Меня почему-то тронул этот жест, хотя я и понимала, что это результат случайного расположения скелетного материала. Но sang froid[16] – качество, необходимое для археолога, поэтому я не стала распространяться о своих чувствах.
– А где остальное? – осведомилась я.
– Под плитой, – ответил Вандергельт. – Мы с вами стали свидетелями проявления высшей справедливости, миссис Амелия, – перед вами вор, в самом буквальном смысле пойманный на месте преступления.
Я посмотрела на потолок. В прямоугольном проеме зияла кромешная темнота.
– Это мог быть несчастный случай? – спросила я.
– Вряд ли, – ответил Эмерсон. – Как мы выяснили, здешний камень, увы, чрезвычайно непрочен. Но, судя по симметричной форме плиты, ее высвободили из решетки и установили таким образом, чтобы она упала, если вор заденет механизм. Потрясающе! Нам уже доводилось видеть подобные устройства, Пибоди, но столь эффективное мы видим впервые.
– Похоже, плита толщиной в пару футов, – заметил Вандергельт. – Думаю, от бедного малого немного осталось.
– Достаточно, чтобы напугать рабочих, – отозвался Эмерсон.
– Ну почему же? – спросила я. – Они раскапывали сотни скелетов и мумий.
– Не при таких обстоятельствах. Что может быть убедительней такой демонстрации фараонова проклятия?
Последнее слово отдалось эхом из невидимых глубин: «Проклятия… проклятия…» – и еще раз едва слышным шепотом: «Проклятия…» – прежде чем шелестом раствориться в тишине.
– Эй, профессор, бросьте, – сказал Вандергельт, ему явно было не по себе. – Того и гляди я сам начну молоть чепуху о демонах. Может, закончим на сегодня? Уже поздно, а работа, похоже, предстоит нешуточная.
– Закончим? Как это – закончим? – Эмерсон с изумлением воззрился на него. – Нет-нет, я должен увидеть, что находится под плитой. Пибоди, позови Карла и Абдуллу.
Карл сидел, прислонившись спиной к ограде, и ловко снимал копию с настенной надписи. Хотя нас ждал Эмерсон, я остановилась на мгновение, чтобы полюбоваться быстротой, с которой его рука выводила замысловатые очертания иероглифических символов: крошечных птиц и зверей, фигурок мужчин и женщин, архитектурных форм и прочего. Молодой человек был так увлечен работой, что не заметил моего присутствия, пока я не тронула его за плечо.
Вместе с Карлом и Абдуллой нам удалось сдвинуть плиту, хотя дело это оказалось опасным и трудоемким. Когда с помощью рычагов и упоров ее осторожно приподняли и перевернули набок, мы увидели останки давно погибшего грабителя. Подумать только, когда-то эти высохшие кусочки были человеком. Даже череп раскололся вдребезги.
– Черт возьми, вот когда бы нам пригодился фотограф, – пробормотал Эмерсон. – Пибоди, сходи в дом…
– Будьте благоразумны, профессор, – воскликнул Вандергельт. – Это может подождать до утра. Вы же не хотите, чтобы ваша супруга в одиночестве разгуливала ночью по плато?
– А что, уже ночь? – осведомился Эмерсон.
– Позвольте, я сделаю зарисовку, герр профессор, – сказал Карл. – Мне, конечно, далеко до мастерства мисс Мэри, но…
– Да-да, хорошая мысль. – Эмерсон присел на корточки, достал кисточку и принялся очищать кости от пыли.
– Не знаю, что вы рассчитываете обнаружить, – проворчал Вандергельт, вытирая потный лоб. – Бедняга был крестьянином, при нем нет никаких драгоценностей.
Не успел он договорить, как в пыли, которую потревожила кисточка Эмерсона, блеснула яркая искра.
– Воск, – потребовал Эмерсон. – Скорее, Пибоди, мне нужен воск.
Я тут же подчинилась – не велению мужа-тирана, а просьбе коллеги, продиктованной профессиональной необходимостью. В нашей работе мы часто пользовались парафиновым воском; он был нужен для того, чтобы временно фиксировать разбитые предметы до тех пор, пока не появится возможность применить более крепкий клей. Я разогрела приличное количество воска на маленькой спиртовке и поспешила обратно в гробницу, где Эмерсон уже почти отчистил предмет, блеск которого указал на наличие золота.
Горшочек с воском обжигал пальцы, но Эмерсон, не обращая на это внимания, выхватил его и медленной струей вылил содержимое на землю. Я увидела лишь яркие всполохи – синий, красно-оранжевый, серебристо-белый, – и вот находка скрылась под затвердевшим воском.
Эмерсон переложил ее в коробку; теперь, когда он завладел своей наградой, он согласился прекратить работу. Абдулла и Карл остались нести караул.
Когда мы подошли к дому, Эмерсон нарушил долгое молчание:
– Никому ни слова, Вандергельт, даже леди Баскервиль.
– Но…
– Я извещу ее сам с должной осторожностью. Прах его возьми, Вандергельт, у большинства слуг полным-полно родственников в деревнях. Если станет известно, что мы нашли золото…
– Я понял, профессор, – ответил американец. – Эй, вы куда?
