При этих словах присутствующих будто пронзило током. Вандергельт разразился громким «Господь Вседержитель!». Мэри широко раскрыла глаза. Даже флегматичный немец уставился на Эмерсона удивленным взглядом.
– Убийцы? – повторил О'Коннелл.
– Разумеется, его убили, – нетерпеливо сказал Эмерсон. – Ну же, мистер О'Коннелл, вы всегда это подозревали, хотя вам и не хватило наглости намекнуть на это в репортажах. Череда насильственных смертей очевидно доказывает, что лорд Баскервиль не мог умереть своей смертью. Я занимался расследованием этого дела и скоро смогу объявить результаты. Мне не хватает последней улики. Я рассчитываю получить ее к завтрашнему вечеру или к утру последующего дня. Кстати, Амелия, – добавил он, глядя на меня, – не старайся перехватить моего посланца, его сведения предназначены для меня. Ты их не поймешь.
– В самом деле? – сказала я.
– Так-так, – сказал О'Коннелл.
Он закинул ногу на ногу, положил блокнот на колени и пристально посмотрел на Эмерсона с озорной улыбкой, которая означала, что он настроен на профессиональный лад.
– Может, хотя бы поделитесь своими соображениями, профессор?
– Исключено.
– Но я могу позволить себе выдвинуть несколько гипотез?
– Как вам угодно, – ответил Эмерсон.
– Не беспокойтесь, как и вы, я не стремлюсь к поспешным выводам. Гм-м. Да, здесь нужно будет выражаться поаккуратнее. Прошу меня извинить: пора за работу.
– Помните о своем обещании, – сказала я.
– Вы прочтете заметку прежде, чем я отправлю ее в редакцию, – отозвался О'Коннелл и, насвистывая, удалился пружинистой походкой.
– Пора и нам расходиться, – сказал Эмерсон. – Вандергельт, могу я завтра рассчитывать на вашу помощь в гробнице?
– Всецело к вашим… Если только ты, дорогая, не возражаешь?
– Нет, – устало ответила леди Баскервиль. – Поступай как хочешь, Сайрус. Последние известия меня совершенно ошеломили.
Когда она удалилась, опираясь на руку Вандергельта, Эмерсон повернулся ко мне. Он собирался заговорить, но я подняла руку.
– Мне кажется, Карл хочет тебя о чем-то попросить, Эмерсон. Если он еще не уснул в темноте.
Эмерсон казался встревоженным. Карл словно окаменел в своем темном углу, куда не проникал свет лампы; он мог и задремать, но в голову мне лезло другое, более зловещее объяснение. Но тут он поднялся и подошел к нам.
– Не попросить я хочу, герр профессор, но предупредить. Неблагоразумно так поступить было. Зачем вы столько наговорили? Ведь вызов убийце вы бросили.
– Бог мой, – сказал Эмерсон, – я поступил неосторожно.
Фон Борк покачал головой. Он изрядно похудел за последнюю неделю, и свет лампы подчеркивал обострившиеся скулы и запавшие глаза.
– Вы не глупы, профессор. Я задаю вопрос, почему вы так поступили. Но, – добавил он, слабо улыбнувшись, – ответа от вас не жду. Gute Nacht[26], герр профессор. Фрау профессор, Schlafen Sie wohl[27].
С этими словами он вышел. Нахмурившись, Эмерсон смотрел ему вслед.
– Он соображает лучше остальных, – пробормотал он. – Возможно, я ошибся, Пибоди. Мне не следовало так себя с ним вести.
– Ты устал, – сказала я великодушно. – Неудивительно после таких-то воплей и скачек. Пойдем спать.
Рука об руку мы неспешно отправились через дворик в нашу комнату, и тут Эмерсон заметил:
– Амелия, мне показалось, что твоя последняя реплика прозвучала несколько критически. Назвать мое великолепное представление «воплями и скачками» – не совсем…
– Плясать было ни к чему.
– Я не плясал. Я исполнял торжественный ритуальный марш. И будь у меня больше места…
– Понимаю. Единственный изъян в превосходном спектакле. Как я понимаю, наши люди согласились вернуться к работе?
