По непонятной мне причине Эмерсон рассердился на меня за так называемое неоправданное вмешательство. Я указала ему, что если бы я не вмешалась, то он переселился бы в лучший, хотя, скорее всего, и не столь увлекательный мир. Поскольку отрицать этот факт мой муж не мог, а признавать не хотел, он сменил тему.
Мы устроили небольшую церемонию вскрытия конвертов, которым доверили наши предположения о личности убийцы. Я предложила провести ее при свидетелях. Эмерсон согласился так легко, что я поняла: он либо угадал правильный ответ, либо успел подменить конверт.
Мы пригласили всех в комнату Артура. Он был по-прежнему очень слаб, но жизни его ничто не угрожало, и я решила, что он быстрее пойдет на поправку, если будет знать, что отныне с него снято подозрение в убийстве.
Собрались все, кроме мистера Вандергельта, который счел своим долгом сопроводить леди Баскервиль в Луксор, где она, несомненно, поставила местные власти в крайне щекотливое положение. Им редко приходилось иметь дело с преступниками из высшего общества, к тому же женского пола. Оставалось надеяться, что они не позволят ей сбежать, дабы избежать неловкости.
После того как мы с Эмерсоном распечатали конверты и предъявили всем две записки, в каждой из которых значилось имя леди Баскервиль, Мэри воскликнула:
– Я восхищаюсь вами, Амелия, – и вами, конечно, профессор. Хотя признаюсь, что никогда не питала теплых чувств к ее светлости, мне бы и в голову не пришло ее заподозрить.
– Для аналитического склада ума это было очевидно, – ответила я. – Леди Баскервиль – женщина хитрая и злобная, но не особенно умная. Она совершала ошибку за ошибкой.
– Например, пригласила профессора возглавить экспедицию, – подхватил Карл. – Могла бы догадаться, что такой блестящий, прославленный…
– Как раз это решение было вполне разумным, – сказал Эмерсон. – Раскопки продолжились бы в любом случае, даже без ее одобрения. Завещание его светлости содержало прямые указания на этот счет. Ей оставалось играть роль безутешной вдовы – и, когда мы встретились, она не сомневалась, что вышла сухой из воды. Думала, что Армадейл либо сгинет в пустыне, либо покинет страну. Она недооценила его стойкость и глубину чувств, но, несмотря на недостаток ума, при необходимости умела действовать быстро и решительно.
– И надо отдать должное задумке с переодеваниями, – добавила я. – Просторные накидки превосходно маскировали фигуру – под ними мог скрываться и мужчина. А поскольку в этом наряде она походила на привидение, те, кто видели ее, не отваживались подойти ближе. В тот вечер, когда в Эмерсона бросили каменным бюстом, леди Баскервиль устроила истерику из-за «женщины в белом», притворившись, что видела саму себя. Фигурку, конечно, бросил Хабиб. Еще одним крайне подозрительным обстоятельством явилось решение леди Баскервиль нанять запуганную нерасторопную служанку-египтянку. Уверена, Атия видела немало такого, что заставило бы горничную посообразительней задуматься и, в конечном счете, известить меня.
Я собиралась продолжить, но меня перебил О'Коннелл:
– Минуточку, мэм. Все это очень интересно, но, прошу меня простить, такие вещи кажутся очевидными уже после того, как раскрываются все обстоятельства дела. Мне нужны подробности – не только для редактора, но и для удовлетворения собственного любопытства.
– Подробности по меньшей мере одного происшествия вам хорошо известны, хотя, полагаю, вы вряд ли захотите познакомить с ним своих читателей, – многозначительно сказала я.
Лицо мистера О'Коннелла вспыхнуло под стать его огненной шевелюре. Оставшись со мной наедине, он признался, что нож в шкафу – его рук дело. Он подкупил коридорного, чтобы тот подложил затейливо украшенный кинжал – такие продаются в туристических лавках – на видное место в нашем номере. Его нерадивый, жадный до денег сообщник заменил дорогую безделушку на дешевый нож и по ошибке положил его не туда.
Заметив, что репортер покраснел, я умолкла. За последние несколько дней О'Коннелл сумел завоевать мое расположение, к тому же, если мои предположения относительно Мэри и Артура верны, ему и так придется несладко.
– Что ж, продолжим, – сказал О'Коннелл, внимательно изучая свой блокнот. – Как вы – и профессор Эмерсон, конечно же, – докопались до истины?
