Я тотчас отправила записку Эмерсону, хотя ни секунды не верила, что такой пустяк, как очередное убийство, способен отвлечь его от работы. И в самом деле, вернулся он только к чаю. Я ждала его – и, пока он снимал с себя запачканную одежду, рассказала о том, что случилось за день. Наибольшее впечатление на него произвели слова Артура.
– Весьма интересно, – сказал он, поглаживая подбородок. – Весьма интересно. Одной заботой меньше: если Артур не видел убийцы, можно предположить, что тот вряд ли нападет на него снова. Амелия, ты вызвала доктора Дюбуа освидетельствовать мадам или сама произвела посмертный осмотр?
– Я вызвала его, но не потому, что он мог сообщить мне что-то полезное, – просто должен был подписать свидетельство о смерти. Дюбуа согласился со мной, что смерть наступила в результате отравления очень большой дозой лауданума или похожего яда. Даже он не мог не заметить соответствующих признаков. Он, правда, заявляет, что мадам приняла яд сама, по ошибке. По-видимому, весь Луксор был осведомлен о ее пристрастиях.
– Гм-м. – Эмерсон продолжал так усердно тереть подбородок, что тот порозовел. – Весьма интерес…
– Прекрати, – сердито сказала я. – Мы оба знаем, что ее убили.
– А это точно не твоих рук дело? Еще вчера ты говорила, что мир вздохнет с облегчением, если мадам его покинет.
– Я и сейчас так думаю. Но оказалось, такие мысли были не у меня одной.
– Я бы сказал, что в этом отношении наблюдалось полное единодушие, – согласился Эмерсон. – Что ж, мне нужно переодеться. Отправляйся в гостиную, Амелия, я скоро к тебе присоединюсь.
– Не хочешь обсудить мотивы убийства мадам? У меня на этот счет есть теория.
– Не сомневался в этом.
– Она связана с ее вчерашними разглагольствованиями.
– Я предпочел бы отложить этот разговор.
– Неужели? – Я тоже машинально погладила подбородок, и мы окинули друг друга недоверчивыми взглядами. – Хорошо, Эмерсон. Я подожду.
Я пришла в гостиную первой. Когда появился Эмерсон, все уже собрались. Мистер О'Коннелл заботливо опекал Мэри, одетую в черное платье, которое она одолжила у леди Баскервиль.
– Я уговорил ее прийти, – хозяйским тоном объяснил юноша.
– И правильно сделали, – согласилась я. – В трудную минуту ничто не утешает лучше чашки горячего чая.
– Боюсь, одного чая мне не хватит, – заявила леди Баскервиль. – Рэдклифф, что бы вы там ни говорили, это место проклято. Хотя смерть мадам была несчастным случаем…
– А разве мы можем это утверждать? – осведомился Эмерсон.
Вандергельт в белом льняном костюме приобнял свою встревоженную невесту и пристально посмотрел на моего мужа.
– Что вы хотите сказать, профессор? Зачем бередить старые раны? Не секрет, что бедная женщина страдала…
Он замолчал и виновато глянул на Мэри. Широко раскрыв глаза, она воззрилась на Эмерсона. Я поспешила дать ей чашку чая.
– Всей правды нам не узнать, – ответил Эмерсон. – Но подсыпать яд в любимый напиток мадам было нетрудно. Что же касается мотива… – Он взглянул на меня, и я продолжила:
– Вчера вечером мадам высказала ряд безумных обвинений. Большая их часть была ничем иным, как злословием, плодом истерического припадка, но я задаюсь вопросом, не было ли среди этих плевел хотя бы одного зерна. Вам известна древняя легенда, о которой упоминала мадам?
– Конечно, – ответил Вандергельт. – Ее знает любой, кто хоть немного занимался египтологией. «Сказка о двух братьях» – ведь речь о ней?
Он ответил без промедления. Не чересчур ли быстро? Глупец, чтобы не попасть в ловушку, притворился бы, что в первый раз слышит о легенде. Умный человек догадается, что его неосведомленность могут счесть подозрительной, и тут же скажет правду.
– О чем вы говорите? – спросила жалобно Мэри. – Я не понимаю. К чему эти намеки…
– Позвольте, я объясню, – сказал Карл.