– Да. Абдулла останется дежурить ночью, но думаю, что сегодня все будет спокойно.
Я открыла дверь. Эмерсон чиркнул спичкой и зажег лампу. Фитиль вспыхнул и отразился сотней огненных искр на шее Бастет, которая сидела на столе у окна. Увидев Эмерсона, она хрипло мяукнула и радостно направилась к нему.
– Чем ты ее приманил? – полюбопытствовала я, наблюдая за тем, как Бастет запускает когти в полы его сюртука.
– Курицей, – ответил Эмерсон.
Он вытащил из кармана брюк промасленный пакет. Я с огорчением заметила, что от него осталось ужасное пятно. Жир так трудно вывести.
– Мы сегодня час занимались дрессировкой, – сказал Эмерсон, скармливая кошке остатки курицы.
– Давай поскорее снимем с нее браслет леди Баскервиль, – сказала я. – Там, наверное, уже половина камней отвалилась.
Так и оказалось. Когда я увидела, как расстроился Эмерсон, подсчитывая вес и стоимость рубинов и изумрудов, которые ему предстояло заменить, я совершенно простила ему чрезмерное упоение успехом от собственного выступления.
Когда на следующее утро я пришла навестить Артура, сестра с улыбкой пожелала мне bon jour[28] и сообщила, что ночь прошла спокойно. Больной уже был не так бледен – я приписала эту перемену укрепляющему воздействию куриного бульона – и, когда я положила руку ему на лоб, улыбнулся во сне и что-то пробормотал.
– Он зовет мать, – сказала я, смахивая слезу рукавом.
– Vraiment?[29] – спросила сестра с сомнением. – Он уже несколько раз пытался заговорить, но так тихо, что я не могла ничего разобрать.
– Уверена, что он сказал «мама». Вот бы, очнувшись, он увидел лицо этой доброй женщины!
Я не могла отказать себе в удовольствии вообразить, как бы выглядела эта трогательная сцена. Мэри, конечно, тоже склонится над его постелью (нужно срочно заняться гардеробом бедняжки; для этого случая подойдет какое-нибудь миленькое белое платье), а Артур возьмет ее за руку тонкими, исхудавшими пальцами и представит матери свою невесту.
Да-да, я помню, что Мэри заявила о своем намерении посвятить жизнь заботе о матери – но это всего лишь причуды юной девушки. Молодым свойственно увлекаться самопожертвованием, особенно на словах. У меня есть некоторый опыт в подобных делах, и я не сомневалась, что смогу довести их любовную историю до счастливого завершения.
Но время шло, и, если я хотела увидеть, как Мэри станет новой леди Баскервиль, нужно было постараться, чтобы ее жених выжил и претворил этот замысел в жизнь. Уходя, я еще раз наказала монахине давать больному только то, что принесем мы с Даудом.
Затем я отправилась к другой своей пациентке. Заглянув в комнату, я убедилась, что мадам во мне не нуждается. Она спала глубоким сном грешницы. Считается, что безмятежным сном спят праведники, но это не так. Чем нечестивее человек, тем крепче он спит; будь у него угрызения совести, он бы не совершал зла.
В столовой Эмерсон отчитал меня за опоздание. Они с Мэри уже закончили завтракать.
– Где остальные? – спросила я, намазывая тост маслом. Я не обратила никакого внимания на требования Эмерсона взять его с собой и съесть по дороге.
– Карл уже ушел, – сказала Мэри. – Кевин поехал в Луксор, на телеграф…
– Эмерсон! – воскликнула я.
– Все в порядке, он показал мне статью, – ответил Эмерсон. – Тебе она понравится, Амелия, юноша обладает почти столь же неуемным воображением, что и ты.
– Благодарю. Мэри, сегодня утром вашей матери, похоже, лучше.
– Да, эти приступы случались с ней и прежде, и она всегда приходила в себя на удивление быстро. Я подготовлю ее к отъезду в Луксор, как только закончу копировать фреску.
– Не торопитесь, – сказала я благожелательно. – Это подождет до утра. К вечеру вы сильно устанете после работы в духоте.
– Если вы не возражаете, – сказала Мэри с сомнением в голосе. Ее печальное лицо немного просветлело.
