Как только первые полосы света озарили небосклон, мы проснулись, одержимые жаждой действия. Хотя я, конечно, не уклонилась от дежурства, когда пришла моя очередь, я отлично выспалась. Эмерсон едва мог усидеть на месте – так ему не терпелось наброситься на гробницу. Однако присутствие журналиста его сдерживало, и он нехотя согласился, что лучше будет вернуться в дом и разобраться с очередной смутой, прежде чем приступать к работе. Мы оставили О'Коннелла на посту, пообещав прислать ему замену; последним, что я увидела, карабкаясь по тропинке, была его рыжая шевелюра, сияющая в лучах восходящего солнца. Эмерсон закрыл железную решетку на замок, чтобы у репортера во время нашего отсутствия не возникло искушения пробраться внутрь тайком.
Несмотря на серьезность стоящих перед нами задач, я испытала прилив радости, когда мы шли рука об руку, вдыхая прохладный утренний воздух, и смотрели, как небо расцветает навстречу величественному восходящему солнцу. И снова великий Амон Ра, как и миллионы раз до этого, вернулся невредимым после ночного путешествия сквозь опасный сумрак. Он будет проделывать этот путь вновь и вновь после того, как мы, увидевшие этот рассвет, обратимся в пепел и прах. От таких мыслей ощущаешь смирение.
Эмерсон, как обычно, испортил мне настроение, прервав мои философские размышления грубым замечанием.
– Послушай, Амелия, ты вчера наговорила черт знает что.
– Не сквернословь.
– Ты меня вынуждаешь. К тому же было опрометчиво с твоей стороны рассуждать о своих подозрениях в присутствии одного из главных подозреваемых.
– Я сказала это лишь для того, чтобы он не терял бдительности. Мистер О'Коннелл вне подозрений.
– Чья сегодня очередь? Леди Баскервиль?
Не обращая внимания на насмешку в его голосе, я серьезно ответила:
– Не исключаю ее из круга подозреваемых, Эмерсон. Ты, похоже, забыл, что лорд Баскервиль умер первым.
– Кто забыл? Я? – растерялся Эмерсон. – Сама ведь сказала, что главный мотив – ревность к мисс Мэри.
– Я сказала – один из возможных. Эмерсон, мы имеем дело с цепочкой убийств, призванных скрыть истинный мотив. Первым делом надо определить «главного убиенного», если позволишь мне использовать этот термин.
– Не вижу способа тебе помешать. Как ни задевает это словосочетание мой слух, твоя теория задевает мой здравый смысл куда больше. Неужели ты всерьез полагаешь, что два нападения со смертельным исходом – три, если считать Хасана, – лишь маскировка, а убийца истребляет кого ни попадя, чтобы замести следы?
– Разве это столь уж нелепо? Самый верный способ раскрыть убийство – определить мотив. Главными подозреваемыми являются те, кому наиболее выгодна смерть жертвы. У нас четыре жертвы – включая, конечно же, Хасана, – а значит, несметное количество маловразумительных мотивов.
– М-м-м, – уже мягче протянул Эмерсон и задумчиво погладил подбородок. – Но первым был лорд Баскервиль.
– Если бы он умер при нормальных обстоятельствах, без всей этой шумихи вокруг проклятия, кого бы записали в главные подозреваемые? Разумеется, его наследников – юного Артура, прибывшего, чтобы предъявить свои права на наследство, и леди Баскервиль. Если мои соображения верны, лорд Баскервиль, конечно, не был основной целью. Иначе было бы слишком очевидно. Скорее всего, первым убийством нас хотели сбить с толку, а «главным убиенным» был Армадейл или Артур.
– Да поможет нам небо, если ты когда-нибудь решишь пойти по преступной стезе, – с жаром воскликнул Эмерсон. – Амелия, твоя теория столь безумна, что обладает какой-то сумасбродной притягательностью. Она не лишена очарования, и все же тебе не удалось меня убедить.
– Нет, – сказал он, когда я собиралась ему возразить, – я согласен, что мотив, как правило, очень важен для раскрытия дела, но не думаю, что в нашем случае он пригодится. Возможных мотивов полным-полно – помимо тех, что касаются его светлости. Не забывай, что события начали разворачиваться после обнаружения гробницы. Местные воры под предводительством Али Хасана могли уповать на то, что смерть лорда Баскервиля отсрочит работы, что позволит им разграбить гробницу. Имам мог расправиться с богохульником под воздействием религиозного пыла. Вандергельт, похоже, положил глаз не только на жену лорда Баскервиля, но и на концессию на раскопки. А если мы покопаемся в биографии его светлости, всплывет еще с полдюжины мотивов.
– Ты прав. Но как ты объяснишь смерть Армадейла и нападение на Артура?
– Армадейл мог стать свидетелем убийства и пытался шантажировать преступника.
– Неубедительно, – сказала я, качая головой, – крайне неубедительно, Эмерсон. Зачем он тогда сбежал и так долго прятался?
– Может, он и не прятался. Может, все это время его не было в живых.
– Вряд ли он умер так давно.
– Узнаем после осмотра врача. Давай не будем предаваться домыслам, пока не соберем все факты.
– Когда у нас будут факты, потребность в домыслах отпадет сама собой, – резонно ответила я. – Мы будем знать правду.
– Не уверен, – мрачно сказал Эмерсон.
Я надеялась, что у меня будет время умыться и переодеться, прежде чем разбираться с шумихой, которая поднимется, когда станет известно о смерти Армадейла. И хотя я привыкла к жизни, так сказать, в походных условиях, у меня почти сутки не было возможности сменить одежду, а наши приключения не могли не отразиться на моем костюме. Однако, как только мы вошли во двор, стало ясно, что эту роскошь снова придется отложить. Меня сразу поразила неестественная тишина. Слуги давно должны были встать и хлопотать по хозяйству. Тут я увидела, что навстречу нам бежит Мэри. Волосы ее были растрепаны, а в глазах стояли слезы.
– Слава богу, вы здесь! – воскликнула она.