– Как специалист вы должны лучше всех знать эту легенду, – учтиво сказал Эмерсон. – Продолжайте, Карл.
Молодой человек смущенно прокашлялся. Но я отметила, что во время своего рассказа он расставляет глаголы в правильном порядке. Для Карла это уже было большим достижением.
– В сказке речь идет о двух братьях. Старшего звали Анубис, а младшего – Бата. Родители их умерли, и Бата жил вместе со старшим братом и его женой. Как-то работали они в поле, и Анубис послал Бату в дом за зерном. Жена Анубиса увидела могучего юношу и возжелала… э-э… то есть предложила ему…
– Она захотела его обольстить, – нетерпеливо сказал Эмерсон.
– Ja, Herr Professor![30]
В негодовании юноша отверг ее. Она же, испугавшись, что тот расскажет все мужу, сказала Анубису, что Бата… э-э… хотел обольстить ее. Тогда Анубис спрятался в стойле, чтобы убить младшего брата, когда тот вернется домой. Но, – увлеченно продолжал Карл, – стадо Баты было волшебным: его коровы владели даром речи. По очереди заходя в стойло, они предупреждали Бату, что его брат притаился за дверью и хочет его убить. Тогда Бата бросился бежать, и Анубис погнался за ним. Боги, зная о невиновности Баты, проложили между ними реку и наполнили ее крокодилами. И тогда Бата воззвал к Анубису с противоположного берега и рассказал, как все случилось на самом деле. В знак своей невиновности он отрезал себе… э-э… как бы сказать… – Карл покраснел до корней волос и замолчал.
Увидев его замешательство, Вандергельт широко улыбнулся, а Эмерсон задумчиво проговорил:
– Для описания его поступка действительно нет приличного эвфемизма. Вы можете его опустить. Для дальнейшего повествования оно не играет существенной роли.
– Ja, Herr Professor. Бата сказал Анубису, что направляется в край под названием Долина кедра и спрячет свое сердце на вершине высокого кедрового дерева. Пока пиво в кружке Анубиса будет чистым, Бате не угрожает опасность, но если пиво помутнеет – значит, с ним случилась беда, и Анубис должен найти сердце и вернуть его брату.
Терпение леди Баскервиль иссякло.
– Какая бессмыслица! – воскликнула она. – Мало вам дурацких небылиц…
– Это сказка, – сказала я. – В сказках необязательно есть смысл, леди Баскервиль. Продолжайте, Карл. Так вот, Анубис вернулся домой и убил свою неверную жену…
В первый и единственный раз Карл перебил меня, а не наоборот.
– Ja, Frau Professor[31]. Анубису стало стыдно, что он так несправедливо обошелся с младшим братом. Бессмертные боги тоже пожалели Бату. Они решили сотворить для него жену – самую прекрасную женщину на свете, – чтобы она скрасила его одиночество в изгнании. И Бата полюбил эту женщину и сделал ее своей женой.
– Да это же Пандора! – воскликнул мистер О'Коннелл. – Скажу прямо: я никогда не слышал этой сказки, но уж больно она похожа на историю Пандоры, которую боги создали для… как бишь его? Вечно забываю, как звали этого парня.
Ни у кого не возникло желания просветить его. Никогда бы не подумала, что мистер О'Коннелл интересуется литературными штудиями. Вероятнее всего, таким образом он хотел подчеркнуть, что незнаком с этой легендой.
– Да, ее можно сравнить с Пандорой, – согласился Карл. – Она приносила одни несчастья. Однажды во время купания Река украла у нее прядь волос и унесла ее ко двору фараона. Аромат ее волос был так восхитителен, что фараон велел снарядить солдат на поиски их обладательницы. Войско сопровождали прислужницы, они несли драгоценности, прекрасные одежды и все, к чему неравнодушны женщины. И, когда жена Баты увидела все эти сокровища, она предала своего мужа. Она рассказала солдатам о сердце, спрятанном на вершине кедра, и они срубили его. Бата пал замертво, а неверная жена отправилась к фараону.
– Бог ты мой, да это сказка о Золушке, – сказал мистер О'Коннелл. – Прядь волос, хрустальная туфелька…
– Мы поняли вашу мысль, мистер О'Коннелл, – сказала я.
Нисколько не смутившись, О'Коннелл широко улыбнулся.
