Когда мы отправились в Долину, луна уже взошла. Она убывала, но, хотя больше не представляла из себя ровную серебряную сферу, излучала достаточно света, чтобы залить равнину голубоватым сиянием и отбросить на дорогу длинные тени.

Я бы предпочла повести нашу процессию пешком по тропе, проходившей высоко в холмах Дейр-эль-Бахри, но леди Баскервиль подобный переход был не под силу, да и мадам Беренджериа не могла передвигаться самостоятельно. Мне оставалось только смириться с длительной поездкой в экипаже по ухабистой дороге. Из всех женщин я единственная оделась подобающим образом. Не зная, чем закончится спектакль Эмерсона, я решила, что ждать можно чего угодно, – поэтому надела рабочий костюм, не забыв захватить нож, револьвер и зонтик. Мадам Беренджериа облачилась в свои египетские лохмотья; леди Баскервиль была чудо как хороша в черном кружеве и гагатовых траурных украшениях; Мэри надела одно из поношенных вечерних платьев. У бедняжки в гардеробе не имелось ни одной новой вещи. Я надеялась, она не обидится, если я подарю ей лучший наряд из тех, что можно найти в Луксоре, и конечно же постараюсь сделать это тактично.

Я сомневалась, что этим вечером Артуру грозит опасность, поскольку все подозреваемые находились под моим присмотром, но на всякий случай попросила Дауда покараулить под окном, а Мохаммеда – у двери. Они огорчились, что пропустят спектакль, но я пообещала, что они не останутся внакладе, и вдобавок рассказала правду об Артуре. Они, конечно же, уже знали, кто он на самом деле: такие новости разлетаются с необыкновенной быстротой, – однако им польстило, что я удостоила их своим доверием.

Договориться с моими верными слугами оказалось куда легче, чем убедить остальных. Леди Баскервиль поначалу наотрез отказывалась ехать в Долину, и мне потребовалось все мое красноречие и помощь мистера Вандергельта, чтобы добиться ее согласия. Американец был страшно заинтригован и все висел у меня над душой (как он сам выразился), умоляя дать ему хоть намек на то, что нас ждет. Я оставалась безучастной к его настойчивым просьбам, чтобы не нарушить таинственную и загадочную атмосферу (а еще потому, что и сама не понимала, чего ждать).

Зная любовь Эмерсона к мельчайшим драматическим жестам, я посадила нескольких слуг на ослов и отправила их в начало процессии с зажженными факелами в руках. Если раньше они и испытывали суеверный страх, то теперь он уступил место любопытству: Эмерсон уже поговорил с ними, наобещав разного рода чудеса и откровения. Я подозревала, что Абдулла имеет некоторое представление о замыслах моего мужа, но, когда спросила его об этом, он лишь улыбнулся и промолчал.

Коляски катились по пустынной дороге, мы любовались окружающим нас пейзажем, а когда свернули в узкую расщелину в скалах, я ощутила себя незваной гостьей, которая бесцеремонно вторглась на уединенные тропы, по праву принадлежащие сонму древних призраков.

Перед входом в гробницу полыхал огромный костер. Там нас уже ждал Эмерсон, и, когда он приблизился, я не знала, смеяться мне или воскликнуть в изумлении. На нем была длинная просторная мантия пунцового цвета и причудливой формы шапочка с кисточкой. Шапочка и плечи мантии были оторочены мехом, и, хотя прежде я не видала подобного одеяния, благодаря моему знакомству с академическим миром я заключила, что это мантия доктора философии, вероятно, одного из захудалых европейских университетов. По всей видимости, изначально ее сшили на человека значительно выше Эмерсона, поскольку, когда он протянул руку, чтобы помочь мне выйти из коляски, просторные рукава упали и полностью закрыли ему руки. Я предположила, что он купил это фантастическое облачение в какой-нибудь антикварной лавке Луксора, где можно найти самые невероятные вещи, и пусть его наряд не произвел на меня благоговейного впечатления, а скорее позабавил, самодовольное выражение Эмерсона указывало на то, что сам он в полном восторге от своего внешнего вида.

Отбросив рукав, он взял меня за руку и отвел к одному из стульев, расставленных полукругом перед костром. Со всех сторон нас окружало море смуглых лиц и тюрбанов. Среди гурнехцев я увидела два знакомых лица. Одно из них принадлежало имаму, а другое – Али Хасану, который имел наглость занять место в первом ряду.