Я решила, что лучше дам Эмерсону возможность высказаться первому, прежде чем раскрывать свои карты, поэтому промолчала и позволила ему ответить.
– Я сразу понял, что леди Баскервиль проще всего было расправиться с супругом. В полицейской науке есть одно общее место…
– Эмерсон, у тебя десять минут, – вмешалась я. – Мы не должны утомлять Артура.
– Гм. Тогда рассказывай ты, раз мое рассуждение для тебя чересчур многословно.
– Позвольте, я просто задам вам вопросы, – сказал мистер О'Коннелл (его, очевидно, позабавил наш диалог). – Это сбережет нам время. Как вы знаете, будучи журналистом, я умею говорить сжато.
Я не стала бы на его месте использовать слово «сжато», но не видела причин препятствовать предложенной им процедуре.
– Вы говорили о возможности совершить преступление, – сказал он. – А в чем состоял мотив? Профессор?
– Общее место полицейской науки состоит в том, – упрямо сказал Эмерсон, – что главными подозреваемыми становятся наследники жертвы. Хотя я не был знаком с условиями завещания покойного лорда Баскервиля, я предположил, что его жене причитается некоторая сумма. Но я подозревал и другой, более весомый мотив. Мир археологов тесен. Как в любом тесном кругу, здесь любят посплетничать. Репутация леди Баскервиль в вопросах… как бы сказать…
– Внебрачных связей, – закончила я. – Но это было и так понятно.
– Что навело тебя на эту мысль? – спросил Эмерсон.
– Женщин такого сорта видно с первого взгляда.
– Итак, – вмешался мистер О'Коннелл, когда увидел, что Эмерсон залился краской, – вы навели справки о ее репутации, профессор?
– Именно. Последние годы я мало с кем общался. Я поговорил со знакомыми в Луксоре и отправил несколько телеграмм в Каир, чтобы установить, не изменились ли ее привычки. Мои подозрения подтвердились. Я пришел к выводу, что лорд Баскервиль узнал о ее романах – муж всегда узнает последним – и пригрозил ей разводом, разоблачением и разорением.
На самом деле эти факты стали известны Эмерсону лишь сегодня утром, когда леди Баскервиль разрыдалась и призналась во всем. Любопытно, сколько фрагментов этого весьма любопытного признания всплывут в его рассказе в виде собственных умозаключений.
– Значит, она убила мужа, чтобы сохранить свое доброе имя? – с сомнением спросила Мэри.
– Чтобы сохранить роскошный образ жизни, – сказала я, прежде чем Эмерсон успел ответить. – У нее были виды на мистера Вандергельта. Он бы никогда не женился на разведенной женщине – вы же знаете, какие пуритане эти американцы, – но в качестве несчастной вдовы она, несомненно, могла завоевать его сердце.
– Прекрасно, – сказал мистер О'Коннелл, торопливо записывая услышанное в блокнот. – Теперь ваша очередь, миссис Э. Что помогло вам установить истину?
– Кровать Артура, – ответила я.
Мистер О'Коннелл усмехнулся.
– Великолепно. Этот ответ непостижим в той же степени, что и умозаключения Шерлока Холмса. Прошу вас, мэм, поясните.
– В тот вечер, когда мы обнаружили нашего друга на грани жизни и смерти, – сказала я, кивнув на Артура, – в его комнате царил беспорядок. Леди Баскервиль разбросала вещи, чтобы создать видимость спешного побега. Только вот…
– Забыла взять его бритвенные принадлежности, – перебил меня Эмерсон. – Тогда я понял, что убийца – женщина. Мужчина никогда не забыл бы о столь очевидной…
– А еще, – я повысила голос, – мужчина никогда не заправил бы постель так аккуратно. Как мы помним, на Артура напали, когда он спал. Убийце нужно было застелить кровать так, чтобы покрывало спадало до пола – и закрывало спрятанное под ней тело. Чем дольше бы Артур там пролежал, тем труднее было бы невиновным доказать свое алиби. Когда я увидела заложенные, как на больничных койках, уголки покрывала, мне тут же все стало ясно.
– Отлично, отлично, – напевал себе под нос мистер О'Коннелл, скрипя карандашом. – Но как именно она совершила убийство, миссис Э.? Вот в чем загадка.
– С помощью шляпной булавки, – ответила я.
Последовали удивленные возгласы.