– Я просто хотел уточнить, – заметил он.
– Продолжайте, Карл, – сказала я.
– Как-то раз Анубис увидел, что пиво его помутнело, и понял, что случилась беда. Он отыскал брата и нашел его сердце в срубленном дереве. После чего опустил сердце в кружку с пивом, Бата выпил его и ожил. Но жена его…
– Хорошо-хорошо, – сказал Эмерсон. – Превосходный рассказ, Карл. Позвольте мне вкратце изложить, чем все кончилось, – вторая часть еще пространнее и запутаннее первой. В конце концов Бата отомстил своей коварной жене и сам стал фараоном.
Наступила тишина.
– Ничего более несуразного в жизни не слышала, – сказала леди Баскервиль.
– Но таковы сказки, – сказала я. – В этом и заключается их очарование.
Остальные разделили точку зрения леди Баскервиль. Все согласились, что отсылки мадам к «Сказке о двух братьях» – всего лишь плод воспаленного рассудка. Эмерсон, казалось, был не против сменить тему, но к концу ужина снова вызвал всеобщий переполох, затронув болезненный вопрос.
– На ночь я останусь в гробнице, – объявил он. – Завтра, когда все разъяснится, у меня больше не будет сложностей ни с рабочими, ни с караульными, а до тех пор небольшая вероятность ограбления все же остается.
Вандергельт уронил вилку.
– Что, черт возьми, вы хотите этим сказать?
– Следите за языком, – с упреком сказал Эмерсон, – здесь дамы. Вы же не забыли про моего посыльного? Он должен приехать завтра. Тогда я и узнаю правду. Простое «да» или «нет» – большего не требуется. И если это «да»… Подумать только, судьба человека может зависеть от одного коротенького словца!
– Ты переигрываешь, – сказала я одними губами.
Эмерсон бросил на меня сердитый взгляд, но внял моему замечанию.
– Мы закончили? – осведомился он. – Отлично. Тогда пройдемте в гостиную. Прошу прощения за спешку, но я хочу поскорее вернуться в Долину.
– Может, не будете нас дожидаться? – Леди Баскервиль приподняла брови, показывая, что она думает о таком нарушении приличий.
– Нет-нет. Я хочу выпить кофе. Он поможет мне не заснуть.
Уходя, Мэри спросила:
– Миссис Эмерсон, я ничего не понимаю. Сказка, которую рассказал Карл, такая странная. Какое отношение она имеет к смерти мамы?
– Может быть, никакого, – успокоила я ее. – Мы по-прежнему блуждаем в густом тумане. Мы не видим предметы, спрятанные в дымке, и уж тем более не знаем, помогут ли они нам в наших поисках.
– Нас всех сегодня тянет на литературу, – с улыбкой заметил вездесущий мистер О'Коннелл.
Это была его профессиональная улыбка – улыбка лепрекона, но мне почудилось, что в глазах блеснуло что-то серьезное и зловещее.
Смерив меня вызывающим взглядом, леди Баскервиль заняла свое место у кофейного подноса. Я снисходительно улыбнулась. Если леди угодно превратить эту тривиальную процедуру в демонстрацию своего превосходства, то я не возражаю. Всего несколько дней, и я официально возьму бразды правления в свои руки – собственно, на практике это уже произошло.
Тем вечером мы все были чрезвычайно обходительны друг с другом. Повсюду раздавались учтивые «Не хотите ли сливок?» или «Два кусочка, будьте так добры», и мне казалось, что я наблюдаю за этой заурядной светской сценой сквозь кривые очки, о которых когда-то читала в сказке. У каждого из собравшихся была своя роль. Каждому было что скрывать – чувства, поступки, мысли.
Леди Баскервиль зря не доверила мне разливать кофе. Она была на редкость неловкой – умудрилась пролить полчашки на поднос, раздраженно вскрикнула и обхватила голову руками.
– Я сегодня так взволнована, что сама не своя! Рэдклифф, прошу, измени свое решение. Останься. Не подвергай себя опасности, я не переживу еще одной…
Эмерсон, улыбнувшись, покачал головой, и леди Баскервиль, выдавив из себя улыбку, продолжала уже спокойнее:
– Другого ответа я и не ждала. Но ведь ты возьмешь с собой кого-нибудь? Ты же не отправишься в гробницу один?