Все расселись по местам. Никто не произнес ни слова, хотя губы Вандергельта подозрительно дергались при виде Эмерсона, который деловито распоряжался, облаченный в свою фантастическую хламиду. Я боялась, что мадам Беренджериа устроит очередную сцену, но она сидела в полном молчании, сложив руки на груди, точно фараон с двумя скипетрами. Пламя начало затухать, и в наступающих сумерках ее диковинный костюм производил куда большее впечатление, чем при ярком свете гостиницы. Всматриваясь в ее торжественное неприятное лицо, я снова ощутила приступ беспокойства. Может ли статься, что я недооценила эту женщину?

Эмерсон привлек наше внимание громким «гм». Он стоял, спрятав руки в просторные рукава, как китайский мандарин, с нелепой шапочкой на густых черных волосах, и при взгляде на него мое сердце переполнялось гордостью и восторгом. Его внушительная наружность придавала торжественности даже этому несуразному балахону, и, когда он заговорил, ни у кого не возникло ни малейшего желания засмеяться.

Он говорил на английском и арабском, переводя предложение за предложением. Этот ритм производил верный драматический эффект и отнюдь не испытывал терпение зрителей. Эмерсон резко отозвался о трусости гурнехцев и похвалил своих людей за ум и отвагу, тактично умолчав об их недавнем проступке.

Вдруг он возвысил голос до крика, чем застал зрителей врасплох:

– Моему терпению пришел конец! Я – Отец Проклятий, борец с демонами, тот, кто идет вперед, где другие отступают в страхе. Вы знаете меня, вы знаете мое имя! Правду я говорю или нет?

Он смолк. В ответ на эту причудливую смесь клише из греческих трагедий и современного арабского бахвальства по толпе прокатился тихий гул.

– Я знаю, что у вас на сердце! Я знаю, кто из вас творит зло! Вы думали, вам удастся избежать возмездия Отца Проклятий? Нет! Мой глаз видит во мраке ночи, мое ухо слышит мысли, которые вы не осмеливаетесь произнести!

Эмерсон шагал взад-вперед, совершая загадочные пасы руками. Когда он приближался к глазеющей на него толпе, люди в первых рядах отшатывались. Внезапно он замер. Устремил вверх дрожащий указательный палец – и из него будто хлынул мощный поток, который заставил завороженных зрителей отпрянуть. Прыжок – и Эмерсон ринулся в толпу. Синие и белые халаты закачались, словно волны. Эмерсон вынырнул из этого моря, таща за собой человека – человека, чей единственный глаз свирепо горел в свете пламени.

– Вот он! – возопил Эмерсон. – Напрасно этот трус надеялся укрыться среди уважаемых людей от моего всевидящего ока!

Скалы повторили его слова раскатистым эхом. Затем он повернулся к человеку, которого держал за горло.

– Хабиб ибн Мохаммед, – сказал он. – Три раза ты пытался убить меня. Шакал, детоубийца, пожиратель костей мертвецов – неужто ты вконец обезумел, что вздумал угрожать мне?

Сомневаюсь, что Хабиб, даже если бы мог говорить, сумел бы ответить столь же красноречиво. Повернувшись к зачарованной публике, Эмерсон крикнул:

– Братья! Какое наказание велит применить к убийце Коран – слово Пророка?

– Смерть! – разнесся ответ грохочущим эхом.

– Уведите его, – сказал Эмерсон и бросил Хабиба в объятья стоящему в ожидании Фейсалу.

Сотни глоток издали восторженный вздох. Арабы как никто знают толк в театральных зрелищах. Несколько лет назад луксорцы на одном дыхании посмотрели спектакль «Ромео и Джульетта», и притом на английском. Сегодняшнее представление было куда увлекательнее. Не успели они сбиться вместе и завести оживленный разговор об увиденном, как Эмерсон снова подал голос.

– Хабиб – не единственный злоумышленник среди нас, – выкрикнул он.

Кое-где по толпе прошла рябь – некоторые зрители поспешили скрыться в темноте. Эмерсон сделал презрительный жест.

– Эти шакалы еще презреннее Хабиба, пусть уходят. Не они повинны в смерти английского лорда и его друга. Не они убили караульного Хасана.

Вандергельт беспокойно заерзал на месте.

– Что он теперь задумал? – прошептал он. – Спектакль удался на славу, пора опускать занавес.

Я и сама испытывала некоторые опасения. Эмерсону свойственно увлекаться. Я надеялась, что он знает, что делает. Однако его слова заставили меня в этом усомниться.

