетала их с широкими свободными бриджами, которые во избежание нежелательных инцидентов плотно заправляла в голенища. Сверху надевала тунику длиной до колен; с обеих сторон в ней имелись разрезы, позволяющие широко расставлять ноги, – такой фасон не помешает бегу, если возникнет потребность пуститься в погоню или бегство. Наряд дополняла широкополая шляпа и прочный пояс с крючками для ножа, пистолета и прочих полезных вещиц.

Несколько лет спустя подобный костюм стал популярен для охоты, и, хотя никто не посчитал нужным признать мои заслуги в этом изобретении, я не сомневаюсь, что именно мой пример сыграл решающую роль.

Услышав о наших планах, Карл вызвался сопровождать нас, однако мы отказались от его предложения – в первый раз нам хотелось осмотреть гробницу вдвоем. В долину, где покоились цари Египта, через ущелье в скалах вела дорога, которую с натяжкой можно было назвать проезжей; мы же выбрали другой, более прямой путь – через плато позади Дейр-эль-Бахри. Стоило нам покинуть тенистые сады и рощу, как мы оказались под раскаленными лучами солнца, но я и не думала роптать – я хорошо помнила тоскливую зимнюю погоду и скучную жизнь, которую мы оставили в Англии.

Быстро вскарабкавшись по крутому скалистому склону, мы оказались на вершине плато и на мгновение задержались, чтобы перевести дух и насладиться видом. Перед нами раскинулась каменная пустошь без следа растительности, а внизу во всю ширь, словно пейзаж кисти искусного живописца, простиралась Нильская долина. Храм царицы Хатшепсут, расчищенный Масперо, походил на детскую игрушку. Там, где кончалась пустыня, поля окаймляли реку изумрудно-зеленой лентой. Воздух был так чист, что на востоке мы могли разглядеть миниатюрные очертания пилонов и колонн храмов. К югу возвышался пирамидальный пик горы, называемой Богиней Запада в честь хранительницы древних гробниц.

Эмерсон стал напевать себе под нос. Голосом природа наградила его отвратительным, слухом и вовсе обделила, но я не возражала, когда из монотонного жужжания донеслись слова:

Я подхватила:

Эмерсон взял меня за руку. В совершенной гармонии душ (для наших голосов, увы, недостижимой) мы продолжали, и мне не казалось, что наши вокальные упражнения оскверняют это торжественное место, ведь мы были движимы радостным предвкушением благородного труда.

В конце нашей прогулки мы оказались на краю скалы, нависающей над каньоном. Выжженные солнцем скалистые стены и дно без признаков растительности своим тускло-коричневым цветом напоминали блеклый несъедобный пудинг. Однообразие нарушали лишь несколько небольших теневых пятен, которые убывали по мере того, как солнце уходило в зенит, и черные прямоугольные отверстия, которым Долина царей была обязана своим названием, – они служили входом в царские гробницы.

К моей радости, ожидания оправдались, и мы смогли насладиться относительным одиночеством. Туристы уже разъехались по гостиницам, и единственными живыми существами казались бесформенные груды тряпья, прикрывавшие спящие тела местных гидов и сторожей, которые находились в Долине по роду занятий. Увы! Заметив движущуюся фигуру, я с досадой признала, что ошиблась. Мне удалось различить лишь очертания: человек находился от меня слишком далеко, – но было видно, что это высокий мужчина в европейской одежде. Похоже, он был совершенно зачарован созерцанием окрестных скал.

Хотя мы никогда не были в гробнице, которая являлась предметом наших теперешних изысканий, я не сомневалась, что Эмерсон смог бы нарисовать достоверную карту и безошибочно указать ее местоположение. Я бы тоже смогла. Наши взгляды притягивало к ней словно магнитом.

