На следующее утро состояние Артура не изменилось. Он лежал без сознания и едва дышал. Однако тот факт, что он пережил ночь, внушал надежду. Я таки вынудила врача со мной согласиться. Этот суетливый маленький француз с нелепыми напомаженными усами и большим животом, надо сказать, обладал солидной репутацией среди европейцев Луксора, и, допросив его, я, в свою очередь, была вынуждена признать, что он все-таки что-то смыслит в азах своей профессии. Мы сошлись на том, что операция в данный момент не требуется, так как кость черепа хоть и треснула, но, судя по всему, не давит на мозг. Я, конечно, приняла это известие с облегчением, хотя была бы не против ассистировать на операции, которая с успехом проводилась в древних цивилизациях, в том числе и в Египте.
По сути, мы ничего не могли для него сделать – нам оставалось лишь ждать, пока организм справится сам, и, поскольку ближайший приличный госпиталь находился в Каире, пытаться перевезти молодого человека было бы безрассудством.
Ухаживать за Артуром вызвалась леди Баскервиль. Как хозяйка она имела полное право принять на себя эту обязанность, но Мэри была не менее решительно настроена выступить в роли сиделки, и спор разгорелся не на шутку. Глаза леди Баскервиль засверкали, в голосе прорезалась хрипотца, указывающая на недоброе расположение духа. Когда Эмерсона призвали уладить разногласия между дамами, он рассердил их обеих, сообщив, что уже обратился за профессиональной помощью. Профессиональная помощь не замедлила явиться в лице монашки из обители сестер милосердия в Луксоре, и, хотя я не испытываю симпатии к идолопоклонническим обрядам папистов, вид спокойной улыбающейся женщины в строгом черном одеянии подействовал на меня на удивление умиротворяюще.
Мы с Эмерсоном выдвинулись в Долину; он не мог отправиться улаживать свои дела с гурнехцами, не взглянув на любимую гробницу. Я едва за ним поспевала; он несся по тропе, как будто несколько секунд задержки были чреваты катастрофой. В конце концов я заставила его притормозить, так как мне нужно было задать ему несколько вопросов. Но не успела я и рта раскрыть, как он взорвался:
– Нам позарез нужны рабочие! От Мэри мало проку, она только и будет, что вздыхать об этом недостойном юнце.
Мне показалось, что настал благоприятный момент, чтобы рассказать ему о моем плане относительно мистера О'Коннелла. Эмерсон отреагировал спокойнее, чем я ожидала.
– Если этот паршивец подойдет ко мне ближе, чем на шесть футов, я дам ему пинка под зад, – заметил он.
– Тебе придется вести себя сдержанней. Он нам нужен.
– Нет, не нужен.
– А я говорю, нужен. Во-первых, если мы предоставим ему исключительные права на освещение раскопок, то сможем контролировать его писанину. К тому же нам не хватает крепких людей. Я, конечно, отношу себя к этой категории…
– Конечно, – согласился Эмерсон.
– И тем не менее нам не хватает рабочих рук. Кто-то должен оставаться с женщинами в доме. Остальные нужны на раскопках. О'Коннелл в нашем деле ничего не смыслит, но он юноша сообразительный, и мне будет спокойнее при мысли, что дом находится под присмотром надежного человека. Мэри, конечно, справится, но у нее и так полно забот – работает в гробнице да еще и ухаживает за матерью.
– Верно, – признал Эмерсон.
– Рада, что ты согласен. В конце концов, Армадейл может нанести новый удар. Ты считаешь, что у меня богатая фантазия, Эмерсон…
– Так и есть, Амелия, так и есть.
– Но я беспокоюсь за Мэри. Армадейл делал ей предложение и может по-прежнему питать к ней недозволенную страсть. Вдруг он решит ее похитить?
– И умчаться в пустыню на быстроногом белом верблюде? – усмехнулся Эмерсон.
– Твоя неуместная веселость отвратительна.
– Амелия, пора уже побороть свою слабость к юным влюбленным, – воскликнул Эмерсон. – Если Армадейл скрывается в горах, вряд ли у него на уме шашни с какой-то девицей. Но в остальном ты права. Зачем я, по-твоему, пригласил сиделку? Удар, нанесенный Милвертону-Баскервилю (черт бы побрал людей, путешествующих под другим именем!), должен был заставить его замолчать навсегда. Преступник может попытать счастья еще раз.