Вместо того чтобы воспользоваться дорогой, ведущей к главным воротам, Эмерсон отправился к задней части дома.
– К себе, разумеется, – раздался ответ. – Передайте леди Баскервиль, что мы присоединимся к ней, как только умоемся и переоденемся.
Мы оставили американца почесывать изрядно растрепанный затылок. Забравшись в комнату через окно, я, гордая нашей сообразительностью, еще раз отметила достоинства этого способа – но при мысли, что им могут воспользоваться незваные гости, мое самодовольство поубавилось.
Эмерсон зажег лампы.
– Запри дверь на засов, Пибоди.
Я сделала, как он просил, и задернула занавески.
Мой муж тем временем освободил стол и постелил чистый белый платок. Открыв коробку, он дал содержимому аккуратно соскользнуть на ткань.
Теперь я видела, каким гениальным решением было использовать воск, чтобы скрепить разбитые части. Несмотря на повреждения, они сохраняли следы оригинального орнамента. Если бы Эмерсон попытался извлечь из пыли каждый фрагмент по отдельности, не было бы никакой надежды восстановить предмет.
Перед нами была пектораль – подвеска в форме крылатого скарабея. Центральный элемент был вырезан из лазурита, этот твердый камень практически не пострадал. Хрупкие крылья, отлитые из тонкого золота, инкрустированного бирюзой и сердоликом, были так сильно искорежены, что их форму мог установить только специалист – каковым я, конечно, являюсь. Скарабей был заключен в золотую сетку, в которой среди прочих элементов находилось два картуша, содержавших имена фараона. Крошечные иероглифы были не выгравированы на золоте, а инкрустированы, и каждый знак был вырезан из кусочка драгоценного камня. Сейчас они находились в беспорядке, но мой опытный глаз сразу же распознал знак «анх», сделанный из лазурита, и миниатюрную птичку из бирюзы, которая обозначала звук «у» или «ув».
– Боже мой, – сказала я. – Удивительно, что ее не раздавило в пыль.
– Она лежала под телом вора, – ответил Эмерсон. – Его плоть защитила украшение. А когда она разложилась, то плита, осев, расплющила золото, но не раздробила его на мелкие кусочки, как если бы упала непосредственно на подвеску.
Моему искушенному воображению было нетрудно воссоздать драматичную картину во всех подробностях: погребальная камера освещена коптящим пламенем дешевого глиняного светильника, крышка огромного каменного саркофага сдвинута, вырезанное лицо мертвеца загадочно воззрилось на юркие фигуры; они снуют туда-сюда, хватая пригоршнями драгоценности и запихивая в мешки золотые вазы и статуэтки. Грабители из древнего Гурнеха немало повидали на своем веку, но даже они не смогли полностью пересилить ужас, когда один из них набросил себе на шею амулет фараона и скарабей накрыл его бешено бьющееся сердце. Сбегая с награбленным, он попался в ловушку, и ее оглушительный грохот, несомненно, разбудил кладбищенских стражей. Жрецы, пришедшие восстановить порядок, оставили упавшую глыбу в качестве предупреждения будущим ворам; ведь, как сказал Эмерсон, лучшего доказательства нерасположения богов было бы сложно придумать.
Вздохнув, я вернулась из прошлого к настоящему и к Эмерсону, который аккуратно укладывал драгоценность в коробку.
– Если бы я могла прочитать картуш, – сказала я. – Украшение наверняка принадлежит владельцу гробницы.
– Стало быть, ты не заметила?.. – Эмерсон злорадно улыбнулся.
– Ты хочешь сказать…
– Конечно. Твоя женская слабость к золоту затуманила тебе голову, Пибоди. Пораскинь мозгами. Или хочешь, чтобы я объяснил тебе…
– В этом нет необходимости, – ответила я, быстро соображая. – Раз имя и изображение владельца гробницы были осквернены, значит, она принадлежит одному из фараонов-еретиков, возможно, самому Эхнатону – если гробницу начали строить после того, как он вступил на трон, и до того, как покинул Фивы и запретил поклонение старым богам. Только вот фрагменты иероглифов не соответствуют его имени. Подходит только одно… – Я поколебалась, поспешно перебирая в памяти возможные комбинации, и торжествующе заключила: – Тутанхамон!
– Гм, – хмыкнул Эмерсон.
– Мы знаем, – продолжила я, – что из царских особ…
– Довольно, – грубо перебил меня Эмерсон. – Я разбираюсь в этом вопросе лучше тебя, поэтому обойдусь без лекций. Будь любезна, поторопись и переоденься. У меня много дел, и я хотел бы поскорее ими заняться.
Обычно Эмерсону не присуща профессиональная ревность (во всяком случае, не больше, чем любому другому мужчине), но порой, когда мой ум оказывается острее, он ведет себя некрасиво. Поэтому я оставила его дуться и принялась одеваться, вспоминая все, что мне было известно о Тутанхамоне.