– Да, – продолжала я. – Признаюсь, я долго ломала над этим голову. И только вчера днем, когда леди Баскервиль примеряла свадебный наряд, я поняла, сколь опасна может быть шляпная булавка. Леди Баскервиль когда-то была сестрой милосердия и знавала… скажем так, водила знакомство со студентами-медиками и докторами. Острая стальная игла, вонзенная у основания черепа, вызовет мгновенную смерть. Маленький след от укола на затылке у жертвы никто не заметит, а если и заметят, то примут за укус насекомого. Таким же образом она убила мистера Армадейла.
– Но зачем? – спросил О'Коннелл, занеся в воздухе карандаш. – Он ее подозревал?
– Совсем наоборот, – тут же ответила я (контролировать дыхание у меня выходит значительно лучше, чем у Эмерсона; пока он набирает воздух в легкие, я уже начинаю говорить). – Мистер Армадейл считал, что это он убил лорда Баскервиля.
В ответ раздался хор удивленных восклицаний, весьма приятный моему слуху.
– Конечно, это всего лишь предположение, – скромно сказала я, – но только так можно объяснить все факты. Леди Баскервиль хладнокровно соблазнила Армадейла. Мэри заметила, что за несколько дней до смерти лорда Баскервиля он был рассеян и чем-то огорчен. Более того, он не сделал Мэри повторного предложения руки и сердца. Армадейл обзавелся новой возлюбленной, и его мучила совесть, что он предал своего покровителя. Леди Баскервиль делала вид, что и сама раскаивается. Заявила, что намерена рассказать все мужу и, мол, опасается его реакции, поэтому не мог бы Армадейл остаться в ее комнате на время разговора. Вполне естественно, что муж стал говорить с ней на повышенных тонах. Она закричала. Армадейл ворвался в комнату и ударил разъяренного мужа, думая, что защищает свою любовницу. Как только лорд Баскервиль упал, его жена склонилась над ним и воскликнула: «Вы убили его!»
– И Армадейл ей поверил? – скептически спросил О'Коннелл. – Мои читатели будут в восторге, миссис Э., но это не слишком правдоподобно.
– Он любил ее, – слабым голосом сказал Артур. – Вы не знаете, что такое настоящая любовь, мистер О'Коннелл.
Я коснулась кисти Артура.
– Вы разгорячились, – сказала я. – Вы слишком возбуждены. Лучше нам разойтись.
– Нет-нет. – Больной взял меня за руку. Его золотистая борода была аккуратно подстрижена, а волосы причесаны. Худоба и бледность сделали его еще красивее, теперь он был похож на молодого Китса (правда, поэт был, как известно, брюнетом).
– Не обрывайте рассказ на полуслове, – продолжил Артур. – Зачем она напала на меня?
– Да, зачем? – сказал Эмерсон и на этот раз застал меня врасплох. – Готов поклясться, даже моя всеведущая жена не знает ответа на этот вопрос.
– А ты знаешь? – спросила я.
– Нет. Не вижу никакой логики. Артур не мог ее видеть: она вошла в комнату, когда он спал, – так почему не воспользовалась своей верной булавкой…
– Сначала ей нужно было, чтобы он потерял сознание, – объяснила я. – Чтобы попасть иглой в нужное место, требуется сноровка – невозможно проделать это с человеком, который сопротивляется. Ударив Артура по голове, она сочла его мертвым. Возможно, боялась, что кто-нибудь войдет. В случае с Артуром действовать и вовсе пришлось днем. Наверное, что-то ее испугало, и у нее хватило времени только на то, чтобы спрятать его под кровать. Вопрос в том, почему она решила избавиться от вас, Артур. Если бы насчет смерти лорда Баскервиля возникли подозрения, вы стали бы очевидным подозреваемым. Эта ваша безрассудная затея скрыть от всех настоящее имя…
– Честно говоря, не от всех, – простодушно сказал Артур. – Я открылся леди Баскервиль буквально через неделю после приезда.
Мы с Эмерсоном переглянулись. Он кивнул.
– Так вот оно что, – сказал он. – Вы не упомянули это обстоятельство, когда изливали душу моей жене.
Молодой человек покраснел.
– Я счел это непорядочным. Миссис Эмерсон недвусмысленно дала мне понять, что думает по поводу моей авантюры. Признаться, что леди Баскервиль предложила мне и дальше сохранять инкогнито, было бы все равно что обвинить ее в… – Тут он застыл в изумлении.