Она находилась внизу, на противоположной стороне Долины. Окружавшие ее крутые, почти отвесные скалы создавали впечатление театральной декорации. Вдоль подножья тянулся длинный склон из камня и гравия вперемешку с грудами строительного мусора, оставленного предыдущими экспедициями; здесь же размещались несколько современных жилых построек и складов. Треугольный проем, высеченный в гравии, вел к входу в гробницу Рамсеса VI. Под ним, чуть левее, я увидела крепкую железную решетку, о которой рассказывал Карл. Рядом валялись два пыльных тюка – сторожа, которых Гребо назначил охранять гробницу.

Эмерсон сжал мою руку.

– Только подумай, – тихо сказал он, – какие чудеса скрываются за этим голым камнем! Могилы Тутмоса Великого, Аменхотепа II, царицы Хатшепсут… Или очередной тайник с мумиями, вроде того, что обнаружили в 1881 году. Какие плоды принесет наш труд?

Я разделяла чувства мужа, но его пальцы чересчур сильно врезались мне в ладонь. Пришлось указать ему на это. С глубоким вздохом Эмерсон вернулся к практическим материям, и мы отправились вниз по тропинке ко дну Долины.

Когда мы подошли к спящим сторожам, те даже не шелохнулись. Эмерсон ткнул носком один из тюков. Тот зашевелился; среди тряпок показался злобный черный глаз, а из невидимого рта на нас обрушился поток отборных арабских проклятий. Эмерсон ответил тем же. Тюк вскочил, и тряпки разошлись, обнажив одно из самых страшных лиц, которые мне доводилось видеть, – испещренное шрамами и морщинами. Один глаз, молочно-белый, был невидящим, пустым. Другой злобно уставился на Эмерсона.

– А, – сказал муж и обратился к сторожу на арабском: – Это ты, Хабиб. Я думал, полиция тебя не отпустит. Какой безумец доверил тебе работу честного человека?

Говорят, что глаза – зеркало души. В таком случае единственное жизнеспособное око Хабиба выражало его истинные чувства, правда, всего лишь мгновение. Он быстро принял самый что ни на есть смиренный вид, забормотал приветствия, извинения, объяснения – и заверил, что оставил прежнюю грешную жизнь и заслужил доверие Ведомства древностей.

– Гм, – с недоверием хмыкнул Эмерсон. – Один Аллах ведает, что у тебя на сердце; у меня нет его всевидящего ока, но есть сомнения. Я хочу зайти в гробницу. Дай мне дорогу.

К этому времени проснулся второй страж и тоже бросился кланяться, бормоча что-то нечленораздельное. Его лицо казалось куда менее устрашающим, чем лицо Хабиба, возможно потому, что он был несколько моложе.

– Увы, достопочтенный господин, у меня нет ключа, – сказал Хабиб.

– Зато у меня есть, – сказал Эмерсон и извлек ключ.

Решетка была вделана в бетон и полностью заслоняла проход. Крепкие прутья, внушительный замок – но я знала, что эти преграды не остановят тех, кто, по слухам, прорубает тоннели сквозь скалы, дабы ограбить мертвых. Когда решетка распахнулась, мы увидели запечатанную дверь, которая доставила столько хлопот лорду Баскервилю в последний день его жизни. С того часа здесь ни к чему не прикасались. Единственной прорехой в каменной стене было маленькое отверстие, проделанное Армадейлом.

Эмерсон зажег свечу и поднес ее к отверстию. Столкнувшись от нетерпения лбами, мы вместе заглянули внутрь. Я знала, чего ожидать, но все же испытала укол разочарования, когда моему взгляду предстала куча каменного щебня, которая полностью закрывала дальнейший обзор.

– Что ж, пока неплохо, – заметил Эмерсон. – После смерти Баскервиля никто не пробовал войти в гробницу. Даже удивительно, что наши гурнехские друзья не попытались в нее залезть.

– А это значит, что впереди у нас много работы, – сказала я. – Они, наверное, ждут, пока мы расчистим проход, чтобы не утруждать себя и забраться прямо в погребальную камеру.