– Так вот о чем ты подумал!
– Естественно. Я еще не выжил из ума.
– Не очень красиво с твоей стороны подвергать бедную монашку опасности встретиться с убийцей.
– Не думаю, что ей грозит опасность до тех пор, пока Милвертон не очнется – если он вообще очнется. Тем не менее твое предложение относительно О'Коннелла кажется разумным, и я готов его рассмотреть. Но я наотрез отказываюсь иметь дело с этим горе-журналистом. Тебе придется самой все устроить.
– С удовольствием. Но мне кажется, ты к нему чересчур суров.
– Чушь, – сказал Эмерсон. – Египтяне неспроста одарили бога тьмы Сета рыжими волосами.
Рабочие уже ждали нас у гробницы. Все, включая Абдуллу с Карлом, собрались вокруг Фейсала, второго по старшинству работника, и слушали историю о нападении на Артура. Фейсал был среди них лучшим рассказчиком, что он замечательным образом демонстрировал, сопровождая свое повествование жестами и гримасами. Двое наших стражей, которые, конечно, ничего не знали о происшествии, забыв о своем достоинстве, внимали ему так же завороженно, как и рабочие. Арабы страсть как любят интересные истории, а в искусном исполнении готовы слушать один и тот же рассказ бесконечно, даже если знают его наизусть. Я подозревала, что Фейсал добавил от себя несколько красочных подробностей.
Появление Эмерсона заставило всех разойтись. Остались только Карл и Абдулла. Последний обратился к Эмерсону, нервно поглаживая бороду:
– Это правда, Эмерсон? Этот лжец, – он презрительно махнул на Фейсала, который притворился, что не слышит, о чем речь, – наплетет что угодно, лишь бы привлечь к себе внимание.
В ответ Эмерсон подробно рассказал, что произошло. Выпученные глаза Абдуллы и манипуляции, которые он проделывал со своей бородой, указывали на то, что уже одни факты произвели на него тягостное впечатление.
– Это ужасно, – сказал Карл. – Нужно домой возвращаться. Мисс Мэри там одна…
Я постаралась его успокоить. Мои слова о том, что на роль защитника дам рассматривают мистера О'Коннелла, отнюдь не утешили молодого немца, и он продолжил бы свои разглагольствования, если бы Эмерсон не оборвал спор.
– Руководить работами сегодня будет миссис Эмерсон, – заявил он. – Я вернусь, как только смогу, а пока слушайтесь ее, как слушаетесь меня.
И, бросив тоскливый взгляд в глубину гробницы – так влюбленный перед боем смотрит на свою избранницу, – он зашагал прочь, преследуемый, как я с досадой заметила, небольшой свитой любопытствующих и журналистов, которые засыпали его вопросами. Осаждаемый со всех сторон, мой муж в конце концов выхватил у какого-то ошарашенного египтянина поводья осла, вспрыгнул животному на спину и пустил его рысью. Под предводительством разъяренного владельца кавалькада исчезла в облаке пыли.
Я тщетно искала огненно-рыжую голову мистера О'Коннелла. Его отсутствие меня удивило: я не сомневалась, что с его-то источниками он уже знал о печальном происшествии и наверняка хотел поскорее оказаться рядом с Мэри. Загадка разъяснилась, когда ребенок в лохмотьях передал мне записку. Я вручила посланцу небольшой бакшиш и вскрыла конверт.
«Надеюсь, вам удалось убедить профессора, – гласило послание без всякого вступления. – Если нет, то ему придется выставить меня силой. Я отправился в дом Баскервиля, чтобы быть рядом с Мэри».
Мне была не слишком приятна запальчивость молодого человека, но его глубокая преданность любимой девушке не могла не вызывать уважения. К тому же я испытала облегчение: отныне у дам был надежный защитник, которого нам так не хватало. Теперь, когда я уладила дело с О'Коннеллом, одной заботой стало меньше, и я могла сосредоточиться на гробнице.