Из-за своего упрямства Эмерсон хотел отказаться от этого разумного предложения, но остальные стали уговаривать его взять с собой компаньона. Вандергельт первым предложил свои услуги.
– Нет-нет, вы останетесь и будете охранять дам, – сказал Эмерсон.
– Герр профессор, вы же знаете, я почту за честь сослужить службу самому прославленному…
– Благодарю вас, но нет.
Я молчала. Говорить мне не требовалось: мы с Эмерсоном привыкли понимать друг друга без слов – полагаю, посредством своеобразной электрической вибрации. Он чувствовал, что я хочу ему сказать, поскольку старался не встречаться со мной взглядом и осматривал комнату с особым усердием.
– Моей жертвой станет мистер О'Коннелл, – сказал он наконец. – Надеюсь, ночь пройдет спокойно, и он сможет поработать над своим репортажем.
– Я согласен, профессор, – сказал молодой ирландец и взял чашку из рук леди Баскервиль.
Внезапно Эмерсон с криком вскочил на ноги.
– Смотрите!
Наши взгляды устремились к окну, на которое он указывал. О'Коннелл бросился туда и отдернул занавески.
– Что там, профессор?
– Что-то белое промелькнуло, – сказал Эмерсон. – Мне показалось, кто-то быстро прошел мимо окна.
– Сейчас там никого, – сказал О'Коннелл.
Он вернулся в свое кресло.
Некоторое время все молчали. Я сидела, вцепившись в ручки кресла, и старалась собраться с мыслями, меня пронзило новое страшное подозрение. Я понятия не имела, что задумал Эмерсон, к чему эти сказки о видении в белом и театральные возгласы. Меня волновало другое. Вдруг я ошибаюсь. Но, если я права, нельзя терять ни секунды.
Настал мой черед вскочить.
– Боже! – вскрикнула я.
– Что такое? – спросил Эмерсон.
– Мэри! – воскликнула я. – Быстрее, она сейчас упадет!
Мужчины устремились к изумленной девушке. Я надеялась, хотя и не рассчитывала на это, что у нее хватит сообразительности подыграть мне. Эвелина бы сразу поняла, что к чему. Но Эвелина знакома с моими методами. В конечном счете это оказалось неважно: мой отвлекающий маневр сработал. Наши с Эмерсоном чашки стояли на столике рядом с моим креслом. Я быстро их поменяла.
– Я в порядке, правда, – утверждала Мэри. – Немного устала, но в обморок не падаю.
– Вы очень бледны, – ласково сказала я, – к тому же у вас был ужасный день, Мэри, вам лучше вернуться в комнату.
– Как и тебе, – сказал Эмерсон, окинув меня подозрительным взглядом. – Допивай кофе, Амелия, и пожелай всем спокойной ночи.
– Непременно, – сказала я и не моргнув глазом так и поступила.
Немного погодя все разошлись. Эмерсон предложил проводить меня, но я сообщила ему, что перед сном должна уладить кое-какие дела. Первое, самое неотложное, я не стану описывать в подробностях. Сделать это было необходимо; я справилась, но ощущения от процесса были неприятные, и мне бы не хотелось пережить их снова. Знай я заранее о планах Эмерсона, то ела бы за ужином более умеренно.
Затем я посчитала своим долгом проведать Мэри. Она до сих пор пребывала в том состоянии неестественного спокойствия, которое часто наступает после потрясения, счастливого или печального, – но рано или поздно ей придется дать волю причудливой смеси чувств, переполнявшей ее сердце. Я подоткнула ей одеяло и оставила на ночь горящую свечу, точно больному или испуганному ребенку. Ее, судя по всему, тронула моя забота – она была ей, несомненно, внове. Я не преминула поговорить с ней о христианской крепости духа и британской выдержке, которую необходимо проявлять перед лицом житейских бурь, добавив, что, при всем уважении к ее матери, ее собственное будущее представляется мне в самом благоприятном свете. Я хотела продолжить, но тут она заснула. Тогда я поправила москитную сетку над кроватью и на цыпочках вышла из комнаты.
Эмерсон ждал меня за дверью. Он прислонился к стене, сложив руки на груди, и всем своим видом словно говорил: «Если бы не мое безграничное терпение, я бы уже рвал и метал».