– Возможно, ты права. Но надеюсь, что относительно объема предстоящих работ ошибаешься: обычно щебень заполняет только лестницу.

– Бельцони писал, как в сорок четвертом году ему приходилось карабкаться по кучам щебня, чтобы пробраться в гробницу Сети, – напомнила я ему.

– Вряд ли это сопоставимые случаи. Гробница Сети была разграблена и затем повторно использована для захоронений. Мусор, описанный Бельцони…

Мы были заняты невероятно увлекательной дискуссией на археологическую тему, когда нас прервали.

– Приветствую вас! – раздался громкий бодрый голос. – Разрешите к вам присоединиться – или предпочтете подняться ко мне?

Я повернулась и на фоне яркого прямоугольного проема, у самой лестницы, увидела знакомый силуэт. Это был тот самый высокий субъект, которого я заметила раньше, но не могла как следует разглядеть, пока мы не взошли наверх: Эмерсон поспешил ответить, что мы поднимемся. Ему совсем не хотелось подпускать какого-то чужака к своей новой игрушке.

Фигура наконец приобрела отчетливые очертания, и перед нами предстал очень высокий и очень худой человек с узким веселым лицом и волосами того неопределенного оттенка, который с равным успехом может быть как светлым, так и седым. По его произношению стало сразу понятно, откуда он родом, и, как только мы поднялись, он заговорил в энергичной манере, столь характерной для обитателей нашей бывшей колонии (не сочтите за нескромность, но я весьма точно передаю особенности американского диалекта).

– Ох, для меня это самое что ни на есть удовольствие. А я вас знаю! Представлюсь – Сайрус Вандергельт, штат Нью-Йорк, Соединенные Штаты. Ваш покорный слуга, мэм, и ваш, профессор Эмерсон.

Каждый, кто знаком с египтологией, конечно, слышал это имя. Мистер Вандергельт был американским эквивалентом лорда Баскервиля – энтузиастом-любителем и богатым меценатом.

– Я знал, что вы в Луксоре, – без особой радости заметил Эмерсон, пожимая руку, которую с таким воодушевлением выбросил вперед Вандергельт, – но не рассчитывал, что увижу вас так скоро.

– Наверное, думаете: «Какого черта он здесь забыл в эдакий час?» – усмехнулся Вандергельт. – Что ж, друзья мои, мы с вами одного рода-племени. Если уж я что задумал, жара мне нипочем.

– И что же вы задумали? – осведомилась я.

– Понятное дело – познакомиться с вами. Я сообразил, что по приезде вы сразу направитесь сюда. И, мэм, если позволите, при взгляде на вас позабудешь о всякой жаре. Я со всей прямотой, со всей гордостью заявляю, что считаю себя самым преданным почитателем прекрасного пола и дамской прелести, в самом уважительном смысле.

Оскорбиться на его слова было невозможно – такой от них веяло трансатлантической жизнерадостностью и превосходным вкусом. Я позволила себе улыбнуться.

– Чепуха, – сказал Эмерсон. – Я наслышан о вас, Вандергельт, и знаю, зачем вы здесь. Вы хотите украсть мою гробницу.

Мистер Вандергельт широко ухмыльнулся.

– Если б мог, то украл бы. И в придачу заставил бы вас с миссис Эмерсон ее копать. – Вдруг лицо его стало серьезным. – Но леди Баскервиль хочет заняться гробницей в память о дорогом усопшем супруге, а я не стану препятствовать даме, особенно когда цель ее так возвышенна и благородна. Нет уж, сэр, Сайрус Вандергельт играет по-честному. Я только хочу помочь. Если вам понадобится помощь, обращайтесь.

При этих словах он выпрямился в полный рост, который составлял шесть футов с лишком, и поднял руку, словно принося присягу. Зрелище было впечатляющее: не хватало только развевающегося на ветру звездно-полосатого флага и проникновенных аккордов «Америки прекрасной».