В первую очередь нужно было сфотографировать участок, который мы обнаружили накануне вечером. Я распорядилась, чтобы камеру Артура принесли к гробнице, нисколько не сомневаясь, что легко с ней разберусь. С помощью Карла я установила аппарат. Подоспевший мистер Вандергельт тоже внес свою лепту. Мы сделали несколько кадров. После чего я поручила рабочим вычистить оставшийся мусор, в котором мы нашли несколько прежде незамеченных бусин и каменных осколков. Наконец, нужно было вынести из прохода гигантскую плиту, что вызвало заметное оживление и толкотню среди зевак. Двое из них перегнулись через ограждение и рухнули в лестничный пролет, откуда их пришлось извлекать, – изрядно помятые, они пригрозили нам судебными исками.
Теперь проход был расчищен и можно было разбирать завал, но только я собиралась дать надлежащее указание, как Абдулла заметил, что пришло время полуденного отдыха. Я была не против прерваться, поскольку все сильнее тревожилась за Эмерсона.
Если я до сих пор молчала о своих страхах, дорогой читатель, это не значит, что я их не испытывала. Сказать, что воровская гильдия Гурнеха не питала к моему мужу симпатии, было бы утверждением, до смешного не соответствующим действительности. Некоторые археологи втихаря сотрудничали с этими проходимцами, чтобы первыми добраться до незаконно добытых древностей, но для Эмерсона предмет, вырванный из среды, практически терял историческую ценность. К тому же такие находки часто имели повреждения, поскольку обращались с ними весьма неосторожно. Эмерсон настаивал: если туристы перестанут незаконно скупать ценности, воры бросят свое ремесло. В общем, мой муж был грозой местных предпринимателей, как по экономическим, так и по личным причинам (я не раз намекала, что чувство такта не относится к числу его достоинств). Я полностью осознавала риск, которому Эмерсон подвергал себя, обратившись к гурнехцам. Вместо того чтобы платить шантажисту, они могли попросту устранить его.
Поэтому я испытала невероятное облегчение, когда увидела, как навстречу мне решительно шагает знакомая фигура и отмахивается от туристов как от мошек. Журналисты следовали за моим мужем на почтительном расстоянии. Я заметила, что корреспондент «Таймс» прихрамывает, и от всей души понадеялась, что Эмерсон тут ни при чем.
– Где осел? – осведомилась я.
– Как продвигается работа? – одновременно со мной спросил Эмерсон.
Пришлось сначала ответить на его вопрос, иначе он ни за что бы не ответил на мой. Я вкратце рассказала, чем мы занимались сегодня утром; Эмерсон сел рядом и взял предложенную чашку чая. Когда его речь оказалась затруднена посредством бутерброда, я повторила свой вопрос.
Эмерсон недоуменно огляделся.
– Какой осел? А, этот. У владельца, наверное.
– Как там, в Гурнехе? Ты договорился?
– Остатки щебня и камни нужно вынести до вечера, – задумчиво сказал Эмерсон. – Проклятье, совсем забыл! Из-за ночной кутерьмы совершенно вылетело из головы. Доски! Еще нам потребуются…
– Эмерсон!
– Не нужно кричать, Амелия. Я сижу рядом, если ты не заметила.
– Выкладывай, как все прошло!
– Ты о чем? – сказал Эмерсон, когда я потянулась за зонтиком. – А, насчет гурнехцев. Все, разумеется, вышло так, как я и задумал. Али Хасан Абд-эр-Расул – двоюродный брат Мохаммеда – оказался весьма покладист и вместе с товарищами уже начал поиски Армадейла.
– Так просто? Хватит, Эмерсон, оставь эту самоуверенную напыщенную манеру, ты знаешь, как меня это раздражает. Я себе места не находила.
– Значит, ты утратила ясность мысли, – сказал Эмерсон и протянул чашку, чтобы я налила еще. – Али Хасан с товарищами выполнят мою просьбу, безотносительно… э-э-э… кое-каких деликатных вопросов, по которым мы пришли к соглашению. Я предложил за Армадейла серьезное вознаграждение. К тому же эти поиски предоставят им законное основание заниматься тем, чем они обычно занимаются втайне, – рыскать по горам в поисках гробниц.