Решение нести свой крест с достоинством не означает, что нельзя дать себе день передышки. Думаю, даже первые христианские мученики не возражали, когда император откладывал растерзание львами до очередных игр.
Меня утомило ворчание Эмерсона, поэтому я закончила завтрак, и мы собрались в путь.
– А где мистер Вандергельт? – спросила я. – Я думала, он хотел поехать с нами.
– Он повез леди Баскервиль в Луксор, – ответил Эмерсон. – Им нужно подготовиться к бракосочетанию, и я убедил леди задержаться там на некоторое время, чтобы совершить необходимые покупки. Это занятие всегда поднимает дамам настроение, правда?
– Боже мой, профессор, – рассмеялась Мэри, – я и не знала, что вы так хорошо осведомлены о слабостях нашего племени.
Я бросила на Эмерсона подозрительный взгляд. Он повернулся ко мне спиной, пытаясь что-то насвистывать.
– Что ж, – сказал он, – можем выдвигаться? Вандергельт приедет позже; стеной мы займемся не скоро.
И действительно, на подготовку у нас ушло несколько часов. Воздуха в недрах гробницы по-прежнему не хватало, и из-за невыносимой духоты я разрешала Мэри проводить внутри не больше, чем по десять минут. Несмотря на свою нетерпеливость, Эмерсон был вынужден признать эту меру разумной. Сам он руководил сооружением прочного деревянного настила для шахты. Карл возился с фотокамерой.
А я? Вы плохо меня знаете, дорогой читатель, если не в состоянии вообразить, какого рода мысли занимали меня в эту минуту. Сидя в тени своего навеса, я должна была зарисовывать в блокнот фрагменты керамики в натуральную величину, но радостные покрикивания и ругательства, которыми Эмерсон понукал плотников, вызывали опасения. Вид у него был слишком самодовольный. Что, если ему удалось вычислить убийцу лорда Баскервиля, а мне нет? Маловероятно. Однако я решила, что в свете последних событий стоит еще раз проанализировать ход моих мыслей. При необходимости я найду способ заменить записку в конверте.
Я перевернула страницу и решила заняться вместо рисования черчением. Я составлю аккуратную табличку и набросаю свои соображения о мотивах, способах и прочих аспектах преступления.
Итак, приступим.
СМЕРТЬ ЛОРДА БАСКЕРВИЛЯ
Подозреваемая: леди Баскервиль
Мотив убийства:
Лорда Баскервиля – наследство (я, конечно, пока не знала, сколько унаследует леди Баскервиль, но не сомневалась, что сумма достаточно солидная, чтобы у нее возникло желание отправить мужа на тот свет. Судя по всему, он был скучнейшим человеком);
Армадейла – был свидетелем преступления. Его комната находилась рядом с комнатой леди Баскервиль. Правда, это не объясняет исчезновения Армадейла. Бедняга лишился рассудка от ужаса, когда леди Б. расправилась с мужем на его глазах? И все-таки как, черт возьми, – выражаясь словами Эмерсона, – она это провернула? Подмешай она редкий, неразличимый яд, Армадейл не заметил бы ничего необычного – только как лорд Баскервиль пьет чай или шерри;
Хасана – видел Армадейла и что-то заметил – например, окно, в которое залез «призрак», – и таким образом догадался, кто убийца. Попробовал прибегнуть к шантажу – и от шантажиста избавились.
Я не без удовлетворения перечитала последние строки. Такое объяснение представлялось вполне разумным. Последний мотив подходил всем подозреваемым.
Со следующей жертвой возникли некоторые трудности. Мотивы леди Баскервиль размозжить голову Артуру были неясны, если только завещание его светлости не содержало указаний передать часть наследства жене в случае смерти наследника. Это казалось не только невероятным, но и противозаконным.
Я не сдалась и перешла к следующему разделу – возможности совершить убийство.
Убийство лорда Баскервиля. У жены была прекрасная возможность к нему подобраться. Но как, черт возьми, она его убила?
Убийство Армадейла. Никакой возможности. И откуда леди Баскервиль могла знать, где находится пещера? Если она убила Армадейла в доме или поблизости, значит, перенесла туда его тело – очевидно, задача для женщины непосильная.