– Поразило ли жертв проклятие фараона? Если так… – Эмерсон умолк, и собравшиеся застыли, не сводя с него глаз. – Если так, то я обращаю его на себя! Прямо сейчас я призываю богов поразить меня на месте или же дать мне свое благословение. О Анубис, великий и могущественный хранитель подземного царства, о Гор, сын Осириса, рожденный Исидой, о Апет, мать огня…

Эмерсон обратил лицо к догорающему костру – черная тень на фоне раскаленных углей. Подняв руки, он громогласно призывал богов, слегка коверкая их имена на древнеегипетском. Вдруг затухшее пламя взметнулось в небо радужным огнем, переливаясь оттенками голубого, сине-зеленого и сиреневого. Толпа ахнула – на самой верхней ступени у входа в гробницу в жутковатом свете они увидели предмет, которого не было там прежде.

Он имел форму огромной черной кошки с горящими желтыми глазами. В отблесках пламени ее задние лапы казались напряженными, точно диковинный зверь готовился броситься на свою добычу.

Силуэт кошки представлял собой полый сосуд, покрытый битумной смолой, в котором когда-то, а может быть, и теперь хранилось мумифицированное тело настоящей кошки. Эмерсон, вероятно, приобрел его в Луксоре у одного из торговцев древностями и наверняка заплатил за него кругленькую сумму. Несомненно, многие из присутствующих тоже догадывались об истинной природе этого саркофага, но его удивительное появление произвело желанный драматический эффект.

Эмерсон пустился в странный танец – закружился на полусогнутых ногах, размахивая руками. Вандергельт усмехнулся.

– Напоминает мне одного вождя племени апачей, – прошептал он. – Старик мучался ревматизмом, но нипочем не хотел отказываться от танца дождя.

К счастью, остальная публика была более благосклонна. Я следила за рукой Эмерсона – он сделал то же движение, что предшествовало разноцветной вспышке. В этот раз вещество, которое он бросил в костер, произвело огромное облако лимонно-желтого дыма. Должно быть, оно содержало серу или нечто похожее, поскольку от него исходило удивительное зловоние, и зрители, оказавшиеся рядом, начали кашлять и махать руками.

Несколько мгновений вход в гробницу был полностью скрыт клубами дыма. Когда он начал рассеиваться, мы увидели, что кошачий саркофаг раскололся посередине. Две половинки упали в разные стороны, а между ними, в точности повторяя форму сосуда, сидела живая кошка. На ней был украшенный драгоценными камнями ошейник, блестящие камни поблескивали изумрудным и рубиново-красным в свете пламени.

Бастет была крайне недовольна. Я могла ее понять. Сначала запихнули в клетку (а может, мешок или коробку), потом отвезли неизвестно куда и бросили в облако смрадного дыма. Она чихнула и потерла нос передней лапой. Затем увидела Эмерсона, и ее лучистые золотые глаза вспыхнули.

Я приготовилась к худшему. Но на наших глазах случилось главное чудо этой ночи чудес, о котором еще спустя многие годы будут слагать легенды в соседних деревнях. Кошка медленно подошла к Эмерсону, который обращался к ней как к Сехмет, богине войны, смерти и разрушения. Встав на задние лапы и цепляясь коготками ему за брюки, она потерлась головой о его ладонь.

Эмерсон воздел руки к небу.

– Аллах милосерден! Аллах велик!

Костер взорвался еще одним внушительным облаком дыма, и торжественный обряд завершился, сопровождаемый страшными приступами кашля.

Представление закончилось. Одобрительно переговариваясь, зрители стали расходиться. Эмерсон вынырнул из тумана и подошел ко мне.

– Неплохо ведь вышло? – спросил он, демонически усмехаясь.

– Позвольте пожать вашу руку, профессор, – сказал Вандергельт. – Вы самый отъявленный мошенник из тех, кого мне доводилось встречать на своем веку, а это о многом говорит.

Эмерсон расплылся в улыбке.

– Благодарю вас. Леди Баскервиль, я взял на себя смелость заказать пир для наших работников, когда они вернутся в дом. Абдулла и Фейсал особенно отличились, и каждый заслужил по барану.

– Да, конечно. – Леди Баскервиль кивнула. – Право, Рэдклифф, не знаю, что и сказать по поводу этого… необычного зрелища. Мне показалось или на шее этого животного красовался мой браслет с рубинами и изумрудами?

– Ой… гм. – Эмерсон потер ямочку на подбородке. – Прошу прощения за эту вольность. Не беспокойтесь, я верну его.