– Успокойтесь, дорогая, – ласково сказала я. – Что-то с Артуром? Он…
– Нет, слава богу; напротив, мне кажется, что он чувствует себя лучше. Но в остальном, Амелия, все просто ужасно…
Казалось, она вот-вот разрыдается, поэтому я твердо сказала:
– Что ж, дорогая, мы здесь. Ни о чем не волнуйтесь. Пойдемте в гостиную, вы выпьете чая и расскажете нам, что произошло.
Губы Мэри подрагивали, но она героически улыбнулась.
– В этом-то и беда. Чая нет, как и завтрака. Слуги отказались работать. Несколько часов назад один из них обнаружил тело бедного Алана. Новости разлетелись мгновенно, и когда я пришла в кухню попросить подать монахине завтрак, то увидела, что Ахмед собирает вещи. Я решила разбудить леди Баскервиль, поскольку она хозяйка дома, и…
– …и леди Баскервиль немедленно впала в истерику, – закончила я.
– У нее сдали нервы, – тактично ответила Мэри. – Мистер Вандергельт сейчас уговаривает Ахмеда остаться. Карл отправился в деревню, чтобы выяснить, удастся ли нанять…
– Идиотизм! – воскликнул Эмерсон. – С какой стати он сорвался, не спросив меня. К тому же ничего у него не выйдет. Амелия, ступай и… э-э… уговори Ахмеда остаться. Его решение послужит примером для остальных. Я собирался отправить Карла сменить О'Коннелла, теперь придется послать Фейсала или Дауда. Сейчас же пойду поговорю с ними. Это не терпит отлагательств.
Он уже сделал шаг в сторону, как Мэри робко подняла руку.
– Профессор… – начала она.
– Говорите, дитя мое, у меня много дел.
– Но, сэр… ваши люди тоже отказались работать.
Эмерсон замер на полушаге. Ботинок его повис в воздухе в шести дюймах от земли. Затем он опустил ногу, очень медленно, как будто ступал по стеклу. Большие ладони сжались в кулаки, он оскалил зубы. Мэри ахнула и теснее прижалась ко мне.
– Успокойся, Эмерсон, а не то тебя со дня на день хватит удар, – сказала я. – Нам следовало этого ожидать; если бы не твой авторитет, они бы побросали работу еще раньше.
Эмерсон захлопнул рот.
– «Успокойся»? – повторил он. – Что значит – успокойся? Не знаю, с чего ты взяла, что я неспокоен. Дамы, надеюсь, вы позволите мне ненадолго отлучиться. Я собираюсь спокойно поговорить со своими людьми и спокойно объяснить им, что, если они немедленно не вернутся к работе, я очень спокойно надаю им пинков, всем по очереди.
С этими словами Эмерсон торжественно удалился. Увидев, что муж открывает дверь в нашу комнату, я хотела окликнуть его, но затем поняла, что он просто решил срезать путь через окно. Мне оставалось лишь надеяться, что, одержимый своей миссией, он не наступит на кошку и не разобьет мои туалетные принадлежности.
– Меня, право, поражает, что мужчины начисто лишены логики, – сказала я. – Вряд ли на гробницу нападут днем. Эмерсон мог бы подождать с этим делом, пока мы не разберемся с более насущными вопросами. Но, как обычно, все ложится на мои плечи. Идите к Артуру, дорогая. Я скоро пришлю к вам кого-нибудь с завтраком.
– Но… – Мэри широко раскрыла глаза. – Но ведь…
– Предоставьте это мне, – сказала я.
Я застала Ахмеда на кухне в обществе мистера Вандергельта. Повар сидел на корточках, сплошь окруженный тюками, в которые уместились все его пожитки, включая драгоценные кастрюли. Его морщинистое лицо было безмятежно, он задумчиво созерцал потолок, в то время как Вандергельт размахивал перед ним пачками американских ассигнаций.
Когда я покинула кухню, Ахмед приступил к работе. Не могу назвать это исключительно моей заслугой: его нарочитое равнодушие свидетельствовало о том, что вид денег возымел свое действие, и жалованье, на которое он в конце концов согласился, было воистину королевским. Но я льщу себя надеждой, что мои пылкие слова о чести, верности и дружбе тоже сыграли свою роль.
Я деликатно отвергла комплименты, которыми осыпал меня мистер Вандергельт, и попросила его сообщить хорошие новости леди Баскервиль. После чего наконец обрела возможность избавиться от перепачканного рабочего платья. Я с облегчением обнаружила, что чаны в ванной наполнены водой. Как ни хотелось мне подольше насладиться ее прохладой, надо было поторапливаться: пусть этот кризис и разрешился, я не сомневалась, что меня ждут новые испытания. Я была наполовину одета, когда Эмерсон залез в окно и, не взглянув в мою сторону, отправился в ванную, хлопнув дверью.
По его лицу я поняла, что миссия провалилась. И, хотя мне очень хотелось его утешить, медлить было нельзя; к тому же он был не в том настроении, чтобы должным образом принять слова сочувствия.
Для начала я направилась в столовую, где официант собирал на буфете поднос с дымящимися блюдами, и приказала ему приготовить еще один и проследовать за мной в комнату Артура. Когда я вошла, Мэри, вскрикнув, вскочила со стула.
– Так вам удалось убедить слуг остаться?
– Мы пришли к мировому соглашению, – шутливо ответила я. – Доброе утро, сестра.
Монахиня доброжелательно кивнула мне. Ее круглое розовое лицо дышало свежестью, как будто она проспала восемь часов, и, несмотря на ее многослойные одеяния, я не заметила у нее на лбу ни капельки пота. Пока она поглощала заслуженный завтрак, я обследовала больного.
Я тотчас увидела, что оптимизм Мэри был оправдан. Лицо юноши по-прежнему выглядело осунувшимся, глаза были плотно закрыты, но пульс, очевидно, усилился.
– Но ему нельзя больше обходиться без еды, – размышляла я вслух. – Можно начать с бульона. Я попрошу Ахмеда сварить курицу. Нет ничего более укрепляющего, чем куриный бульон.
– Доктор предложил начать с бренди, – сказала Мэри.