Неубедительно, крайне неубедительно! Я почти слышала насмешливый голос Эмерсона. Не буду скрывать, мне хотелось, чтобы убийцей оказалась леди Баскервиль. Эта женщина мне никогда не нравилась.
В расстроенных чувствах я изучала таблицу. Пока она не оправдывала моих надежд. Со вздохом я перевернула страницу и решила зайти с другого конца.
Подозреваемый: Артур Баскервиль, также известный под именем Чарльз Милвертон.
Звучит красиво и профессионально. Приободрившись, я продолжила.
Мотив: наследство и месть. (Пока неплохо.)
Мотив у Артура и вправду был серьезный. Тогда понятно, откуда это идиотское решение представиться дяде чужим именем. Поступок в духе сумасбродного мальчишки-романтика. Да, такова была натура молодого человека; но, если он заранее спланировал убийство дяди, у него имелись все основания взять чужое имя. После смерти Баскервиля (да как же он все-таки умер? черт побери, как?) Артур мог вернуться в Кению, и вряд ли кто-нибудь связал бы Артура, лорда Баскервиля, с бывшим Чарльзом Милвертоном. Артур мог предъявить свои права на титул и поместья и за пределами Англии, и даже если бы ему пришлось туда поехать, он нашел бы предлог избежать встречи с леди Баскервиль.
Тут я заметила, что таблица расползается по всей странице. Я сжала волю и карандаш покрепче в кулак, вознамерившись следовать плану.
СМЕРТЬ ЛОРДА БАСКЕРВИЛЯ
Подозреваемый: Сайрус Вандергельт. Мотивы слишком очевидны. Нарушив строгие заветы Святого Писания, он вожделел жену ближнего своего.
Тут я поняла, что в версии с Артуром забыла дописать способ и возможность совершить убийство, а также не указала, кто мог на него напасть, – если уж мы считаем его главным убийцей. Стиснув зубы, я перевернула страницу и попробовала еще раз.
СМЕРТЬ АЛАНА АРМАДЕЙЛА
Моя теория основывалась на предположении, что смертью лорда Баскервиля воспользовались для отвода глаз. Проще говоря, его светлость умер своей смертью; так называемая метка у него на лбу была простым пятном, которое охотники за сенсациями бросились объяснять на свой лад, преступник под шумок совершил убийство, а истинный мотив таким образом удалось скрыть.
Очевидным подозреваемым был мистер О'Коннелл. Он не только выиграл от всей этой истории с проклятием – он же ее и выдумал. Вряд ли он намеревался убить Армадейла – нет, на преступление его мог толкнуть приступ ревности. Когда дело было сделано, умный человек – а О'Коннеллу в уме не откажешь – догадался бы, что подозрение можно отвести, связав смерть Армадейла со смертью лорда Баскервиля.
Тот же мотив – любовь к Мэри – мог быть у Карла фон Борка. По моему мнению, он был не способен на безумную страсть, которая толкает людей на преступление. Но в тихом омуте черти водятся. К тому же Карл не раз демонстрировал как неожиданную горячность, так и изобретательность.
К этому моменту таблица потеряла всякую упорядоченность, и разрозненные заметки, которым я надеялась придать более-менее стройный вид, расползлись по всей странице. Я взирала на них не без досады. Мои мысли всегда отличались стройностью. Но для нашего дела такой анализ не годился. Повезло авторам детективных романов: они сразу придумывают преступление и разгадку и подгоняют под них все остальное.
Я решила сменить стратегию и позволила своей мысли пуститься в свободный полет.
Если рассуждать, исходя исключительно из возможности совершения преступления, то из круга подозреваемых можно сразу исключить всех женщин. У мадам Беренджериа был превосходный мотив; пусть с медицинской точки зрения ее не считают сумасшедшей, но она достаточно безумна, чтобы расправиться с любым, кто посягнет на ее безраздельную власть над дочерью. Вот только мадам с дочерью жили на восточном берегу, а тела нашли на западном. Я не могла себе представить, как Мэри или ее мать крадутся по темным улицам Луксора, нанимают лодку, платят гребцам за молчание, а затем пробираются через поля. Вообразить, что мадам проделала все это не один, а несколько раз, и вовсе нелепо, если только для убийства она не наняла сообщников. И хотя леди Баскервиль было легче добраться до жертв, такого рода действия со стороны дамы, ведущей жизнь праздную и утонченную, казались столь же невероятными. Убийство Армадейла представляло особенную сложность, как я указала в своей первой таблице.