– Что, прах тебя возьми, ты все это время делала? – спросил он. – Я тороплюсь.
– Я не просила меня ждать.
– Нужно поговорить.
– Нам не о чем разговаривать.
– Ах вот оно что! – воскликнул Эмерсон удивленным тоном человека, только что совершившего открытие. – Ты сердишься, что я не позвал тебя с собой?
– Глупости. Если хочешь восседать там, как статуя Терпения в ожидании своего убийцы, я не буду тебе мешать.
– Понятно! – Эмерсон расхохотался. – Нет-нет, моя дорогая Пибоди, конечно, я блефовал…
– Я знаю.
– Гм. Другие тоже догадались?
– Вероятно.
– Так чего ты боишься?
Он застал меня врасплох. Его заявление было настолько простой уловкой, что только полный болван мог принять его за чистую монету.
– Гм.
– Я надеялся заставить нашего подозреваемого отказаться от затеи с убийством и пуститься в бега, – признался Эмерсон. – Как ты, вероятно, заметила, дорогая, я не склонен к героизму. Я и сам понимаю, что мой трюк не удался. Однако на случай, если убийца окажется глупее или нервознее, чем мы думаем, я прошу тебя следить за любым, кто покинет дом.
За разговором мы медленно пересекли дворик. Эмерсон открыл дверь, затолкал меня в комнату и на прощание притиснул к груди.
– Спокойной ночи, дорогая Пибоди! Я постараюсь явиться к тебе во сне.
Я обвила руками его шею.
– Мой дражайший муж, береги свою драгоценную жизнь. Я не смею препятствовать тебе в выполнении твоего долга, но помни: когда будешь падать…
Эмерсон оттолкнул меня.
– Черт побери, Пибоди, как ты смеешь надо мной насмехаться! Надеюсь, ты споткнешься о стул и подвернешь себе ногу.
С этими «нежными» словами он покинул меня, бормоча проклятия.
Я повернулась к Бастет, чей стройный силуэт заметила на фоне открытого окна.
– Он это заслужил, – сказала я. – Я склонна согласиться с тобой, Бастет: кошки куда благоразумнее людей.
Мы с Бастет по-прежнему несли караул, а стрелки моих карманных часов медленно приближались к полуночи. Я порадовалась, что кошка осталась со мной, – до сих пор мне казалось, что она предпочитает Эмерсона. Проницательный ум, несомненно, подсказал ей, что верный друг – не всегда тот, кто подкармливает курицей.
Меня нисколько не обманули пустые отговорки Эмерсона. Он надеялся, что убийца поверит его выдумкам о посланиях и уликах, и рассчитывал, что ночью на него попытаются напасть. Чем больше я об этом думала, тем больше мне становилось не по себе. Благоразумный убийца (если такой вообще существует) ни за что бы не поверил в спектакль Эмерсона. Но, если моя теория верна, убийца настолько глуп и запуган, что непременно попадется в ловушку.
Я надела свой рабочий костюм, после чего измазала лицо и руки сажей из лампы и удостоверилась, что в моем наряде нет ничего белого. Приоткрыв дверь, я заглянула в щель и убедилась, что караульный стоит на посту. Во дворе никого. Наконец наступила полночь, я оставила кошку спать на кровати и выскользнула в окно.
Луна, хотя и была на ущербе, светила слишком ярко. Я бы предпочла идти под густыми облаками, не боясь быть замеченной. Несмотря на ночную прохладу, я вся покрылась испариной, когда добралась до скалы, выходящей на Долину.
Передо мной в лунном свете безмолвно раскинулось пристанище мертвых. Издалека я мало что могла разглядеть из-за окружавшей гробницу ограды. Я не ожидала застать веселую пирушку, поэтому мертвая тишина не показалась мне странной, как и то, что я не видела отсвета фонаря, который Эмерсон обычно оставлял гореть на ночь. Возможно, он не стал его зажигать в надежде подманить убийцу поближе. Но хорошо знакомый мне ужас дурного предчувствия уже сковал мои члены.
Я осторожно подкралась к гробнице. Не хватало еще, чтобы собственный муж, обознавшись, сбил меня с ног. Мое приближение вышло отнюдь не беззвучным – каменистая земля была усыпана гравием и скалистой крошкой, которые хрустели под ногами. Дойдя до ограды, я заглянула в просвет между кольями.