– Это уж точно ни к чему. Мэри, идите к себе и отдохните. Если будете продолжать в том же духе, то сами сляжете, и что тогда мне прикажете делать?
Мой довод подействовал. Когда она вышла, бросив продолжительный взгляд на неподвижное лицо своего ненаглядного, я села возле кровати.
– Сестра, я должна поговорить с вами начистоту.
Монахиня кивнула мне и широко улыбнулась, по-прежнему не произнося ни слова.
– Вы немая? – резко осведомилась я. – Ответьте, сделайте милость.
Спокойный лоб доброй женщины нахмурился.
– Quoi?[18] – спросила она.
– Ох, какая незадача, – вздохнула я. – Вы говорите только по-французски. Много же от вас будет пользы, если Артур очнется и попытается рассказать, что случилось. Но давайте попробуем.
Самыми простыми словами я объяснила ей, в чем дело. По испуганному выражению лица монахини я догадалась, что она полагала своего пациента жертвой несчастного случая. Никто и словом не обмолвился, что произошло покушение, и удивление на ее лице сменилось тревогой, когда я указала, что убийца может вернуться.
– Alors, – заключила я, – vous comprenez bien, ma soeur[19], что молодого человека нельзя оставлять ни на минуту. И сами будьте начеку. Вряд ли вам угрожает опасность, но злодей может попытаться подмешать вам снотворного, чтобы добраться до жертвы. Не принимайте еды ни от кого, кроме меня.
– Ah, mon Dieu! – воскликнула сестра, схватившись за четки. – Mais quel contretemps![20]
– Прекрасно сказано. Вы же не бросите нас в час нужды?
Мгновение поколебавшись, монахиня склонила голову.
– Все мы в руках Божиих, – заметила она. – Я буду молиться.
– Превосходная мысль в данных обстоятельствах, – ответила я. – Но прошу – не теряйте бдительности. Не тревожьтесь, сестра, я пришлю человека, который будет вас охранять. Вы можете всецело доверять ему. – И, выбравшись через окно, я отправилась улаживать этот вопрос с нашими рабочими.
Несколько человек с беззаботным видом валялись на траве. При виде меня они поспешно скрылись внутри. Остался один Абдулла – он стоял с сигаретой, прислонившись спиной к пальме.
– Я не заслуживаю вашего доверия, Ситт, – пробормотал он, когда я села рядом. – Я подвел вас.
– Ты здесь ни при чем, Абдулла. Обстоятельства слишком необычные. Я обещаю, что совсем скоро мы с Эмерсоном раскроем это дело, равно как и прежнее, о котором тебе известно, и докажем нашим людям, что и в этих несчастьях повинно человеческое зло. Я пришла просить тебя об услуге. Могут ли твои люди помочь в доме? Мне нужно, чтобы кто-то нес караул под окном больного, охраняя его и женщину в черном.
Абдулла заверил меня, что они только рады облегчить свою совесть и помочь мне в любом деле, не связанном напрямую с проклятой гробницей, и у меня на выбор оказалось около дюжины добровольцев. Я выбрала Дауда, одного из многочисленных племянников Абдуллы, и представила его монахине. Теперь я могла вздохнуть спокойно и позавтракать.
Эмерсон сидел за столом и яростно терзал яичницу с беконом. Карл тоже был здесь; он постарался сесть как можно дальше от Эмерсона и с поникшими усами смиренно ел свой завтрак маленькими кусочками. Я пришла к выводу, что он получил от Эмерсона изрядную отповедь, и мне стало его жаль. Вандергельт, как истинный джентльмен, поднялся и предложил мне стул.
– Скажу как есть: дела плохи, – сказал он. – Не знаю, насколько нас еще хватит. Как наш больной, миссис Амелия?
– Без изменений, – ответила я, взяв себе тост и чай. – Сомневаюсь, что к бедняге когда-нибудь вернется дар речи. А где леди Баскервиль?
Не успела я произнести эти слова, как в комнату вплыла и сама леди. Она была в дезабилье – шифоновые рюши, объемные воланы, волосы распущены до плеч. Заметив мой изумленный взгляд, она смущенно покраснела.
– Простите за мой наряд. Эта идиотка-служанка сбежала, а я сама не своя и боюсь оставаться одна. Что же нам делать? Все ужасно!
– Ничего подобного, – сказала я, жуя тост. – Садитесь завтракать, леди Баскервиль. Подкрепитесь, и вам полегчает.
– Это невозможно!
Леди Баскервиль принялась расхаживать взад-вперед, заламывая руки. Ей не хватало охапки цветов, чтобы сойти за слегка перезрелую Офелию. Карл и Вандергельт вились вокруг нее, стараясь ее успокоить. Наконец, она позволила усадить себя на стул.
– Я не могу съесть ни крошки, – заявила она. – Как себя чувствует бедный мистер Милвертон? Наверное, следует называть его лордом Баскервилем, но я никак не могу привыкнуть! Я хотела навестить его, но мне отказали, причем в весьма грубой форме. Рэдклифф, Мэри имела наглость заявить, что она следует твоим указаниям.
– Я не хотел вас расстраивать, – сказал он, не моргнув глазом. – Не сомневайтесь, молодой человек получает самый достойный уход. Но мы, к сожалению, мало что можем сделать. Так ведь, Амелия?
– Он умирает, – быстро сказала я. – Сомневаюсь, что он придет в себя.
– Еще одна трагедия! – Леди Баскервиль заломила длинные руки, демонстрируя их изящную красоту. – У меня нет больше сил. Рэдклифф, мне очень жаль, но я должна подчиниться судьбе. Я отменяю экспедицию. Пусть гробницу закроют – сегодня же.
Я уронила ложку.
– Но это невозможно! Не пройдет и недели, как из нее все вынесут грабители.
– Какое мне дело до гробниц и их расхитителей? – вскричала леди Баскервиль. – Что значат древности по сравнению с человеческой жизнью? Двое умерли, один лежит при смерти…
– Трое, – тихо сказал Эмерсон. – Или вы не считаете караульного Хасана за человека? Характер у него был скверный, это правда, но, даже будь он единственной жертвой, я все равно посчитал бы своим долгом предать убийцу правосудию. И намерен это сделать, леди Баскервиль, – как и закончить раскопки.