Да, Артур Баскервиль был богат, хорош собой и одарен всеми благами мира. Но, увы, особым умом он не отличался.
– Постойте! – Карандаш О'Коннелла летал по странице. Он поднял глаза. – Все это весьма интересно, но давайте-ка по порядку. Вернемся к убийству Армадейла. Как я понимаю, когда лорд Баскервиль лишился чувств, она убедила бедного болвана бежать, а затем убила его светлость шляпной булавкой. Хотя погодите. На лице Баскервиля не было обнаружено синяков…
– Да ему могли хоть горло перерезать – доктор Дюбуа все равно бы не заметил, – сказала я. – Впрочем, надо отдать ему справедливость: он искал причину смерти, а не легкий отек на челюсти или подбородке. Лорд Баскервиль был поразительно неуклюж. Скорее всего, он был весь в синяках, порезах и ссадинах.
– Отлично. – О'Коннелл черкнул в блокноте. – Итак, Армадейл сбежал – полагаю, переоделся местным жителем и спрятался в холмах. Странно, что он не уехал из Египта.
– И оставил любовницу? – возразила я. – Сомневаюсь, что молодой человек находился в здравом уме. Рассудок у него помутился, и он в ужасе от содеянного вконец растерялся. Признаться он не мог при всем желании – ведь тогда его возлюбленную могли обвинить в пособничестве. Но, когда леди Баскервиль вернулась, он не выдержал. Пришел ночью к ее окну, где его заметил Хасан. Глупец пытался шантажировать леди Баскервиль – он, конечно, видел, к какому окну подошел Армадейл. Следующей ночью она избавилась от обоих: с Армадейлом расправилась в пещере, где он назначил ей свидание, а с поджидающим ее Хасаном – на обратном пути. Понятно, почему наутро она выглядела такой уставшей.
– А как же…
– На сегодня довольно, – сказала я, поднимаясь. – С Артура достаточно острых впечатлений. Мэри, вы не могли бы остаться с ним и убедиться, что он заснул? Наша достопочтенная сестра милосердия сейчас отдыхает, но, как только она проснется, я пришлю ее сменить вас.
Когда мы выходили из комнаты, я заметила, как Артур протягивает Мэри руку. Она покраснела и опустила ресницы. Что ж, я свое дело сделала, теперь очередь за ними. Избегая укоризненного взгляда мистера О'Коннелла, я направилась в гостиную.
– Осталось еще несколько вопросов, заслуживающих нашего внимания, – сказала я, усаживаясь в кресло. – Я не хотела в присутствии Мэри обсуждать смерть ее матери.
– Весьма разумно, – одобрительно сказал Карл. – Я благодарен вам, фрау профессор, за…
– Не стоит благодарности, Карл, – ответила я, задумавшись на мгновение, за что именно он меня благодарит. Впрочем, меня это не слишком занимало.
Я собиралась продолжить, но тут дверь открылась, и в комнату вошел мистер Вандергельт. Со вчерашнего дня он сильно осунулся. Мы не знали, что сказать, пока Эмерсон, проявив необычайное великодушие, на которое он иногда способен, не произнес mot juste[34]:
– Вандергельт, вам нужно выпить!
– Вы настоящий друг, профессор, – со вздохом сказал американец. – Пожалуй, так я и сделаю.
– Она прогнала вас, мистер Вандергельт? – сочувственно осведомилась я.
– В выражениях, от которых покраснеют и погонщики мулов, – ответил он. – Надула она меня, что и говорить. Вы, должно быть, думаете, что я сам виноват, старый болван.
– Вы были не единственной ее жертвой, – заверила я его.
– Aber nein[35], – воскликнул Карл. – Я всегда считал ее достойнейшей…
– Поэтому я и отказался от вашего предложения сопровождать меня, – сказал Эмерсон – он стоял у стола и наливал виски страдальцу Вандергельту. – Ваше почтение к даме могло ослепить вас пусть на долю секунды, но даже маленькая заминка могла стоить нам жизни.
– От моих услуг вы, понятное дело, тоже отказались, – мрачно сказал Вандергельт. – И правильно сделали, профессор: если бы я ее там увидел, то был бы настолько обескуражен, что прирос бы к месту.
Эмерсон вручил ему бокал, и Вандергельт кивнул в знак благодарности, прежде чем продолжить.