– Эмерсон, – прошептала я. – Не стреляй, это я.
Мне никто не ответил. Ничто не нарушало ужасающей тишины. Замкнутое пространство, испещренное тенями кольев, тонуло в силуэтах валунов и других предметов и походило на размытую фотографию. Интуиция подсказала мне правду раньше, чем мои глаза разглядели темную фигуру, которая, свернувшись, лежала у лестницы. Забыв об осторожности, я бегом бросилась к ней. Мои руки нащупали смятую ткань, густые спутанные волосы и черты, которые я узнала бы в самом кромешном мраке.
– Эмерсон! – крикнула я, задыхаясь. – Скажи что-нибудь! Господи, я опоздала. Зачем я медлила? Зачем я…
Недвижная фигура внезапно ожила. Меня схватили за горло, бросили на землю и заткнули рот, так сильно стиснув в объятьях, что дышать стало невозможно, – не с нежностью супруга, а с яростью врага.
– Разрази тебя гром, Амелия, – прошипел Эмерсон. – Если ты спугнула мою добычу, я перестану с тобой разговаривать. Какого дьявола ты здесь делаешь?
Потеряв дар речи, я попыталась прохрипеть что-нибудь вразумительное. Эмерсон освободил мне рот.
– Тихо, – прошептал он.
– И не стыдно тебе так меня пугать? – возмутилась я.
– Как ты… Неважно. Уходи, спрячься с О'Коннеллом, а я вернусь на свой пост. Я притворялся спящим.
– Но ты спал.
– Ну, задремал ненадолго… Хватит разговоров. Отправляйся в хижину, и О'Коннелл…
– Эмерсон! А что же мистер О'Коннелл? Мы устроили изрядный переполох – почему он не прибежал к тебе на выручку?
– Гм-м…
Мы обнаружили журналиста за валуном на склоне холма. Дыхание его было глубоким и ровным. Эмерсон встряхнул его, но он даже не пошевелился.
– Снотворное, – тихо сказала я. – Это очень тревожный поворот, Эмерсон.
– Тревожный, но обнадеживающий, – ответил он так тихо, как мог. – Это подтверждает мою теорию. Спрячься, Пибоди, и умоляю, не выдавай своего присутствия раньше времени. Подожди, пока этот негодяй не окажется у меня в руках.
– Но, Эмерсон…
– Никаких «но». Остается надеяться, что нашу оживленную беседу не слышали.
– Эмерсон, подожди…
Но он ушел. Я присела рядом с валуном. Пойти за ним, чтобы до него достучаться, значило подвергнуть риску все предприятие, к тому же то, что я собиралась ему сообщить, возможно, уже не имело значения. Или имело? Закусив губу, я старалась собраться с мыслями. О'Коннеллу подсыпали снотворное. Несомненно, в чашку Эмерсона, которую я взяла себе, тоже что-то подмешали. Предполагая такую возможность, я выпила напиток сама, а потом принудила себя его исторгнуть. И все же, когда я подошла к мужу, он крепко спал. Не притворялся – тут я не могла ошибиться. Я чувствовала, что его тело обмякло, и если бы он изображал спящего, то услышал бы мой шепот. Он выпил мой кофе. Или кто-то другой поменялся с ним чашками? Голова у меня шла кругом.
Мягкий искусственный свет отвлек меня от мучительных раздумий. Эмерсон зажег фонарь. Правильный ход (если мои рассуждения верны, убийца рассчитывает найти его в тяжелом дурмане, а при свете фонаря его беспомощность будет видна как на ладони). К сожалению, у меня не было гарантий, что мой муж не находится под воздействием какого-нибудь препарата. Я глубоко вздохнула и сжала кулаки. Неважно. Главное – я здесь. У меня с собой пистолет, нож и зонтик; любовь и долг придадут мне сил справиться с любой задачей. Я твердила себе, что Эмерсон не мог бы оказаться под более надежной защитой.