Мои размышления прервало появление Вандергельта и О'Коннелла – они встретились на пристани. Я была рада покончить с бесплодными попытками систематизировать свои мысли, поскольку утвердилась в правильности своего первоначального решения.
Мистера Вандергельта прежде всего интересовало, как продвигается работа в гробнице.
– Вы ведь еще не начали ломать стену? – спросил он. – Если вы не дождались меня, Амелия, я вам этого не прощу.
– Похоже, вы подоспели вовремя, – отозвалась я, поспешно пряча блокнот под грудой черепков. – Я как раз собиралась спуститься вниз, чтобы посмотреть, как идут дела.
По дороге мы встретили Мэри. Вид у нее был неописуемый – вся в грязи и в испарине, но с сияющими глазами, она победно предъявила нам превосходную зарисовку, плод тяжких трудов. На мой взгляд, в мастерстве Мэри немного уступала Эвелине, но, возможно, я не беспристрастна. Рисунок получился отличный, и я знала, что Эмерсон будет доволен.
Замурлыкав с преувеличенным ирландским акцентом, мистер О'Коннелл повел Мэри отдыхать, а мы с Вандергельтом спустились по лестнице.
Новую деревянную конструкцию уже водрузили над шахтой, и рабочие готовились проделать в стене отверстие.
– А, вот и вы, – зачем-то сказал Эмерсон. – Я как раз собирался послать за вами.
– Так мы вам и поверили, – сказал Вандергельт. – Бросьте, профессор, будь я на вашем месте, тоже не стал бы ждать. В чем состоит ваш план?
Я избавлю читателя от технических подробностей, их можно найти в великолепном отчете Эмерсона, который этой осенью будет опубликован в немецком журнале «Вопросы египетского языкознания». Скажу лишь, что в стене просверлили дыру, и Эмерсон в нее заглянул. Мы с Вандергельтом затаили дыхание. Эмерсон простонал.
– Что там? – закричала я. – Тупик? Пустой саркофаг? Эмерсон, не томи.
Эмерсон молча отошел в сторону. Мы с Вандергельтом по очереди заглянули в отверстие.
В темноту уходил еще один коридор. Он был наполовину заполнен мусором – не щебнем, которым набили первый проход, а фрагментами обвалившихся стен и потолка вперемешку с позолоченным деревом и бурыми лохмотьями – остатками бинтов, в которые заворачивают мумии.
Я повернулась, держа свечу. В ее свете мы расстроенно глядели друг на друга.
– Но это не погребальная камера! – воскликнул Вандергельт.
Эмерсон покачал растрепанной головой, совсем посеревшей от пыли.
– Нет. Похоже, что гробницу использовали для последующих захоронений, и потолок обвалился. Нас ждет долгая утомительная работа по расчистке и просеиванию этого мусора.
– Что ж, давайте приступим, – воскликнул Вандергельт, промокнув лоб, с которого градом струился пот.
При взгляде на американца Эмерсон невольно улыбнулся. За пятнадцать минут, проведенных в жарком коридоре, из элегантного щеголя Вандергельт превратился в субъекта, которого не пустили бы на порог самой дешевой лондонской гостиницы. Лицо белое от пыли, с бородки течет, костюм висит мешком. Зато глаза горят оживлением.
– Согласен, – сказал Эмерсон. – Давайте приступим.
Вандергельт снял сюртук и закатал рукава рубашки.
Солнце прошло зенит и начало свое путешествие на запад, когда Эмерсон объявил перерыв.
Я задержалась, чтобы спокойно поговорить с Мэри по душам. Она с удивительным упрямством сопротивлялась моим попыткам выяснить, кому из поклонников отдает предпочтение. Она продолжала настаивать, что, поскольку не намерена выходить замуж, ее чувства не имеют никакого значения, а когда я решила, что она вот-вот мне доверится, нас прервало появление двух пыльных взлохмаченных оборванцев.