– Представляете, эта вертихвостка считала, что я по-прежнему на ней женюсь! А когда я сказал, что, при всем уважении, вынужден изменить свое решение, принялась осыпать меня проклятьями. Чувствовал я себя подлецом, но, боже правый, друзья мои, жениться на женщине, которая уже отправила на тот свет первого мужа, попросту неразумно. Всю жизнь будешь сомневаться, нет ли какого привкуса у утреннего кофе.
– И не очень-то разумно провести двадцать, а то и тридцать лет в ожидании семейного счастья, – сказала я. – Не огорчайтесь, мистер Вандергельт. Время залечит раны, и судьба вам еще улыбнется.
Мои участливые слова оказали на американца благодатное действие, и его хмурое лицо просветлело. Он посмотрел на меня и в знак признательности поднял бокал.
– Так вот, я хотела поговорить о смерти мадам Беренджериа, – продолжила я. – Надеюсь, вас не огорчит новость…
– Еще один бокал виски – и даже новость, что акции «Амальгамейтед Рейлроудз» упали на двадцать пунктов, меня не огорчит, – ответил мистер Вандергельт. Он протянул Эмерсону пустой бокал. – Не выпьете со мной, профессор?
– Пожалуй, не откажусь, – ответил Эмерсон и смерил меня недобрым взглядом. – Вандергельт, выпьем за женское коварство.
– И я к вам присоединюсь, – весело сказала я. – Эмерсон, иногда твои остроты не совсем уместны. Мистер О'Коннелл сидит как на иголках с карандашом наготове. Объясни же, в своей неподражаемой манере, смысл сказки, о которой мы говорили вчера, и почему эта на первый взгляд невинная история послужила поводом для убийства.
– Ну хорошо, если ты настаиваешь, Пибоди, – сказал Эмерсон.
– Настаиваю-настаиваю. А я пока исполню роль кельнерши и подам вам напитки.
Я взяла у Вандергельта пустой бокал. Эмерсон со смущенной улыбкой подал мне свой. Бедняжка, до чего легко им вертеть. Он готов растаять от малейшего знака внимания.
– Можно и мне воспользоваться вашей добротой, мэм? – спросил О'Коннелл.
– Разумеется, – любезно ответила я. – При условии, что вы не дадите волю ирландской непосредственности по отношению к кельнерше.
Благодаря моей шутке в комнате окончательно установилась непринужденная обстановка. Пока я разносила джентльменам напитки, не обойдя своим вниманием и Карла, который поблагодарил меня улыбкой, Эмерсон начал свой рассказ.
– В некотором смысле смерть леди Беренджериа можно назвать превосходным примером горькой иронии судьбы, поскольку у бедной женщины и в мыслях не было обвинять леди Баскервиль в убийстве. Как и все достопочтенные луксорские дамы, которые в безграничном христианском милосердии только и делают, что перемывают косточки другим представительницам слабого пола, она знала о репутации леди Баскервиль. «Сказка о двух братьях» осуждала прелюбодеяние, а не убийство, и в нашем случае попала в самую точку. Сердце в кедровом дереве – это сердце влюбленного, уязвимое, ранимое, не сомневающееся во взаимности. Но, когда предмет поклонения предает влюбленного, тот становится беззащитен. Лорд Баскервиль доверял своей жене. И даже после того, как его чувство угасло, он не думал от нее защищаться. Вероятно, благодаря своей природной проницательности и чуткости мадам Беренджериа уловила смысл этой метафоры. Кто знает, как сложилась бы ее жизнь, не выпади столько испытаний на ее долю.
Я с любовью смотрела на мужа, и слезы затуманили мне зрение. Как часто люди, которые не знают Эмерсона, неверно судят о нем. Какие нежные, тонкие чувства скрывает он под маской свирепости.
Не заметив моего волнения, Эмерсон отхлебнул виски и перешел на более прозаический тон:
– В первой части «Сказки о двух братьях» рассказывается о неверной жене, которая очерняет одного человека в глазах другого. А теперь, джентльмены и Пибоди, сравните этот сюжет с нашим злополучным треугольником. Как я уже сказал, метафора точная – вот только из-за угрызений совести леди Баскервиль истолковала ее неверно. И решила, что ей грозит разоблачение. А что может быть проще, чем подмешать смертельную дозу опиума в бутылку бренди? Одним убийством больше, одним меньше – не все ли равно? Она и так совершила три. Кому навредит смерть какой-то там зловредной старухи? Всем будет только лучше.