– Разумеется, я тоже об этом думала.
– Разумеется. – Эмерсон улыбнулся. Допив чай, он отбросил чашку (мой муж столь же безжалостен к посуде, как и к рубашкам) и встал. – Пора за работу. Куда все подевались?
– Карл спит. Право, Эмерсон, – добавила я, заметив, как он нахмурил брови, – не стоит требовать от молодого человека, чтобы он всю ночь не смыкал глаз, а потом целый день работал. Вандергельт вернулся в дом нa обед. Хотел удостовериться, что все в порядке, и узнать, как дела у Артура.
– Хотел отобедать в комфорте и погреться в лучах улыбки леди Баскервиль, – резко сказал Эмерсон. – Он дилетант. Подозреваю, что он мечтает заполучить мою гробницу.
– Ты всех в этом подозреваешь, – ответила я, поднимая осколки чашки и убирая остатки еды.
– Пойдем, Амелия, ты и так потратила достаточно времени, – сказал Эмерсон и, кликнув Абдуллу, умчался.
Я уже собралась возобновить работу, когда увидела приближающегося Вандергельта. Он воспользовался случаем и переоделся – теперь на нем была очередная безупречно скроенная твидовая пара, коих он, казалось, имел неограниченное количество. Оперевшись на зонтик, я смотрела, как он идет мне навстречу широким шагом, и задумалась, сколько ему лет на самом деле. Несмотря на седеющие волосы и обветренное морщинистое лицо, у него была походка молодого человека, да и силой рук он обладал отменной.
Увидев меня, Вандергельт с обычной для него галантностью приподнял шляпу.
– Рад сообщить, что все благополучно, – сказал он.
– Хотите сказать, что леди Баскервиль не убила мадам?
Американец насмешливо посмотрел на меня и улыбнулся.
– Британское чувство юмора! Если честно, миссис Амелия, когда я пришел, то две дамы уже готовы были ринуться в бой, словно боксеры на ринге. Пришлось выступить в роли миротворца. Могу похвастаться, что уладил все лучшим образом. Я предложил мадам обратиться к египетским богам и попросить их сохранить жизнь юному Артуру. Она уцепилась за эту затею, как утка за майского жука. Когда я уходил, она сидела на корточках посередине гостиной, что-то напевая себе под нос и совершая магические пассы. По правде сказать, зрелище было ужасное.
– Артур все так же плох? – спросила я.
– Да. Но он держится. Послушайте, миссис Амелия, я должен спросить вас – неужели вы и правда посоветовали этому пройдохе О'Коннеллу переехать к нам? Он всячески обхаживал леди Баскервиль, а когда я спросил его, что он тут делает, ответил, что вы ему разрешили.
– Леди Баскервиль это не понравится. Уверяю вас, мистер Вандергельт, я ни в коем случае не претендую на ее полномочия. Мы с Эмерсоном посчитали, что при данных обстоятельствах…
– Я понимаю. И должен признаться, что я рад оставить дам на его попечении. Он негодяй, но, думаю, драться умеет.
– Надеюсь, до этого не дойдет, – сказала я.
– Конечно… Тогда, мэм, давайте примемся за работу, пока не пришел профессор и не обвинил меня в том, что я строю вам глазки. Должен признаться, я разрываюсь между долгом по отношению к леди Баскервиль и археологическим интересом. Не хотелось бы пропустить открытие погребальной камеры.
Однако тут, по крайней мере в тот день, его ждало разочарование. К концу дня рабочие вынесли последние остатки известняка, и коридор был полностью расчищен. Затем они вышли, чтобы дать пыли осесть, и мы вчетвером собрались у края шахты.
Эмерсон держал в руке фонарь. Пыльный свет отбрасывал мрачные тени на лица мужчин: Вандергельт выглядел более растрепанным, но не менее возбужденным, чем четыре часа назад, на усталом лице и в запавших глазах Карла отпечатались следы бессонной ночи, а Эмерсон, как всегда, был сосредоточен и полон сил. Я знала, что выгляжу не лучшим образом.
– Не такая уж она и широкая, – заметил Вандергельт, оценивая ширину шахты. – Полагаю, что смогу ее перепрыгнуть.