Вандергельт рухнул под навес.
– Надеюсь, леди проявят ко мне снисходительность. Право слово, в таком виде неприлично находиться в дамском обществе.
– Вы выглядите как археолог, – сказала я одобрительно. – Выпейте чаю, передохните, а потом продолжим работу. Что вы обнаружили, джентльмены?
И вновь я отсылаю читателей к грядущим научным публикациям. У нас состоялась оживленная и весьма приятная научная беседа. Мэри тоже приняла в ней живое участие, и ее робкие вопросы были весьма разумны. С видимой неохотой она наконец поднялась и заявила, что ей пора возвращаться.
– Позвольте мне проводить мисс Мэри? – попросил Карл. – Нельзя отпускать ее одну…
– Вы мне понадобитесь, – рассеянно ответил Эмерсон.
– Я готов проводить девушку, – вызвался О'Коннелл, с торжествующей ухмылкой глядя на своего соперника. – Если только вопрос, о котором мы говорили вчера вечером, не разрешится прямо сейчас? Что скажете, профессор?
– О чем это он, черт возьми? – спросил меня Эмерсон.
– Ну как же, – продолжал О'Коннелл, – сведения… улика, которой вам… э-э-э…
– Сведения? Ах да. Юноша, почему вы не можете говорить прямо, вместо того чтобы разводить эдакую таинственность? Вероятно, всему виной ваша профессия – вечно вы все выведываете да вынюхиваете. Я ведь сказал вам, что посыльный прибудет не раньше утра. Так что ступайте.
Эмерсон отвел меня в сторону.
– Амелия, я хочу, чтобы ты тоже вернулась в дом.
– Почему?
– Дело близится к развязке. Милвертон – то есть молодой Баскервиль, будь он неладен, – по-прежнему в опасности. Не оставляй его. И сообщи всем, что завтра придет роковая весть.
Я скрестила руки на груди и посмотрела на него в упор.
– Не хочешь посвятить меня в свои планы, Эмерсон?
– Не сомневаюсь, что они тебе известны, Амелия.
– Никакому рациональному уму не под силу проследить за удивительными поворотами мысли, которые у мужчин считаются логикой, – ответила я. – Однако твое предложение не противоречит моим планам. Я сделаю, как ты просишь.
– Благодарю, – сказал Эмерсон.
– Не стоит благодарности, – ответила я.
Мэри и О'Коннелл отбыли в экипаже Вандергельта. Я отправилась пешком по тропинке через холмы, поэтому пришла первой. Хотя забираться в спальню через окно стало для меня удобным и естественным способом, на этот раз я решила войти как принято, через ворота: я хотела, чтобы меня заметили.
Когда я вошла во дворик, из своей комнаты вышла леди Баскервиль. Она приветствовала меня с неожиданной теплотой.
– А, это вы, миссис Эмерсон. Хорошо потрудились? Есть новости?
– Исключительно из области археологии, – ответила я. – Полагаю, они вас вряд ли заинтересуют.
– Увы. Когда-то все было иначе. Я разделяла увлечения мужа. Он говорил об археологии беспрестанно. Но разве можно винить меня за то, что этот предмет теперь омрачен для меня тяжелыми воспоминаниями?
– Полагаю, вы правы. Будем надеяться, что эти воспоминания забудутся. Вряд ли мистер Вандергельт когда-нибудь потеряет интерес к египтологии, и ему наверняка захочется разделить свою страсть с женой.
– Разумеется, – ответила леди Баскервиль.
– Как ваша поездка в Луксор? – спросила я.
Ее печальное лицо просветлело.
– Прекрасно, приготовления идут полным ходом. К тому же мне удалось прикупить пару вполне приличных вещиц, насколько это вообще возможно в здешних местах. Идемте ко мне, я покажу вам свои покупки. Радость от новых туалетов – радость вдвойне, когда их можно показать другой женщине.
Я уже собиралась отказаться, но внезапная благосклонность леди Баскервиль выглядела крайне подозрительной. Я решила присоединиться к ней, чтобы понять, что она задумала.