– Вы хотите сказать, – отозвался Эмерсон, – что не прочь отщипнуть от нашего пирога.

– Ха-ха, – добродушно усмехнулся Вандергельт и хлопнул Эмерсона по спине. – Я же говорил, что мы одного поля ягоды? Такого умника не проведешь. Что ж, ваша правда. Не хотите иметь со мной дела – я вам потом прохода не дам. Друзья мои, давайте начистоту: вам грех отказываться от помощи. Прохвосты из Гурнеха налетят на вас, как осиный рой, местный имам уже воду мутит, народ подговаривает. Если ни на что другое я не гожусь, то могу помочь с охраной гробницы и дам. Послушайте, зачем стоять на солнцепеке? На другом конце долины меня ждет экипаж – давайте я отвезу вас домой, и мы продолжим беседу.

Мы отклонили его предложение, и мистер Вандергельт удалился, заметив напоследок:

– Мы еще встретимся, друзья мои. Вы ведь придете на ужин к леди Баскервиль? И я там буду. До скорого.

Я ожидала, что Эмерсон разразится нескончаемой тирадой относительно манер и мотивов мистера Вандергельта, но он проявил несвойственную ему сдержанность. Мы продолжили осмотр того немногого, что могли разглядеть, и хотели было возвращаться, когда я поняла, что Хабиба с нами нет. Второй сторож пустился в бессвязные объяснения, но Эмерсон оборвал его.

– Я и сам собирался его рассчитать, – заметил он, обращаясь ко мне. Говорил он при этом на арабском, на случай если нас услышат. – Невелика потеря.

Тени становились длиннее, и мы начали обратное восхождение по скале. Я поторапливала Эмерсона, который шел впереди. Мне хотелось тщательно подготовиться к сегодняшнему вечеру. Мы почти добрались до вершины, когда я услышала звук, который заставил меня поднять голову. Я тут же ухватила Эмерсона за лодыжки и потянула вниз. Валун, который только что качался на самом краю, пронесся в каком-то футе от него, высекая на своем пути каменные брызги.

Эмерсон медленно поднялся на ноги.

– Пибоди, в следующий раз будь поаккуратнее в своих методах, – заметил мой муж, вытирая рукавом кровь, которая капала у него из носа. – Можно ведь спокойно сказать «поберегись» или дернуть за рубашку – такие приемы не менее действенны, но вреда от них будет меньше.

Заявление, конечно, было совершенно нелепое, но Эмерсон не дал мне и слова сказать – убедившись, что я не пострадала, он повернулся, вскарабкался наверх и скрылся за уступом. Я последовала за ним. Когда я достигла вершины, его нигде не было видно, поэтому я присела на камень подождать и – если быть откровенной – привести в порядок слегка расстроенные нервы.

Робкие предположения, возникшие у меня в Каире, теперь укрепились. Кто-то вознамерился помешать Эмерсону закончить труд лорда Баскервиля. Пока неясно, являлась ли смерть последнего частью этого плана или неизвестный злоумышленник воспользовался трагическим обстоятельством, но я была уверена, что это покушение на моего мужа не последнее. Какое счастье, что я поддалась эгоистичному порыву и поехала с ним. Кажущееся противоречие между супружеским долгом и материнским таковым не являлось. Рамсес счастлив, ему ничего не угрожает; Эмерсон же подвергается смертельной опасности, и мой долг – быть рядом и ограждать его от нависшей над ним беды.

Пока я предавалась этим размышлениям, из-за кучи валунов рядом с тропинкой вновь появился Эмерсон. Лицо у него было в крови, глаза налились яростью, и вид он имел самый что ни на есть грозный.

– Он улизнул? – сказала я.

– Как в воду канул. Я бы не оставил тебя одну, – произнес он извиняющимся тоном, – если бы не был уверен, что негодяй дал деру.