Эмерсон закончил свой монолог, и в комнате воцарилось молчание. Затем он обратился к мистеру О'Коннеллу, чей карандаш так и скользил по бумаге.
– У вас есть какие-нибудь вопросы? – спросил он.
– Секундочку, только запишу последние реплики. «Кому навредит смерть какой-то там…»
– …зловредной старухи, – подсказал Эмерсон.
– Старый болван, – пробормотал мистер Вандергельт, уставившись в пустой стакан.
Открылась дверь, и в комнату вошла Мэри.
– Он заснул, – с улыбкой обратилась она ко мне. – Я так рада за него. Он будет счастлив стать лордом Баскервилем.
– А я рада за вас, – ответила я, лукаво посмотрев на нее.
– Но как вы узнали? – воскликнула Мэри, трогательно покраснев. – Мы еще никому не рассказывали!
– Я всегда знаю о подобных вещах…
К счастью, я не успела продолжить, так как в это мгновение Карл фон Борк подошел и встал рядом с Мэри. Он обнял ее за плечи, а она прильнула к нему, и ее румяные щеки еще больше порозовели. Она вся сияла.
– Мы должны поблагодарить вас, фрау профессор, – сказал Карл, и кончики его усов радостно закрутились от счастья. – Неприлично говорить об этом столь скоро после трагического происшествия, которое мы тут с вами обсуждали. Но у моей дорогой Мэри нет никого на белом свете, и я нужен ей. Не сомневаюсь, что вы будете ей верным другом, пока не настанет счастливый час, когда я смогу забрать ее к себе…
– Что? – вскрикнул Эмерсон, воззрившись в изумлении на Карла.
– Бегорра! – разразился ирландским проклятием мистер О'Коннелл и швырнул карандаш в другой конец комнаты.
– Старый болван, – сказал мистер Вандергельт пустому стакану.
– От души поздравляю вас, – сказала я. – Конечно, я обо всем уже знала.
– Тебе не приходило в голову, – спросил Эмерсон, – что у тебя сложился обширный круг знакомств в тюрьмах по всему миру?
Я задумалась.
– Совсем нет. Кажется, я знаю двоих, нет, троих, включая кузена Эвелины, которого арестовали в прошлом году в Будапеште. Не так уж и много.
Эмерсон усмехнулся. Он пребывал в прекрасном настроении, и у него на то были все основания. Чудесные пейзажи, успехи по службе, открывающиеся перед нами перспективы – все это не могло не способствовать его беспримерно славному расположению духа.
Со времени описываемых событий прошло два с половиной месяца, и мы направлялись домой. Мы сидели на палубе парохода «Рембрандт»; ярко светило солнце, белогривые волны, курчавясь, расходились из-под носа корабля, который решительно рассекал воды в направлении Марселя. Остальные пассажиры сбились в кучку на самом дальнем конце палубы (вечно путаю, корма это или полуют). Как бы то ни было, все они расположились там, оставив нас в одиночестве. Я не возражала против доставшегося нам уединения, однако не могла взять в толк, чем им не угодили наши мумии. Бедняжки, в конце концов, мертвы.
К тому же они изрядно отсырели. Именно по этой причине Эмерсон каждый день выносил их на палубу сушиться. Мумии покоились в своих ярко разукрашенных саркофагах, безмятежно глядя на солнце, и, несомненно, чувствовали себя превосходно – недаром их верховным божеством когда-то был бог солнца Ра-Хорахте. Он удостоил своих почитателей последней милостью, позволив им прожить еще несколько веков в величественных залах нашего храма науки – музея.
Увы, гробница так и не оправдала наших надежд. В том, что когда-то она служила царской усыпальницей, сомнений не было: для простолюдина ее планировка и убранство были слишком роскошны. Но кто-то возненавидел ее первого обитателя: все до единого портреты и надписи с именами были разбиты вдребезги, а мумии и погребальной утвари и след простыл. Какой-то предприимчивый жрец из последующей династии превратил гробницу в семейный склеп. А еще позднее потолок обвалился, и погребальную камеру затопило. Мы обнаружили останки не менее десяти мумий, все они были в той или иной степени повреждены, при всех были найдены украшения и амулеты. Месье Гребо при разделе трофеев проявил редкую щедрость, и Эмерсону достались самые жалкие и отсыревшие мумии. Теперь певица Амона, принцесса Сат-Хатхор, и Яхмос, первый прорицатель Мина, наслаждались последними деньками на солнце.