Леди Баскервиль разинула рот от удивления.
– Но ты не можешь, Рэдклифф. Я тебя наняла, и я вправе…
– Не думаю, – ответил Эмерсон. – Вы умоляли меня взяться за эту работу и, если память мне не изменяет, сказали, что его светлость выделил средства для продолжения раскопок. Кроме того, у меня есть распоряжение Гребо, согласно которому я являюсь руководителем экспедиции. Да, возможно, не обойдется без судебных баталий, но, – тут его глаза загорелись недобрым огнем, – я люблю баталии, и не только судебные.
Леди Баскервиль глубоко вдохнула. Грудь ее раздулась до устрашающих размеров. Вандергельт вскочил на ноги.
– Разрази вас гром, Эмерсон! Не смейте так разговаривать с дамой.
– Не вмешивайтесь, Вандергельт, – сказал Эмерсон. – Вас это не касается.
– Еще как касается. – Вандергельт встал рядом с леди Баскервиль. – Я попросил леди стать моей женой, и она оказала мне честь принять мое предложение.
– Не слишком ли это поспешно? – осведомилась я, намазывая мармелад на очередной тост (после богатых событиями дня и ночи у меня разыгрался аппетит). – Не прошло и месяца, как скончался ваш муж…
– Разумеется, мы выждем должный срок перед объявлением о помолвке! – горячо воскликнул Вандергельт. – Я бы и вам, друзья, не сказал, если бы не отчаянное положение. Эта бедная женщина нуждается в защите, и Сайрус Вандергельт, гражданин Соединенных Штатов, почтет за честь взять на себя эту роль. Дорогая моя, думаю, вы должны покинуть это проклятое место и переехать в отель.
– Я исполню любое твое желание, Сайрус, – покорно пролепетала леди. – Но ты должен сопровождать меня. Я не могу бросить тебя в опасности.
– Давайте, давайте, Вандергельт, бросайте тонущий корабль, – сказал Эмерсон.
На грубом лице американца отразилось смущение.
– Вы же знаете, что я этого не сделаю. Нет, сэр, Сайрус Вандергельт не какой-нибудь пустобрех.
– Зато Сайрус Вандергельт – страстный любитель археологии, – ехидно сказал Эмерсон. – Признайтесь, Вандергельт, вы не можете все бросить, не узнав, что скрывается за стеной в конце прохода. Так что же вы выберете: семейное счастье или египтологию?
Я тихонько улыбнулась, наблюдая за страдальческим выражением, которое исказило лицо стоящего перед выбором американца. Подобная нерешительность не льстила его невесте (хотя сдается мне, столкнувшись с подобной дилеммой, Эмерсон тоже бы призадумался).
Леди Баскервиль заметила признаки борьбы на лице жениха и, слишком хорошо разбираясь в повадках мужского племени, не стала принуждать его к жертве.
– Если ты хочешь, Сайрус, то, конечно, оставайся, – сказала она. – Прости меня. Я была расстроена. Но мне уже лучше.
Она приложила к глазам изящный платок.
Вандергельт рассеянно погладил ее по плечу. Вдруг лицо его просияло.
– Придумал! Зачем мучиться выбором. Раз того требуют обстоятельства, приличиями можно и пренебречь. Что скажешь, дорогая, – готова ли ты бросить миру вызов и стать моей без промедления? Мы можем сочетаться браком в Луксоре, и я получу право быть с тобой и днем, и… то есть где и когда угодно.
– Ах, Сайрус! – воскликнула леди Баскервиль. – Это так неожиданно. Мне не следует… И все же…
– Мои поздравления, – сказала я, увидев, что она готова уступить. – Надеюсь, вы простите нам отсутствие на церемонии. Предполагаю, что в это время я буду занята мумией.
Внезапно леди Баскервиль вскочила со стула и бросилась к моим ногам.
– Не будьте так суровы ко мне, миссис Эмерсон. Да, обыватели, возможно, меня и осудят, но я надеялась, что вы поймете меня, как никто другой. Я так одинока! Неужели вы, просвещенная женщина, отвернетесь от меня из-за устаревшего, бессмысленного обычая?
Схватив мои руки, все еще сжимавшие тост, она склонила голову.
Одно из двух: либо эта женщина – прирожденная актриса, либо она и правда страдает. Только твердое, как гранит, сердце могло остаться бесчувственным к ее мольбе.
– Ну же, леди Баскервиль, бросьте, – сказала я. – Вы запачкаете рукав мармеладом.
– Я не встану, пока вы не скажете, что понимаете меня и не возражаете против моего решения, – раздался тихий шепот где-то у моих коленей, к которым она прильнула головой.
– Да-да. Прошу вас, встаньте. Я буду подружкой на свадьбе, понесу шлейф платья, поведу вас к алтарю – все, что угодно, только встаньте.
Вандергельт поддержал меня, и леди Баскервиль соблаговолила отпустить мои руки и раскрошившийся тост. Она поднялась. Краем глаза я заметила, что Карл фон Борк взирает на происходящее в невероятном удивлении. Он покачал головой и тихо пробормотал:
– Die Engländer! Niemals werde ich sie verstehen![21]
– Благодарю вас, – со вздохом произнесла леди Баскервиль. – Вы – прекрасная женщина, миссис Эмерсон.
– Это правда, – добавил Вандергельт. – Вы молодчага, миссис Амелия. Я бы никогда не предложил такого, если бы все не шло коту под хвост.
Дверь резко распахнулась, и в комнату лавиной вкатилась мадам Беренджериа. Сегодня она была завернута в изодранный хлопковый мешок, парик отсутствовал. Я первый раз видела ее жидкие волосы, они были почти совсем седыми. Раскачиваясь, она обвела комнату воспаленными глазами.
– Так можно и с голода умереть, – пробормотала она. – Бесстыжие слуги… проклятый дом… Где же еда? Я требую… А, вот ты где!