– Каким образом? Кошка убежала.

Эмерсон раздумывал, что бы ответить, когда к нам присоединился Карл.

– Герр профессор, вы были великолепны. Если позволите, одно маленькое замечание – повелительное наклонение глагола iri не iru, как вы сказали, а…

– Это неважно, – бросила я.

Эмерсон смерил дотошного немца таким разъяренным взглядом, каким Амон Ра мог бы смотреть на жреца, осмелившегося нелестно отозваться о его произношении.

– Не лучше ли нам вернуться в дом? Все, должно быть, устали.

– Виновные не уснут этой ночью, – раздался замогильный голос.

Мадам Беренджериа поднялась со своего стула. Стоявшие по бокам от нее Мэри и мистер О'Коннелл безуспешно пытались утихомирить мадам и увести прочь. Она лишь отмахнулась от них.

– Недурное представление, профессор, – продолжила она. – Вы помните свои прошлые жизни куда лучше, чем сами признаете. Но кое-что вы все-таки упустили. Вы глупец, вы насмехались над богами и теперь понесете за это кару. Я бы спасла вас, но вы не дали мне этого сделать.

– Черт возьми, – воскликнул Эмерсон. – В самом деле, это невыносимо. Амелия, сделай что-нибудь.

Мадам посмотрела на меня налитыми кровью глазами.

– Вы виноваты так же, как и он, и разделите его судьбу. Помните слова мудреца: «Не изрекайте речей гордых и высокомерных, ибо боги благоволят тем, кто молчит».

– Мама, прошу тебя, – сказала Мэри и взяла ее под руку.

– Неблагодарная девчонка! – Она дернула плечом, Мэри отшатнулась. – Ты и твои любовники… Думаешь, я ничего не вижу, но я знаю все! Срам, распутство… Прелюбодеяние – грех, как и неуважение к собственной матери. Возлечь с чужой женщиной, чтобы познать ее, – мерзость перед богами…

Последняя реплика, очевидно, была обращена к Карлу и О'Коннеллу, к которым мадам протягивала руки. Репортер побелел от ярости. Карл скорее был удивлен. Я почти ожидала, что он снова повторит свое «Англичане! Мне никогда их не понять».

И все же ни один из них не стал опровергать эти отвратительные обвинения. Даже я на мгновение пришла в замешательство. Я поняла, что в прежних выходках мадам Беренджериа была некоторая доля расчета. Теперь же она не играла: по краям рта у нее стекали капельки пены. Она обратила свой испепеляющий взгляд на Вандергельта, который обнял свою нареченную за плечи, словно хотел оградить ее.

– Прелюбодеяние и блуд! – закричала мадам. – Вспомните двух братьев, мой дорогой американец. Женское коварство толкнуло Анубиса на убийство младшего брата. Он укрыл его сердце в кедре, а царские слуги срубили его. Запах пряди волос пропитал одежды фараона, говорящие звери предупреждали его об опасности…

Последние остатки разума покинули ее. Ее слова представляли собой поток безумного бреда. Я подозревала, что даже хорошая пощечина, мое обычное средство от истерики, в этом случае не подействует, и все еще думала, что предпринять, как вдруг Беренджериа, прижав руку к сердцу, медленно опустилась на землю.

– Сердце… Мне нужно лекарство… Мои силы на исходе…

Мистер Вандергельт извлек элегантную серебряную фляжку с бренди, которым я напоила упавшую женщину. Она пила его жадными глотками, и, держа перед ней фляжку, как морковку перед упрямым мулом, я смогла усадить ее в коляску. Мэри плакала от стыда, но, когда я предложила ей поехать с нами, покачала головой.

– Она моя мать. Я не могу оставить ее.

О'Коннелл и Карл вызвались сопровождать девушку, на этом и порешили. Первая коляска тронулась в обратный путь, остальные уже собирались двинуться следом, когда я вспомнила, что леди Баскервиль хотела провести ночь в гостинице. Я заверила ее, что, если она по-прежнему тверда в своем намерении, мы с Эмерсоном можем вернуться пешком.

– Неужели вы считаете, что я вас оставлю? – горячо воскликнула она. – Если у этой ужасной женщины случится сердечный приступ, к вашим прочим заботам прибавится еще один пациент.

– Какая ты у меня благородная, – одобрительно произнес Вандергельт.

– Благодарю вас, – сказала я.