Отчасти все прояснилось, когда я увидела беспорядок в ее комнате – повсюду была разбросана одежда, которую леди Баскервиль извлекла из коробок. Я машинально принялась складывать платья и аккуратно убирать на место.
– А где Атия? – спросила я. – Такого рода работа входит в ее обязанности.
– Как, вы не знаете? Эта бездельница сбежала, – последовал беззаботный ответ. – Как вам моя блузка? Фасон простоват, но…
Я ее не слушала. Меня охватило недоброе предчувствие. Что, если Атия стала новой жертвой?
– Нужно отправляться на поиски, – сказала я, перебивая недовольный монолог леди Баскервиль утреннему капоту с вышивкой. – Ей может грозить опасность.
– На поиски кого? А, Атии. – Леди Баскервиль рассмеялась. – Миссис Эмерсон, бедняжка страдала пристрастием к опию, вы разве не догадывались? Вероятно, спустила на это зелье все свое жалованье и лежит сейчас в забытьи в каком-нибудь луксорском притоне. Пару дней я проживу без горничной. Слава Создателю, скоро я вернусь в цивилизованный мир, где можно найти приличную прислугу.
– Будем надеяться, – вежливо согласилась я.
– Однако мое освобождение зависит от Рэдклиффа. Разве он не обещал, что сегодня все наши вопросы и сомнения наконец разрешатся? Сайрус и я, конечно, ни за что вас не бросим, пока не удостоверимся, что вам больше не угрожает опасность.
– Судя по всему, этой долгожданной минуты придется ждать до завтра, – сухо сказала я. – Эмерсон сообщил мне, что посыльный задерживается.
– Сегодня, завтра – какая разница? Главное, ждать осталось недолго. – Леди Баскервиль пожала плечами. – Взгляните-ка на эту шляпку, миссис Эмерсон. Я думала надеть ее на свадьбу. Вам нравится?
Она водрузила на себя широкополую соломенную шляпу с сиреневыми ленточками и шелковыми розовыми цветами, а затем, сдвинув ее набок, закрепила парой украшенных драгоценными камнями булавок.
Я промолчала, она покраснела, а ее черные глаза сверкнули недобрым огнем.
– По-вашему, будучи в трауре, мне не подобает одеваться столь фривольным образом? Хотите, чтобы я заменила ленты на черные и покрасила цветы в коричневый?
Мое мнение ее интересовало мало – она говорила с сарказмом, поэтому я отреагировала соответствующим образом и ничего не сказала. Меня занимало другое. Было видно, что леди Баскервиль раздражена моим безразличием, и, когда я встала, чтобы уйти, она не предложила мне остаться.
Когда я вышла из комнаты, в ворота как раз заезжала коляска. У молодых людей не было причин торопиться. Поздоровавшись со мной, Мэри спросила, не видела ли я ее мать.
– Нет, я была у леди Баскервиль. Если вы подождете несколько минут, пока я наведаюсь к Артуру, я вас к ней провожу.
Мэри охотно согласилась.
Монахиня встретила нас с сияющими глазами и радостно сообщила нам добрые вести:
– Он приходит в себя. Это чудо, мадам. Такова сила молитвы!
«Такова сила куриного бульона», – подумала я про себя. Но вслух решила этого не говорить: пусть добрая душа тешится своими фантазиями.
Артур чрезвычайно исхудал – увы, куриный бульон не всесилен, – но за последние сутки в его состоянии произошла разительная перемена. Когда я наклонилась над его кроватью, он пошевелился и что-то пробормотал. Я сделала знак Мэри.
– Поговорите с ним, милая. Давайте попробуем его разбудить. Если хотите, можете взять его за руку.
Едва Мэри успела вложить его иссохшую руку в свою и обратиться к нему дрожащим от волнения голосом, как длинные золотые ресницы вздрогнули, и молодой человек повернул к ней голову.
– Мэри, – прошептал он. – Вы это иль небесное создание?
– Я, – ответила девушка, и слезы радости заструились по ее щекам. – Как я счастлива, что вам лучше!
Я вежливо поздравила его с тем, что он идет на поправку. Артур перевел взгляд на меня.