Я все пыталась заверить себя в этом, но чем дальше, тем больше сомневалась – не потому, что утратила веру в себя, а потому что знала, как много могу потерять, если не успею вовремя вмешаться. Эмерсон с трубкой во рту устроился у лестницы, прислонившись к стене. Докурив, он выбил трубку и так и сидел не шелохнувшись. Вскоре голова его поникла. Трубка выпала из обмякшей руки. Плечи ссутулились, подбородок упал на грудь, он спал – или же притворялся? Ветерок трепал его темные волосы. Я смотрела на его бездвижную фигуру с возрастающей тревогой. Между нами было не меньше десяти ярдов. Успею ли я добежать до Эмерсона, если придет необходимость действовать? Мистер О'Коннелл перевернулся на другой бок и захрапел. У меня возникло искушение пнуть его, хотя я знала, что он не виноват в своем бессознательном состоянии.
Стояла глубокая ночь, когда раздался первый настороживший меня звук. Негромкое шуршание гравия о камень – словно рядом прогуливается животное, – но этот звук заставил меня выпрямиться и напрячь все органы чувств. Однако я все равно чуть не пропустила первые признаки движения. Что-то зашевелилось за оградой, вне освещенного круга.
Я знала, чего ожидать, но, когда к нам крадучись вышла темная фигура, у меня перехватило дыхание. С ног до головы закутанная в плотный муслин, который скрывал даже ее лицо, она напомнила мне о первом появлении Аэши, бессмертной богини в приключенческом романе Хаггарда «Она». Аэша скрывала лицо и тело под покрывалом, поскольку ее ослепительная красота сводила мужчин с ума. Наш призрак преследовал другую, более зловещую цель, но от его одеяния становилось не менее жутко. Неудивительно, что при встрече его принимали за ночного демона или духа древней царицы.
Призрак замер, точно готовый в любую секунду пуститься в бегство. Накидки вздымались на ночном ветру, как крылья большого белого мотылька. Мое желание броситься к призраку было столь велико, что я впилась зубами в нижнюю губу и почувствовала солоноватый привкус крови. Нужно ждать. В соседних скалах слишком много укромных мест. Если мы позволим призраку ускользнуть, то навсегда потеряем возможность предать его правосудию.
Я едва не опоздала: фигура сделала бросок с ошеломительной быстротой – она рванулась вперед, склонилась над Эмерсоном и занесла руку.
Стало понятно, что на этот раз Эмерсон действительно задремал и не притворялся спящим. Если бы ему и впрямь угрожала опасность, я бы подняла крик, но при виде призрачной фигуры все встало на свои места. Моя теория была верна от начала и до конца. Мне был известен способ нападения, и я знала, что он требует ловкости и расчета. Времени у меня достаточно. Охваченная торжеством, я медленно поднялась на ноги.
Но не успела я выпрямиться, как почувствовала, что в левой ноге закололо от притока крови, и я потеряла равновесие. Увы, мое падение наделало шуму.
Когда я пришла в себя, белая фигура уже стремительно удалялась. Эмерсон повалился на бок и слабо шевелился, как перевернутый на спину жук. Опираясь на зонтик, я заковыляла вперед, слыша за спиной его удивленные проклятья.
Женщина в не столь отменной физической форме, как я, так и ковыляла бы себе без всякой надежды на успех, но мои кровеносные сосуды и мышцы закалены не хуже других частей тела. Мало-помалу ко мне вернулись силы. Белый призрак еще маячил на горизонте, когда я бросилась за ним в погоню своим излюбленным способом – размахивая руками и высоко подняв голову. Вдобавок я не стеснялась оглашать воздух громкими призывами о помощи, которые эхом разлетались по округе.
Я сопровождала погоню криками: «На помощь! Au secours![32] Zu Hilfe![33] Держите вора!» – и осмелюсь заметить, что они возымели на жертву свое действие. Ей было не уйти, но она не останавливалась, пока я со всей силой не обрушила на ее голову зонтик. Уже поверженная, лежа на спине, она продолжала тянуться скрюченными пальцами за предметом, который уронила при падении. Я твердо наступила на орудие убийства – длинную острую шляпную булавку. С зонтиком наперевес я смотрела на усталое, утратившее красоту лицо, которое своей яростью походило на маску Горгоны Медузы.
– Оставьте, леди Баскервиль, – сказала я. – Все кончено. Вам еще при первой встрече следовало понять, что тягаться со мной бесполезно.