Ее глаза остановились на моем муже, который отодвинул стул и выжидающе сидел, готовый к отступлению.
– Вот ты где, Тут… Тутмос, возлюбленный мой!
Она бросилась к нему. Эмерсон аккуратно соскользнул с места. Беренджериа оступилась и упала лицом, а точнее, животом, поперек стула. И, хотя меня нелегко смутить, я невольно отвела глаза от этого жуткого зрелища.
– Боже правый, – сказал Эмерсон.
Мадам Беренджериа съехала на пол, перевернулась и села.
– Где он? – вопросила она и, прищурившись, воззрилась на ножку стола. – Куда он подевался? О Тутмос, мой муж и возлюбленный.
– Полагаю, ее служанка сбежала с остальными, – устало сказала я. – Давайте отведем мадам обратно в комнату. Ума не приложу, как в такой ранний час она умудрилась раздобыть бренди?
Вопрос был риторический, и попытки ответить на него не последовало. Мы с Карлом и Вандергельтом не без труда подняли леди в вертикальное положение и вывели ее из комнаты. Я отправила Карла на поиски пропавшей служанки – или ее замены – и вернулась в гостиную. Леди Баскервиль удалилась, и Эмерсон спокойно попивал чай, делая пометки в блокноте.
– Сядь, Пибоди, – сказал он. – Настало время провести военный совет.
– Так тебе удалось убедить людей вернуться к работе? Настроение у тебя явно улучшилось, и я уверена, что отнюдь не знаки внимания мадам Беренджериа поспособствовали твоему доброму расположению духа.
Эмерсон пропустил мою остроту мимо ушей.
– Нет, – ответил он, – но я разработал план, из которого, может, кое-что и выйдет. Я собираюсь отправиться в Луксор. Увы, я не зову тебя с собой, поскольку боюсь оставлять дом без присмотра. Я доверяю только тебе. Слишком многое сейчас висит на волоске. Амелия, ты не должна оставлять молодого Баскервиля одного.
Я рассказала ему о том, что сделала, и его лицо выразило одобрение.
– Отлично. Дауд – человек надежный, но и за ним не помешало бы присмотреть. Ты ведь намеренно сказала, что молодому человеку хуже?
– Конечно. На самом деле все наоборот.
– Отлично, – повторил Эмерсон. – Будь qui vive[22], Пибоди. Никому не доверяй. Мне кажется, я раскрыл личность убийцы, но…
– Что? – закричала я. – Ты раскрыл…
Эмерсон зажал мне рот своей твердой ладонью.
– Я сам расскажу, когда придет время, – прорычал он.
Я отлепила его пальцы от моих губ.
– Это было лишним, – сказала я. – Твои слова удивили меня. Ты же всем своим видом показывал, что нисколько не интересуешься этим делом. Между прочим, я тоже установила личность убийцы.
– Ах, вот как?
– Да.
Мы настороженно изучали друг друга.
– Может, расскажешь мне? – спросил Эмерсон.
– Нет. Я думаю, что права, но, если вдруг ошибаюсь, ты будешь напоминать мне об этом до конца моих дней. Может, ты мне расскажешь.
– Нет.
– Ха! Значит, ты тоже до конца не уверен.
– Я этого и не скрывал.
И снова мы обменялись испытующими взглядами.
– У тебя нет доказательств, – сказала я.
– В этом-то и сложность. А у тебя…
– Пока нет. Но я надеюсь их добыть.
– Гм, – хмыкнул Эмерсон. – Пибоди, прошу, во время моего отсутствия воздержись от опрометчивых поступков. Жаль, что ты не хочешь довериться мне.
– Поверь мне, Эмерсон, будь у меня сколь-нибудь полезные соображения, я бы с тобой поделилась. Но мои подозрения основаны на интуиции, а я знаю, что она у тебя не в почете: ты не раз потешался надо мной в подобных случаях. Обещаю: как только буду располагать конкретными уликами, все тебе расскажу.
– Хорошо.
– Теперь твоя очередь, – многозначительно сказала я.
– Вот что я предлагаю. Давай каждый напишет имя своего подозреваемого на листе бумаги и запечатает его в конверт. Когда все закончится, оставшийся в живых, если таковой будет, увидит, кто был прав.
Я нашла эту попытку сострить неудачной, о чем ему и сказала. Мы сделали так, как он предложил, и спрятали запечатанные конверты в ящик стола в нашей комнате.
Эмерсон ушел. Я надеялась некоторое время побыть в одиночестве, чтобы набросать кое-какие заметки о расследовании и подумать, каким образом раздобыть эти самые улики. Однако времени на раздумья мне так и не представилось, поскольку дел было невпроворот. После того как я отправила Карла в Долину сменить мистера О'Коннелла, я побеседовала с доктором Дюбуа, который пришел с визитом к Артуру. Мое предложение дать пациенту питательный бульон было встречено откровенной грубостью.
Затем я отвела врача в помещение, где лежало тело Армадейла. Я обрадовалась, когда увидела, что месту упокоения несчастного попытались придать достойный вид. Тело было пристойным образом завернуто в чистую белую простыню, а на груди покойного лежал букет цветов. Вероятно, их положила Мэри, и мне стало жаль, что я не смогла быть с ней в этот горестный час.
От Дюбуа не было никакого толка. Его осмотр был в высшей степени поверхностным; согласно его заключению, Армадейл умер от воздействия окружающей среды – совершенно нелепое предположение, на что я не преминула ему указать. В пещерах, где нашли Армадейла, по большей части сухо – недаром в них сохранилось немало прекрасных мумий, – поэтому его тело высохло, а не разложилось. Дюбуа заявил, что смерть наступила не менее двух дней и не более двух недель назад.