– Глупости. Покушение было направлено на тебя, а не на меня, – хотя злоумышленнику, похоже, все равно, кому причинять вред. Да еще этот нож…

– Амелия, я не верю, что эти происшествия связаны между собой. Руки, толкнувшие камень, наверняка принадлежат гнусному Хабибу.

Это предположение показалось мне разумным.

– Но за что он тебя так ненавидит? – спросила я. – Я заметила, что вы питаете друг к другу взаимную неприязнь, но покушение на убийство…

– Как я и говорил, с моей помощью его задержали по одному обвинению.

Мы продолжили путь; Эмерсон взял из моих рук платок и принялся оттирать им лицо.

– В чем его обвиняли? В краже древностей?

– И в этом тоже. Большинство гурнехцев заняты торговлей древностями. Но дело, за которое он благодаря мне предстал перед правосудием, было совсем другого и весьма мрачного рода. Когда-то у Хабиба была дочь. Ее звали Азиза. В детстве она работала у меня на раскопках, носила корзины с мусором. Когда она выросла, то превратилась в необыкновенную красавицу, стройную и грациозную, как газель, с большими темными глазами, способными растопить сердце любого мужчины.

История, которую поведал мне Эмерсон, и правда могла растопить самое жестокое сердце – даже сердце мужчины. Красота девушки превратила ее в ценный товар, и отец надеялся продать дочь богатому землевладельцу. Увы, ее красота привлекла и других поклонников, а неопытность сделала ее легкой добычей этих негодяев. Когда позор обнаружился и омерзительный толстосум отверг Азизу, отец пришел в ярость от сорвавшейся сделки и вознамерился уничтожить бесполезную вещь. Такие случаи происходят куда чаще, чем хотелось бы признавать британским властям; немало бедных женщин во имя «семейной чести» встретили ужасный конец от руки тех, кто был призван оберегать их. Но на этот раз девушке удалось сбежать до того, как убийца завершил свое черное дело. Избитая, вся в крови, она еле добралась до палатки Эмерсона, который всегда был добр к ней.

– У нее были сломаны обе руки, – продолжал Эмерсон тихим, бесстрастным голосом, столь непохожим на его обычный тон. – Она пыталась защитить голову от ударов отцовской дубинки. Не представляю, как в этом состоянии ей удалось вырваться и пройти такой путь. Она лишилась чувств у моих ног. Я кое-как ее устроил и бросился за помощью. Хабиб, должно быть, выследил ее и в те несколько минут, что я отсутствовал, зашел в палатку и одним ударом размозжил ей череп. Возвращаясь, я увидел, как он выбегает из палатки. Мне хватило одного взгляда, чтобы понять, что я ничем не могу помочь бедной Азизе, поэтому я бросился в погоню. Прежде чем передать его в руки полиции, я порядочно избил его. Он отделался куда более мягким наказанием, чем заслуживал, ведь местные суды посчитали его мотив совершенно резонным. Если бы я не пригрозил шейху всяческими неприятностями, он и вовсе освободил бы Хабиба.

Я сочувственно сжала ему руку. Я понимала, почему Эмерсон никогда не рассказывал мне об этом: даже теперь эти воспоминания вызывали в нем сильные переживания. Немногие знакомы с доброй стороной его натуры, однако попавшие в беду интуитивно чувствуют истинную природу Эмерсона и, подобно этой бедняжке, ищут у него защиты.

Через мгновение он стряхнул с себя молчаливую задумчивость и сказал своим обычным беззаботным тоном:

– Будь поосторожней с мистером Вандергельтом, Амелия. Он не шутил, когда назвался поклонником прекрасного пола, а если я узнаю, что ты уступила его ухаживаниям, я задам тебе добрую порку.

– Не беспокойся, я постараюсь, чтобы ты не застал меня с поличным. Но, Эмерсон, распутать это дело будет непросто, если мы рассчитываем использовать тебя в качестве приманки. В Египте полно людей, которые бы с радостью от тебя избавились.