Когда мы вернулись в дом, я вновь засучила рукава и отправилась прямиком в комнату Артура. Он крепко спал, поэтому я решила проведать мадам. У двери ее комнаты я встретила приставленную к даме египтянку. На мой вопрос, куда она, черт побери, собралась, она уведомила меня, что Ситт Баскервиль велела принести свежей воды. Я не стала ей мешать.

Леди Баскервиль склонилась над огромным телом, распластанным на постели. В своем нарядном платье и изящной кружевной шали она выглядела неуместно у постели больной, но, когда она поправляла простыни, получалось у нее это умело и ловко.

– Вы не посмотрите ее, миссис Эмерсон? Не думаю, что ее здоровью угрожает опасность, но, если вы считаете, что нужно послать за доктором Дюбуа, я немедленно распоряжусь.

Измерив пульс и сердечный ритм мадам Беренджериа, я кивнула в знак согласия.

– Полагаю, можно подождать до утра. Если не считать глубокого опьянения, она совершенно здорова.

Пухлые алые губы леди Баскервиль скривились в кислой улыбке.

– Признаюсь, что я приложила к этому руку, миссис Эмерсон. Как только ее положили на кровать, она залезла под матрас и достала оттуда бутылку. И это с закрытыми глазами! Сначала я так растерялась, что не успела помешать ей. А после… сочла, что мои попытки отнять у нее бутылку кончатся дракой, и здесь мне с ней точно не совладать. Если говорить начистоту, я хотела, чтобы она напилась до потери сознания. Я уверена, что вы меня презираете.

На самом деле я восхищалась ею. В кои-то веки леди Баскервиль была со мной откровенна, и я не могла винить ее за то, что она прибегла к уловке, которую я и сама хотела пустить в ход.

После того как служанка принесла воды, я велела ей внимательно следить за состоянием мадам и разбудить меня, если что-то изменится. Мы с леди Баскервиль отправились в гостиную, где нас уже ждали. Все собрались там по указанию Эмерсона, и когда мы вошли, то услышали, как Кевин О'Коннелл отчитывает моего мужа за черствость и неделикатность.

– Мисс Мэри на грани обморока, – кричал он. – Ей немедленно нужно в постель. Только взгляните на нее!

Внешность юной леди не вполне соответствовала такому диагнозу. На щеках еще были видны следы слез, а состояние костюма оставляло желать лучшего, но на стуле она сидела прямо, а когда заговорила, голос ее звучал твердо:

– Нет, мой друг, я не нуждаюсь в сострадании. Мне необходимо помнить о своем долге. Моя мать – несчастная, измученная женщина. Не знаю, что является причиной ее страданий: болезнь, безумие или просто ее озлобленность, – но это и неважно. Она – мой крест, и мне суждено его нести. Леди Баскервиль, мы покинем вас завтра же. Мне стыдно, что я позволила нашему пребыванию затянуться на столь долгий срок.

– Прекрасно, прекрасно, – выпалил Эмерсон, не дав сказать никому ни слова. – Мы, конечно, очень сочувствуем вам, мисс Мэри, но сейчас нужно обсудить куда более важные вопросы. Я должен получить копию изображения Анубиса до того, как разрушу стену. Вам лучше приступить к работе пораньше, пока вы…

– Какого… – Красный, как индюк, О'Коннелл вскочил на ноги. – Вы, должно быть, шутите, профессор!

– Успокойтесь, Кевин, – сказала Мэри. – Я дала слово и сдержу его. Работа – лучшее лекарство для израненного сердца.

– Гм. – Эмерсон потер подбородок. – С этим я, пожалуй, соглашусь. Вам неплохо бы подумать о том же, мистер О'Коннелл – когда вы последний раз отсылали репортаж в редакцию?

О'Коннелл устало опустился на стул и встряхнул взъерошенной рыжей головой.

– Меня, вероятно, уволят, – сказал он мрачно. – Когда ты находишься в центре событий, трудно найти время, чтобы о них написать.

– Не падайте духом, – сказал Эмерсон. – Через сорок восемь часов – а может, и раньше – вы утрете нос коллегам и предоставите вашему редактору репортаж, который вернет вам его расположение. Вы даже сможете потребовать прибавку к жалованью.

– Что вы хотите сказать? – Забыв об усталости, О'Коннелл резко выпрямился и достал карандаш и блокнот. – Вы надеетесь к тому времени проникнуть в усыпальницу?

– Конечно. Но я имел в виду нечто другое. Вы сообщите миру имя убийцы лорда Баскервиля.