После этого я озаботилась нуждами живых: сначала заказала куриный бульон у Ахмеда, а затем поспешно отправилась в свою комнату, чтобы заняться важным вопросом, который так долго откладывала. Только из-за череды ужасных происшествий, целиком поглотивших мое внимание, я была вынуждена им пренебречь. По крайней мере, отсрочка позволила мне отправить многострадальной матери Артура более обнадеживающие вести. Я принялась сочинять письмо, стараясь придать ему в равной мере решительный и сочувственный тон, и тут до меня дошло, что я не знаю ни полного имени, ни адреса миссис Баскервиль. Немного поразмыслив, я решила отправить письмо властям в Найроби – учитывая, как широко освещалась смерть лорда Баскервиля, им наверняка удастся разыскать вдову его брата.
Только я отправила письмо, как меня вызвали в гостиную помочь леди Баскервиль объяснить полиции, при каких обстоятельствах было найдено тело Армадейла. После долгих разбирательств и проволочек с бюрократическими формальностями было покончено. У Армадейла не осталось родственников, за исключением дальних кузенов в Австралии. Было решено, что его похоронят на небольшом европейском кладбище в Луксоре – по ряду причин, в том числе санитарно-гигиеническим, затягивать с этим не стоило. Когда стало ясно, что леди Баскервиль вот-вот разразится вздохами и рыданиями, я заверила ее, что все устрою.
Эмерсон вернулся уже пополудни. К тому времени даже я, несмотря на свое железное здоровье, утомилась, так как, помимо вышеупомянутых дел, успела навестить больного, попытаться влить в него некоторое количество бульона, поговорить с мистером О'Коннеллом, вернувшимся из Долины, перевязать ему раненую руку и отправить в постель, а за обедом насладиться словесной перепалкой с мадам Беренджериа.
Как большинство пьяниц, мадам Беренджериа удивительно быстро приходила в себя. Несколько часов сна полностью вернули ее в чувство, и она нагрянула в гостиную, как и прежде, облаченная в свой чудовищный наряд. Крепкие духи, которыми она облилась с ног до головы, не могли полностью скрыть явное отсутствие какого-либо интереса к элементарным правилам гигиены. Мадам прознала о смерти Армадейла, и теперь ее мрачные пророчества прерывались лишь жеванием и бормотанием, по мере того как она набивала себе рот едой. Я не винила леди Баскервиль, когда та поспешно вышла из-за стола. Вандергельт последовал за ней, но я посчитала нужным остаться, пока мадам не наестся до полуобморочного состояния. Моя просьба вернуться к себе в комнату пробудила ее к жизни и послужила причиной спора, в ходе которого она обрушила на меня град непозволительных упреков и заявила о намерении предъявить права на своего возродившегося возлюбленного – Тутмоса-Рамсеса-Сетнахта-Аменхотепа Великолепного.
Когда Эмерсон забрался через окно в комнату, он обнаружил меня сидящей на кровати; кошка пристроилась у моих ног. Он бросился ко мне, выронив ворох бумаг.
– Пибоди, дорогая!
– Все в порядке, – успокоила я его. – Я просто немного устала.
Эмерсон опустился на кровать и вытер вспотевший лоб.
– Ты же понимаешь, почему я перепугался, милая Пибоди. Не припомню, чтобы когда-нибудь видел тебя днем в постели, то есть чтобы ты прилегла отдохнуть. Надо сказать, – добавил он, весело взглянув на спящую кошку, – ты смахиваешь на надгробную статую маленького крестоносца с верной собакой, примостившейся в ногах. Что тебя утомило? К нам приходила полиция?
Я вкратце рассказала ему о сегодняшних событиях.
– Господи, ну и денек! – воскликнул он. – Бедная моя, жаль, что меня не было рядом.
– Так я тебе и поверила, – сказала я. – Все ровно наоборот. Ты только рад, что избежал всей этой суеты и в особенности мадам.
Эмерсон виновато улыбнулся.
– Признаю: эта дама способна вывести меня из душевного равновесия, как никто другой – не считая тебя, дорогая.
– С каждым днем она становится все невыносимей, Эмерсон. Пути Господни, безусловно, неисповедимы, и не мне подвергать сомнению его волю, но, право, я не понимаю, почему мадам Беренджериа разрешено здравствовать, когда жизни молодых людей, таких как Алан Армадейл, обрываются столь жестоко. Мир, верно, был бы облагодетельствован, если бы ее не стало.
– Ну же, Амелия, не горячись. У меня есть кое-что, что вернет тебе душевное равновесие, – первое письмо из дома.
Я перебрала конверты и, увидев знакомый почерк, позволила дать волю чувству, которое так долго сдерживала по строгой необходимости.
– Письмо от Рамсеса, – воскликнула я. – Почему ты не вскрыл его? Оно адресовано нам обоим.
– Я подумал, что мы можем прочитать его вместе, – ответил Эмерсон.
Он растянулся на кровати, заложив руки за голову, а я распечатала конверт.
Рамсес научился писать прописью в трехлетнем возрасте, с презрением отвергнув неуклюжие печатные буквы. В его почерке, пусть еще не полностью сформировавшемся, отчетливо просматривались основные черты его характера – он писал крупно и размашисто, с решительными знаками препинания, отдавая предпочтение черным чернилам и ширококонечным перьям.
– «Дорогие мама́ и папа́, – прочитала я. – Я без вас очень нещастлив».
Эмерсон издал сдавленный звук и отвернулся.
– Умерь свои чувства, – сказала я, пробежав глазами по следующим строчкам. – Ты еще не знаешь, в чем причина его несчастья. «Няня – очень злая и совсем не дает мне конфет. Тетя Эвелина дала бы, но она боится няни. Я не ходил за конфетами с тех пор, как вы уехали, и щитаю, что вы поступили зло и жестоко, когда бросили меня. – (Я привожу здесь оригинальную орфографию Рамсеса.) – Вчера дядя Уолтер меня отшлепал…»
– Что? – Эмерсон сел на кровати. Кошка, потревоженная резким толчком, возмущенно фыркнула. – Негодяй! Как он посмел дотронуться до Рамсеса! Никогда не думал, что он способен на такое.
– Я тоже, – сказала я, приятно удивленная. – Позволь мне продолжить, Эмерсон. «Вчера дядя Уолтер отшлепал меня только за то, что я вырвал несколько страниц из его словаря. Мне они были нужны. Дядя шлепает очень больно. Я больше никогда не буду вырывать страницы из словаря. Потом он научил меня писать иероглифами „Я люблю вас, мама и папа“. Вот так. Ваш сын, Рамсес».