– Миссис Эмерсон?
– Да. Как видите, вы не умерли и не вознеслись на небеса. – Я придерживаюсь мнения, что немного юмора в таких ситуациях весьма кстати. – Понимаю, Артур, вы еще очень слабы, – продолжала я. – Но ради вашей же безопасности надеюсь, вы ответите на один вопрос. Кто вас ударил?
– Ударил? – Бледный лоб больного нахмурился. – Разве меня… Я не помню.
– Что последнее, что вы помните?
– Леди… леди Баскервиль.
Мэри ахнула и посмотрела на меня. Я покачала головой. Нам не следовало делать выводы на основании путаных воспоминаний пострадавшего, особенно сейчас.
– И что же леди Баскервиль?.. – спросила я.
– Она предложила мне… отдохнуть. – Голос Артура звучал все тише. – Я пошел в комнату… лег…
– И больше вы ничего не помните?
– Нет.
– Прекрасно, дорогой Артур, не утомляйте себя больше. Отдыхайте. Вам не о чем беспокоиться. Я во всем разберусь.
На заросшем лице юноши появилась улыбка. Усталые веки опустились.
По дороге в комнату мадам Беренджериа Мэри вздохнула:
– Теперь я могу уехать со спокойной душой. Нам больше не нужно волноваться о его безопасности.
– Верно, – сказала я, отчасти обращаясь к себе. – Если бы удар нанесли, когда Артур спал, а похоже, так оно и было, он не мог видеть лица злоумышленника, поэтому у того нет причин для повторного нападения. Однако я не жалею о наших мерах предосторожности. Нам нужно было знать наверняка.
Мэри кивнула, но было заметно, что она слушает вполуха. Чем ближе мы подходили к комнате, которая ей казалась зловонным ведьминским логовом, тем медленнее она ступала. Мэри протянула руку к двери, и ее пробила дрожь.
Комната была погружена в сумрак, окна завешены, чтобы не пропускать полуденное солнце. На топчане у подножия кровати калачиком свернулась служанка. В изношенном коричневом халате она походила на труп, но на самом деле спала – я слышала ее дыхание.
Мэри осторожно взяла мать за руку.
– Мама, проснись. Я вернулась. Мама?
Вдруг девушка резко отшатнулась, прижав руки к груди. Я бросилась к ней.
– Что такое? – закричала я.
Она молча покачала головой.
Я помогла ей сесть в кресло и подошла к кровати. Мне нетрудно было представить, какая картина мне откроется.
Мадам Беренджериа лежала на боку спиной к двери. Хотя Мэри едва дотронулась до нее, от прикосновения тело потеряло равновесие и завалилось на спину. Мне хватило одного взгляда на застывшие глаза и обмякший рот. Я могла и не проверять несуществующий пульс, но для порядка исполнила эту процедуру.
– Милое дитя, это могло случиться в любую минуту, – сказала я, взяв Мэри за плечи и ласково встряхнув. – Ваша мать была нездорова, считайте, что она наконец избавилась от страданий.
– Вы хотите сказать… – прошептала Мэри. – Хотите сказать, что это… сердце?
– Да, – ответила я, не кривя душой. – У нее остановилось сердце. Теперь, милая, подите прилягте. Я обо всем позабочусь.
Объяснение, к которому я подтолкнула Мэри, ее явно успокоило. Придет время, и она узнает правду. Тут проснулась служанка; при виде меня она съежилась, будто ожидая трепки. У меня не было оснований ее обвинять, я приободрила ее и попросила позаботиться о Мэри.
Когда они вышли, я вновь подошла к постели. Невидящий взгляд и опавшая челюсть мадам представляли собой не самое приятное зрелище, но мне приходилось иметь дело с вещами и похуже, поэтому, не дрогнув, я приступила к отвратительной, но необходимой процедуре. Тело еще не остыло. Само по себе это еще ни о чем не говорило – в комнате было жарко, – но все читалось в ее глазах. Зрачки были так расширены, что глаза казались черными. Сердце мадам Беренджериа, несомненно, остановилось – но остановилось оно вследствие значительной дозы неизвестного сонного яда.