– А я полагаю, что нет, – сказал Эмерсон, сердито взглянув на него. – Допустим, вы ее преодолеете, но где же вы собираетесь приземлиться? Расстояние за шахтой меньше фута, дальше – отвесная стена.
Приблизившись к краю, Эмерсон лег плашмя, так что его голова и плечи оказались над шахтой, и опустил фонарь, насколько дотягивалась рука. Пламя поголубело. Глубокие шахты не продуваются ветром, воздух там обычно сперт, а ниже становится еще удушливее. И, хотя я немедленно последовала примеру Эмерсона, разглядеть я могла немного. В глубине, куда едва доходил свет, виднелся слабый отблеск – все тот же вездесущий известковый щебень, тонны которого мы уже вынесли из гробницы.
– Да, – сказал Эмерсон, когда я поделилась своим наблюдением. – Шахта частично заполнена. Верхнюю часть оставили открытой в надежде, что вор упадет в нее и переломает себе все кости.
Поднимаясь, он направил свет на противоположную стену. Там со зловещей торжественностью проводник мертвых с головой шакала воздевал в приветствии руки.
– Итак, Амелия и господа, у нас два выхода, – сказал Эмерсон. – Мы не знаем, где продолжается коридор. Либо за фигурой Анубиса на противоположной стене, либо внизу – на дне шахты. Разумеется, надо проверить обе возможности. Но не сегодня. Прежде чем мы перекроем шахту досками и начнем ломать стену, мне нужна четкая копия изображения Анубиса. Чтобы обследовать шахту, нам понадобятся веревки; и правильнее будет повременить и дать ей немного проветриться. Вы видели голубое пламя фонаря.
– Глупости! – воскликнул Вандергельт. – Послушайте, профессор, я готов рискнуть; веревки у нас есть, просто спустите меня, и…
– Aber nein[17], спуститься должен человек моложе и сильнее, – горячо возразил Карл. – Герр профессор, позвольте мне…
– Первым спущусь я, – сказал Эмерсон тоном, не допускающим возражений. – И сделаю это завтра утром.
Он пристально посмотрел на меня. Я улыбнулась, но ничего не сказала. Очевидно, что спускаться должен самый легкий участник экспедиции, но у нас еще будет время это обсудить.
Помолчав, Эмерсон прочистил горло.
– Итак, все согласны. Предлагаю на сегодня закончить и начать завтра рано утром. Мне не терпится узнать, как обстоят дела в доме.
– Кто останется дежурить? – спросил Вандергельт.
– Мы с Пибоди.
– С Пибоди? Кто это? А, я понял. Послушайте, профессор, вы ведь меня не обманете, а? Будет нечестно, если вы с миссис Амелией вечером продолжите работу.
– Позвольте напомнить, что эту экспедицию возглавляю я, – сказал Эмерсон.
Когда он говорит таким тоном, обычно ему не требуется повторять дважды. Вандергельт, человек не робкого десятка, признал его превосходство и замолчал.
Однако всю дорогу обратно он шел за нами по пятам, и мне, вопреки ожиданиям, так и не удалось поговорить с мужем наедине. Мое сердце встрепенулось от восторга, когда я услышала, что Эмерсон выбрал меня в компаньоны; его решение укрепило мое подозрение, что он не намерен ограничиться несением караула. Кому еще Эмерсон мог довериться так же, как мне, его спутнице и в жизни, и на профессиональном поприще? Закончить работу пораньше было с его стороны крайне разумно: при свете, будь то свет солнца или луны, гробнице ничто не угрожало. Кладбищенские воры Гурнеха, как и полагается ночным злобным тварям, промышляли исключительно в темноте. Опасность наступит, когда луна скроется за холмами, а к тому времени мы, возможно, уже разгадаем тайну фараона.
И хотя эта мысль распалила мой археологический азарт до неимоверной степени, я ни в коем случае не забыла о своих обязанностях. В первую очередь я отправилась в комнату, где лежал Артур. Безмолвная, одетая в черное фигура монашки, казалось, здесь без движения с самого утра. Только по легкому перестуку четок, скользивших у нее между пальцев, было понятно, что это женщина, а не статуя. Она ничего не сказала, когда я спросила ее о состоянии пациента, и лишь покачала головой в знак отсутствия перемен.