В день нашего отъезда Карл и Мэри сочетались браком. Эмерсон вел Мэри к алтарю, я была подружкой невесты, а мистер Вандергельт – шафером. Мистер О'Коннелл на церемонии не присутствовал. Я не опасалась за его разбитое сердце: он был слишком добросовестным репортером, чтобы стать хорошим мужем. Его заметка о свадьбе вышла в каирской газете и на этот раз отличалась не язвительностью, а драматизмом, ведь то была последняя глава истории о фараоновом проклятие.
Как я говорила Эмерсону, любимое занятие – лучшее лекарство для сердечных ран. Мистер Вандергельт явился прекрасным подтверждением этого тезиса, хоть мне и кажется, что он никогда не испытывал к леди Баскервиль серьезных чувств. Он подал прошение в Ведомство древностей на продление концессии лорда Баскервиля и вовсю планировал следующий сезон.
– Ты намерен принять предложение мистера Вандергельта возглавить его экспедицию? – спросила я.
Эмерсон, который лежал в шезлонге, надвинув шляпу на глаза, только фыркнул в ответ. Я попробовала зайти с другой стороны.
– Артур – лорд Баскервиль – позвал нас погостить у него летом. Он скоро найдет замену утраченной возлюбленной; молодой человек с его наружностью и средствами не будет испытывать недостатка в дамском обществе. Мэри правильно сделала, что отказалась выйти за него замуж. Луксор стал ее домом, и она питает живой интерес к египтологии. Она значительно умнее Артура – такой брак не принес бы им счастья. Должна сказать, что мать Артура мне понравилась. Я была очень тронута, когда она заплакала и поцеловала мне руку в благодарность за спасение своего мальчика.
– Сразу видно, что это женщина не большого ума, – сказал Эмерсон из-под шляпы. – Твое безрассудство едва не стоило юноше жизни. Если бы ты спросила его…
– Кто бы говорил! Я не спрашивала тебя об этом, Эмерсон, но теперь мы одни, поэтому признавайся: ты до последнего дня не знал о виновности леди Баскервиль. Весь этот вздор об уликах и умозаключениях был основан на ее признании. Если бы знал, то был бы начеку и не позволил бы ей подлить лауданума тебе в чашку.
Эмерсон сел и сдвинул шляпу назад.
– Признаюсь, я сглупил. Но откуда мне, черт возьми, было знать, что ее служанка имела пристрастие к опиуму и снабжала этим снадобьем хозяйку? Раз ты знала, могла бы меня и предупредить.
– Я не могла этого предвидеть, – сказала я, в свойственной мне манере уходя от обсуждения. – Подумать только, какая ирония. Если бы Атия не страдала пристрастием к опиуму, она могла бы стать очередной жертвой в длинном списке леди Баскервиль. Но, хотя она сталкивалась с госпожой во время ночных прогулок, ее рассудок был чересчур затуманен снадобьем, чтобы понять, кто перед ней. На роль свидетельницы она не годилась.
– Раз уж мы заговорили об этом, – сказал Эмерсон, полностью проснувшись и заняв оборонительную позицию, – почему ты начала подозревать леди Баскервиль? И не говори мне, что дело в интуиции.
– Я уже объясняла. Все дело в кровати Артура. Кроме того, – добавила я, – мне нетрудно вообразить, что может толкнуть женщину на убийство мужа.
– Или наоборот, Пибоди, или наоборот. – Эмерсон снова принял полулежачее положение и надвинул шляпу на глаза.
– Есть еще одно обстоятельство, которое я не обсуждала с тобой, – сказала я.
– Какое же?
– Той ночью, – сказала я, – тебя сильно клонило в сон. Не отрицай: ты еще долго спотыкался и лепетал что-то себе под нос. Если бы я не связала леди Баскервиль ее одеяниями, она бы сбежала. Что ты добавил мне в кофе, Эмерсон?
– Какие глупости, – пробормотал он.
– Ты выпил мой кофе, – не унималась я. – В отличие от тебя, я подозревала, что леди Баскервиль задумала усыпить тебя и лишить бдительности. Поэтому выпила яд сама, как… как в романах, которые мне доводилось читать. Итак, мой дорогой Эмерсон, что было в моей чашке и кто добавил в нее это снадобье?
Эмерсон молчал. Я ждала, зная, что стоическое терпение развязывает язык свидетелю лучше любых обвинений.