Мы с Эмерсоном уставились на несколько корявых значков. Они немного расплылись у меня перед глазами, но, как всегда, когда дело касается Рамсеса, сентиментальность сменилась раздражением и радостью.
– Как это свойственно Рамсесу, – сказала я, улыбаясь. – Он делает ошибки в словах «несчастлив» и «считаю» и ни одной – в иероглифах.
– Боюсь, мы породили чудовище, – со смехом согласился Эмерсон. Он пощекотал кошку под подбородком. Та, рассерженная внезапным пробуждением, вцепилась ему в руку и начала кусаться.
– Рамсесу нужна дисциплина, – сказала я.
– Или достойный соперник, – предложил Эмерсон. Он отцепил кошку от руки и задумчиво посмотрел на животное. – Мне только что пришла в голову интересная мысль, Амелия.
Я не стала его расспрашивать. Лучше мне было не знать. Вместо этого я принялась за остальные письма, среди которых обнаружила длинное нежное письмо от Эвелины, в котором она заверяла меня, что Рамсес здоров и всем доволен. Как и подобает доброй тетушке, она ни словом не обмолвилась об инциденте со словарем. Эмерсон занялся своей почтой. Через некоторое время он протянул мне два письма. Сначала – телеграмму от Гребо, в которой он запрещал Эмерсону продолжать раскопки и требовал, чтобы тот вернул уволенных сторожей. После того как я прочитала телеграмму, Эмерсон скомкал ее и выбросил в окно.
Следующей была газетная вырезка, ее отправил нам мистер Уилбур. Заметка за подписью Кевина О'Коннелла красочно живописала не только инцидент с репортером, которого пинком спустили с лестницы отеля «Шепард», но и историю с ножом в шкафу. В последнем случае, однако, информант мистера О'Коннелла подвел его, поскольку в статье говорилось, что нож – «усыпанное драгоценными камнями оружие, достойное фараона» – нашли воткнутым в столик возле кровати.
– Ну берегитесь, юноша, – пробормотала я.
– По крайней мере, он сдержал слово, – сказал Эмерсон с неожиданным смирением. – Заметка была написана несколько дней назад, до того, как мы заключили соглашение. Ты не хочешь поменять записку в своем конверте?
Я не сразу поняла, что он имеет в виду. Сообразив, о чем речь, я сказала:
– Конечно нет. Хотя тут есть над чем подумать. А ты?
– Я не изменил своего мнения.
Тихим рычанием кошка предупредила нас, что кто-то приближается к нашей комнате. Через мгновение раздался стук в дверь. Я открыла ее и впустила Дауда.
– Сестра зовет вас, – сказал он. – Больной очнулся и заговорил.
– Черт возьми, – воскликнул Эмерсон и потряс кулаком перед потрясенным лицом Дауда, – говори тише, Дауд. Никто не должен об этом знать. Возвращайся на пост и держи язык за зубами.
Дауд подчинился, и мы поспешили в комнату Артура.
Сестра склонилась над молодым человеком, рядом стояла Мэри. Хотя Артур очень ослаб из-за болезни, обеим женщинам приходилось напрягать все свои силы, чтобы не дать ему сесть.
– Ему нельзя поднимать голову! – в испуге воскликнула я.
Эмерсон подошел к кровати. Его большие загорелые руки, столь же сильные, сколь и нежные, обхватили голову пострадавшего, обездвижив ее. Артур немедленно прекратил сопротивление. Такова сила животного магнетизма Эмерсона – казалось, будто он напитал им поврежденный мозг. И тут Артур открыл глаза.
– Он очнулся! – вскрикнула Мэри. – Вы узнаете меня, мистер… то есть лорд Баскервиль?
Но затуманенные голубые глаза ничего не выражали. Они словно сосредоточились на каком-то невидимом нашему глазу предмете, который парил высоко в воздухе.
Я всегда считала, что состояния беспамятства, включая полное забытье, необязательно подразумевают полную утрату чувственного восприятия. Средства общения с окружающим миром могут быть нарушены, но разве можно доподлинно утверждать, что мозг не функционирует, а уши не слышат? Поэтому я села у кровати и наклонилась к уху больного.
– Артур, – сказала я, – это Амелия Эмерсон. На вас напал пока еще неизвестный нам злоумышленник. Не бойтесь, вы под моей защитой. Но не могли бы вы ответить на пару вопросов…
– И как, черт возьми, он тебе ответит? – раздался хриплый рев Эмерсона, который он сам считает шепотом. – Бедняга еле дышит. Не слушайте ее, Милвертон… э-э… Баскервиль.
Артур никак не отреагировал на наши призывы, продолжая завороженно смотреть в пространство.
– Кажется, он успокоился, – обратилась я к монахине по-французски. – Но я боюсь, как бы припадок не повторился. Может, нам стоит привязать его к кровати?
Сестра ответила, что доктор Дюбуа предсказывал возможность буйного пробуждения и дал ей на такой случай лекарство.
– Я растерялась от неожиданности, – добавила она виновато. – Все случилось так внезапно, но будьте покойны, мадам, я сумею с ним справиться.
Мэри упала в кресло, бледная как… На языке вертится «как снег», «как бумага» и другие расхожие сравнения, но, положа руку на сердце, должна сказать, что с таким смуглым цветом лица ей ни за что не стать белой как мел. Ее бледность можно сравнить с оттенком кофе, изрядно сдобренного молоком – скажем, три четверти молока на одну четверть кофе.
Внезапно раздался странный голос, и всех нас будто пронзило током. Он принадлежал юному Артуру – хотя, будь с нами кто-нибудь еще, я бы и не подумала, что говорит он. Тихий и монотонный голос совсем не походил на его обычный тон:
– Прекрасная дева явилась… Сладостны ее руки, и прекрасен лик… Та, слыша голос которой ликуют…
– Боже правый, – воскликнул Эмерсон.