Следующей в моем списке была мадам Беренджериа. Я решила, что всем будет лучше, если до моего ухода она тихо отправится на покой в свою комнату. Я предположила, что она по-прежнему беседует с богами в гостиной, и отправилась туда, размышляя, как мне это устроить. Мне пришла в голову совершенно недостойная и презренная мысль. Хватит ли у меня смелости в ней признаться? Я поклялась быть до конца откровенной, поэтому, рискуя навлечь осуждение читателя, все же сознаюсь, что раздумывала воспользоваться слабостью мадам к возлияниям и напоить ее до потери чувств. Если бы те, кто осудит меня, оказались на моем месте и видели, на что способна эта несносная женщина, то, осмелюсь предположить, они проявили бы куда большую терпимость к этому и впрямь предосудительному плану.
К счастью, до этого не дошло. Подойдя к гостиной, я обнаружила, что мадам Беренджериа меня опередила. Ее скрипучий храп разносился на изрядное расстояние; не нужно было видеть, как она развалилась на ковре малоприятной непристойной грудой, чтобы понять, что здесь произошло. Рядом с ее правой рукой лежала пустая бутылка из-под бренди.
Над мадам стояла леди Баскервиль, и, надеюсь, меня не обвинят в злобной клевете, если я скажу, что леди уже занесла свою изящную туфельку, как будто готовясь к пинку. Увидев меня, она поспешно опустила ногу.
– Какая мерзость! – воскликнула леди Баскервиль, ее глаза сверкали. – Миссис Эмерсон, я требую, чтобы вы убрали эту ужасную женщину из моего дома. Было крайне жестоко привезти ее сюда, когда я раздавлена горем, когда я страдаю…
– Позвольте заметить, леди Баскервиль: не я приняла это решение, – перебила я. – Я полностью разделяю ваше негодование, но не можем же мы отправить ее в Луксор в таком состоянии. Где она достала бренди? Я думала, вы держите крепкие напитки под замком.
– Так и есть. Полагаю, каким-то образом она раздобыла ключи; пьяницы удивительно изобретательны, когда дело касается их пагубной привычки. Но, боже мой, какое это имеет значение?
Она прижала свои белые руки к груди и принялась энергично их заламывать.
– Видите, я схожу с ума!
Глядя на театральные жесты леди Баскервиль, я поняла, что у нее появился еще один зритель, – она знала, что на меня такие приемы не действуют. Поэтому я не удивилась, когда увидела Вандергельта.
– Святой Иосафат, – сказал он, с ужасом воззрившись на храпящую гору на полу. – Давно она в таком состоянии? Ох, бедняжка! – Тут он нежно сжал руку, которую протянула ему леди Баскервиль.
– Давайте отнесем ее в спальню и запрем там, – сказала я. – Мистер Вандергельт, вы беритесь за голову, а мы с леди Баскервиль возьмемся…
Леди испустила жалобный вопль.
– Вы шутите, миссис Эмерсон! Вы верно шутите!
– Миссис Эмерсон насчет такого не шутит, – с улыбкой сказал Вандергельт. – Если мы с вами откажемся ей помочь, она сама потащит мадам за ноги. Миссис Эмерсон, я предлагаю позвать одного – а лучше двух или даже трех слуг. Нам все равно не удастся ни скрыть состояние этого злополучного создания, ни сохранить ее репутацию.
Процедура была должным образом выполнена, после чего я отправилась на кухню сообщить Ахмеду, что мы с Эмерсоном поужинаем вне дома. Я шла, глубоко погруженная в свои мысли, когда краем глаза заметила, как что-то движется среди деревьев. Я успела заметить лишь край светлой ткани – из такой шьют голубые египетские рубахи-забуты. Видение прошелестело и исчезло.
Это мог быть кто-то из наших. Однако в движениях призрака чувствовалась поспешность. Я крепко сжала зонтик и пустилась в погоню.