– Ты сама виновата, – наконец проговорил Эмерсон.
– Неужели?
– Если бы ты, как благоразумная женщина, послушалась меня и сидела дома…
– Так это ты добавил мне в чашку опиум. Леди Баскервиль добавила опиум мне и мистеру О'Коннеллу после того, как ты выбрал его в сопровождающие. В самом деле, – сказала я с досадой, – все это напоминает фарс. Эмерсон, твоя легкомысленность удивительна. А если бы леди Баскервиль и меня захотела вывести hors de combat[36]? Твой скромный вклад – препарат ты, судя по всему, позаимствовал из моей аптечки – вкупе с ее дозой навеки положил бы конец моим ночным вылазкам.
Эмерсон вскочил на ноги. Шляпа упала с его головы и, зависнув на несколько секунд в воздухе, плавно приземлилась на голову Сат-Хатхор, певицы Амона. Зрелище, надо сказать, было презабавное, но мне было не до смеха. Лицо Эмерсона побелело под густым загаром. Не обращая внимания на пассажиров с нижней палубы, он поднял меня с шезлонга и крепко прижал к себе.
– Пибоди! – воскликнул он хриплым от нахлынувших чувств голосом. – Я самый страшный болван в истории человечества. Кровь стынет в жилах при мысли… Ты простишь меня?
Я простила его, но свои чувства выразила не словами. После долгих объятий он отпустил меня.
– На самом деле, – сказал он, – мы квиты. Ты меня чуть не застрелила, я тебя чуть не отравил. Я же говорил, Пибоди, что мы отличная пара.
Перед ним было невозможно устоять. Я засмеялась, и через мгновение его хриплый смех слился с моим.
– Не хочешь спуститься в каюту? – осведомился он. – Думаю, мумии могут побыть одни.
– Позже. Когда мы уходили, Бастет только проснулась и сейчас бродит по каюте и мяукает. Ты сам знаешь, что она не скоро угомонится.
– И зачем я только взял с собой это создание! – простонал Эмерсон. Вдруг лицо его просветлело. – Но только представь себе, Пибоди, как они сойдутся с Рамсесом. Эта парочка устроит нам веселую жизнь, а?
– Бастет подготовит его к зимней экспедиции, – согласилась я.
– Так ты думаешь?..
– Конечно. Господи, Эмерсон, Луксор стал чуть ли не лечебным курортом. Зиму ребенку куда лучше провести там, чем в промозглом английском климате.
– Не сомневаюсь, Пибоди, что ты права.
– Я всегда права. Как думаешь, где нам стоит заняться раскопками?
Эмерсон снял шляпу с певицы Амона и водрузил ее обратно себе на голову.
Я любила его лицо таким, каким оно было в эту минуту, – опаленным египетским солнцем до темно-коричневого оттенка, как у нубийца, глаза задумчиво прищурены, на губах играет полуулыбка.
– Боюсь, в Долине делать нечего, – ответил он, почесывая подбородок. – В ней не осталось царских захоронений. А вот на западе возможны новые открытия. Я скажу Вандергельту, что надо отправиться туда на следующий сезон. И все же, Пибоди…
– Да, мой дорогой Эмерсон?
Эмерсон прошелся взад-вперед по палубе, сцепив руки за спиной.
– Помнишь пектораль, которую мы нашли на раздавленном теле грабителя?
– Как я могу о ней забыть!
– Мы прочитали на картуше имя Тутанхамона.
– И решили, что гробница должна была принадлежать ему. Это единственно возможный вывод.
– Не спорю, не спорю. Но, Пибоди, подумай о размерах гробницы. Разве мог фараон, который прожил всего ничего и толком не царствовал, располагать временем и средствами, чтобы возвести такую гробницу?
– Ты рассуждал об этом в статье в «Вопросах египетского языкознания», – напомнила я ему.
– Помню. Но все же… Ты ведь не думаешь, что одной шайке воров удалось за одну ночь разграбить две усыпальницы?
– Только если они находились по соседству, – со смехом сказала я.
– Ха-ха. – Эмерсон разделил мое веселье. – Да, конечно, это невозможно. В этой части Долины не осталось других гробниц. И все же, Пибоди, меня не покидает странное чувство, что я что-то упустил.
– Это невозможно, мой дорогой Эмерсон.
– Ты совершенно права, моя дорогая Пибоди.