– Тсс! – шепнула я.
– Владычица приязни, его возлюбленная… Своими руками приглядными с гремушками…[23]
Мы ждали, от сдерживаемого дыхания мне стало больно в груди, но Артур Баскервиль в этот день больше не произнес ни слова. Потемневшие веки опустились на устремленные вдаль глаза.
– Он засыпает, – сказала монахиня. – Мои поздравления, мадам: полагаю, юноша будет жить.
Ее спокойствие поразило меня своим бессердечием, пока я не догадалась, что она единственная, кто не понял ни слова. Ей показалось, что пациент в забытьи лопотал какую-то бессмыслицу. Реакция Мэри скорее напоминала смятение, в отличие от безмолвного удивления, в которое слова Артура повергли нас с Эмерсоном.
– О чем это он? – спросила она.
– Не спрашивайте, – простонал Эмерсон.
– Он бредил, – сказала я. – Мэри, я снова прошу вас пойти к себе в комнату. Глупо просиживать здесь часы напролет. Трогательно, но глупо. Идите поспите, или погуляйте, или поговорите с кошкой.
– Поддерживаю, – добавил Эмерсон. – Отдохните, мисс Мэри. Возможно, вы понадобитесь мне вечером.
Мы проводили девушку в ее комнату и недоуменно уставились друг на друга.
– Ты тоже слышала это, Пибоди? – сказал Эмерсон. – По крайней мере, я на это надеюсь. Если нет, то у меня случилась слуховая галлюцинация.
– Я слышала. Так называли царицу Нефертити, верно?
– Именно.
– Такие нежные слова… Эмерсон, я уверена, что они принадлежат Ахенатену – прошу прощения, Эхнатону – и обращены к его возлюбленной жене.
– Амелия, у тебя несравненный талант уходить от сути. Откуда, черт возьми, этому невежде их знать? Он сам говорил, что ничего не понимает в египтологии.
– Этому должно быть разумное объяснение.
– Безусловно. Однако… тебе не показалось, что своей манерой говорить он походил на мадам Беренджериа, впавшую в один из своих трансов? Хотя его бредни куда достовернее.
– Проклятье! – воскликнула я. – Должно быть, он слышал эти выражения от лорда Баскервиля или Армадейла. Говорят, спящий мозг сохраняет все, хотя, находясь в сознании, мы можем этого и не вспомнить.
– С чего ты это взяла?
– Не помню. Где-то прочитала. Какая-то новомодная медицинская теория. Пусть это предположение и маловероятно, но все же разумнее, чем…
– Вот именно, – согласился Эмерсон. – Но, если оставить теории в стороне, Пибоди, тебе не показалось, что бред молодого человека поможет нам ответить на вопрос, кто убил лорда Баскервиля?
– Подобная возможность не ускользнула от моего внимания.
Эмерсон громко расхохотался и заключил меня в объятья.
– Ты непробиваема, Пибоди. Я благодарен Богу за твою силу духа; не знаю, что бы я без нее делал, – я чувствую себя античным возничим, который пытается совладать с полудюжиной норовистых жеребцов. А теперь мне пора.
– Куда ты?
– Да так, нужно кое-куда заглянуть. Хочу устроить маленький спектакль, дорогая, в духе египетской фантазии. Он состоится вечером.
– Вот как! И где же?
– В гробнице.
– Что я должна сделать? Не обещаю, – добавила я, – что исполню твою просьбу, просто спрашиваю.
Эмерсон усмехнулся и потер руки.
– Я рассчитываю на тебя, Пибоди. Расскажи о моих планах леди Баскервиль и Вандергельту. Если они захотят провести ночь в отеле, это их право, но только отправятся они туда не раньше окончания спектакля. Я жду всех.
– Включая мадам Беренджериа?
– Гм, – хмыкнул Эмерсон. – Пожалуй, что да. Она привнесет je ne sais quoi[24].
Меня охватила тревога. Эмерсон переходит на французский лишь тогда, когда что-то замышляет.
– Ты что-то замышляешь, – сказала я.
– Безусловно.
– И рассчитываешь, что я безропотно подчинюсь…
– Ты никогда и никому безропотно не подчинялась! Помоги мне, как я помог бы тебе, ведь мы одно целое. Мы понимаем друг друга. Уверен, ты догадываешься, что у меня на уме.
– Да.
– Так ты поможешь мне?
– Помогу.
– Тогда мне не нужно ничего объяснять.
– Я… Нет.
– В таком случае a bientôt[25], дорогая Пибоди.
После его пылких объятий мне пришлось на несколько секунд присесть на скамью, чтобы перевести дух. На самом деле я понятия не имела, что он задумал.
В минуту душевного подъема для Эмерсона нет ничего невозможного. Очарованная его горящими глазами и страстным голосом, я бы согласилась на любое его предложение, даже пожертвовала бы собой (я, разумеется, никогда не признаюсь ему, что он так на меня влияет: это может плохо сказаться на его характере).
После его ухода у меня появилась возможность все спокойно обдумать, и тут меня осенило.
В критическую минуту от большинства мужчин есть прок. Трудность состоит в том, чтобы убедить их, что положение и впрямь отчаянное. От Эмерсона, как от лучшего представителя своего пола, толку больше, чем от остальных, но убедить его при этом куда сложнее. Что ж, хотя бы он признал факт существования убийцы и согласился, что наш долг – его найти.
Но что волновало его больше всего? Конечно же, гробница. Буду откровенна. Эмерсон с радостью обрек бы весь земной шар и его обитателей (за несколькими исключениями) на гибель во рвах преисподней, лишь бы спасти неказистый археологический памятник. Следовательно, рассудила я, план Эмерсона нацелен на исполнение его заветного желания – возобновление раскопок.
Я убеждена, дорогой читатель, что вы уже поняли, к чему я веду. Не забывайте, что Эмерсон питает слабость к розыгрышам, а представители рода человеческого, увы, подвержены самым невообразимым суевериям. Дайте волю своему воображению – и, вне всяких сомнений, вы без труда представите себе фантазию Эмерсона во всех красках…