После ночного свидания на галерее с бедным Артуром я приняла решение никуда не выходить без этого полезного инструмента. В тот раз он мне не понадобился, но ведь никогда не знаешь, когда могут возникнуть чрезвычайные обстоятельства. Я прикрепила зонтик к поясу с помощью одного из крючков, которыми был оснащен этот элемент моего костюма. Мне пришлось столкнуться с определенным неудобством, поскольку зонтик имел обыкновение путаться под ногами; но уж лучше набить синяки, нежели оказаться беззащитной в случае нападения.
Я тихо ступала по мягкой траве, стараясь, чтобы меня не заметили. Выглянув из-за колючего куста, я увидела, как за соседним кустом прячется мужчина в туземном облачении. Воровато оглянувшись и тем самым окончательно убедив меня в своих недобрых намерениях, он, как змея, пополз по земле и пробрался в одну из небольших глинобитных построек, в которых мы хранили инструменты. Когда он украдкой посмотрел через плечо, я мельком увидела его лицо. До чего злодейская физиономия! Кривой багровый шрам рассекал щеку и прятался в густой с проседью бороде.
Обычно дверь склада была заперта на замок. Похоже, незнакомец вознамерился его ограбить, если не задумал кое-что похуже. Я уже собиралась поднять тревогу, когда сообразила, что крик спугнет преступника и позволит ему сбежать, и решила, что обойдусь своими силами.
Упав на землю плашмя, я, как индеец, поползла вперед. Достигнув стены, я встала на ноги и прижалась к ней всем телом. Изнутри доносились голоса, и я поразилась дерзости воров. Их было по меньшей мере двое – если только этот негодяй не говорил сам с собой. Беседа шла на арабском, но до меня долетали лишь отдельные слова.
Я сделала глубокий вдох и бросилась в хижину с зонтиком наперевес. Железный стержень ткнулся во что-то мягкое, раздался крик. Меня обхватили чьи-то руки. Сопротивляясь, я нанесла еще удар. Вдруг у меня вырвали зонтик. Не теряя присутствия духа, я со всей силы пнула своего противника в голень и уже хотела позвать на помощь, когда меня остановил голос. Он был мне знаком.
– Что ты здесь делаешь? – спросила я, переводя дух.
– Я мог бы задать тебе тот же вопрос. – Эмерсон запыхался не меньше меня. – Но зачем? Знаю же, что ты меня везде достанешь. Это меня не смущает, но вот твоя импульсивность не может не огорчать. Сдается, ты сломала мне ногу.
– Чепуха, – сказала я, забирая зонтик. – Если бы ты соизволил поставить меня в известность относительно своих планов, досадного столкновения можно было бы избежать. И никто бы не пострадал. Кто это с тобой?
– Позволь представить тебе Али Хасана Абд-эр-Расула, – сказал Эмерсон.
Он представил меня на арабском, назвав своей «высокородной ученой главной женой», что было бы крайне лестно, если бы не его ехидный тон. Али Хасан, который сидел на корточках в углу, закатил глаза, так что стали видны белки, и позволил себе чрезвычайно оскорбительное замечание.
– Сын одноглазого верблюда! Отродье дохлого козла! – ответила я (или что-то в этом духе – арабские выражения слишком выразительны и на английском звучали бы неприлично). – Придержи свой вонючий язык и не смей говорить о тех, кто достойнее тебя.
Эмерсон подкрепил мою тираду своей, не менее обстоятельной, и Али Хасан весь сжался от страха.
– Я забыл, что почтенная Ситт знает наш язык, – заметил он. – Дайте мне мое вознаграждение, и я уйду.
– Вознаграждение! – воскликнула я. – Эмерсон, ты хочешь сказать…
– Да, моя достопочтенная главная жена, именно это я и хочу сказать, – ответил Эмерсон. – Али Хасан послал одного из слуг сообщить, что будет ждать меня здесь. Не знаю, почему нельзя было встретиться в доме, ну да ладно. Главное – он заявляет, будто нашел Армадейла. Конечно, я не собираюсь ему платить, пока не получу возможность в этом убедиться.
– И где же Армадейл?
– В пещере, в скалах.
Я ждала, что Эмерсон продолжит, но он молчал, и по затянувшемуся молчанию я с дрожью поняла, что произошло.
– Он мертв.
– Да, – мрачно сказал Эмерсон. – И Али Хасан говорит, что мертв уже давно.