А известно было немного. Он женился на одной из дочерей Эхнатона, но, вернувшись в Фивы, отверг еретические взгляды тестя. И, хотя открытие усыпальницы само по себе – невероятная удача, я все же не удержалась от мысли, что предпочла бы, чтобы мы нашли кого-то иного, нежели эфемерного фараона, не успевшего толком поцарствовать. Куда интересней, если бы владельцем гробницы оказался кто-нибудь из великих Аменхотепов или Тутмосидов.
Все уже собрались в гостиной. Я искренне полагаю, что Эмерсон на радостях совершенно позабыл о мадам Беренджериа. Но, когда он увидел ее объемную фигуру, облаченную в свое обычное странное одеяние, по его лицу скользнула тень ужаса. На нас никто не обратил внимания, даже мадам, которая как завороженная слушала весьма пылкий рассказ Вандергельта о найденных останках грабителя. Про золото он умолчал.
– Бедняга, – сочувственно сказала Мэри. – Подумать только – пролежал там тысячи лет, забытый всем миром, оплакиваемый матерью, женой и детьми.
– Так ему и надо, вору и преступнику, – сказала леди Баскервиль.
– Его проклятая душа корчится в муках в огненных котлах Аменти, – похоронным голосом изрекла мадам Беренджериа. – Вечная кара… мрак и разрушение… А впрочем, если вы настаиваете, мистер Вандергельт, я не откажусь от капельки шерри.
Вандергельт послушно встал. Мэри поджала губы, но ничего не сказала; без сомнения, она давно усвоила, что любая попытка повлиять на мать заканчивалась бурным скандалом. Лично я считала, что чем скорее мадам напьется до бессознательного состояния, тем лучше.
Леди Баскервиль сверкнула черными глазами, смерив мадам презрительным взглядом. Поднявшись, как будто ей не сиделось на месте, она подошла к окну. Это было ее любимое место – выбеленные стены выгодно подчеркивали грацию одетой в черное фигуры.
– По-вашему, мы приближаемся к цели, профессор? – спросила она.
– Вполне возможно. Я собираюсь отправиться в Долину с рассветом. Теперь нам не обойтись без фотографа. Милвертон, вы… Где, черт возьми, его носит?
Я хорошо помню, как кровь застыла у меня в жилах, когда от дурного предчувствия меня охватил леденящий ужас. Эмерсон посмеялся бы надо мной, но я тотчас поняла, что случилось что-то ужасное. Я должна была сразу заметить, что молодого человека не было в гостиной. Единственным моим оправданием может служить тот факт, что я по-прежнему была объята археологическим пылом.
– Должно быть, он у себя, – как бы между делом сказала леди Баскервиль. – Мне показалось, что днем у него был жар, и я посоветовала ему прилечь.
Эмерсон встретился со мной взглядом. На угрюмом лице читалось беспокойство, которое охватило и меня. Вероятно, мыслительные вибрации, витавшие между нами, затронули и леди Баскервиль. Она заметно побледнела и воскликнула:
– Рэдклифф, почему у тебя такой странный вид? Что случилось?
– Ничего, совсем ничего, – ответил Эмерсон. – Я загляну к молодому человеку и напомню ему, что мы его ждем. Остальных попрошу остаться.
Я знала, что его слова ко мне не относятся. Однако длинные ноги давали Эмерсону определенное преимущество – он первым оказался у двери комнаты Милвертона и без стука ворвался в нее. В комнате было темно, но я сразу поняла – шестым чувством, предупреждающим нас о присутствии другого человека, – что в комнате никого нет.
– Он сбежал, – воскликнула я. – Я знала, что это слабый человек, я должна была это предвидеть!
– Амелия, не делай поспешных выводов, – ответил Эмерсон, чиркнув спичкой и зажигая лампу. – Он мог выйти прогуляться или же…
Но, когда лампа разгорелась, вид комнаты положил конец всем невинным объяснениям.
Хотя комнаты персонала не могли сравниться роскошью с покоями лорда и леди Баскервиль, в них было все необходимое. Лорд Баскервиль считал (по-моему, справедливо), что от людей больше толку, если им не приходится отвлекаться на неудобства. В комнате, отведенной Милвертону, стояла железная кровать, шкаф и комод, а также переносные принадлежности для известных нужд, скромно скрытые за ширмой. Комната находилась в ужасающем беспорядке. Дверцы шкафа были распахнуты, ящики комода извергали из себя несуразный набор предметов туалета. А вот кровать была застелена с солдатской аккуратностью – уголки покрывала заправлены, складки ровно спадают на пол.
– Я знала, – простонала я. – У меня было предчувствие…
– Не произноси этого, Пибоди!
– …неминуемой беды!
– Я же просил тебя.
– Хотя, – продолжила я, несколько приободрившись, – возможно, он и не сбежал. Может быть, он судорожно искал…
– Искал что, скажи на милость? Нет-нет, боюсь, твое изначальное предположение верно. Черт бы побрал негодного мальчишку! У него до нелепости громадный гардероб. Невозможно понять, пропало ли что-нибудь. Хотя…
Он покопался в разбросанной одежде. Потом оттолкнул ногой ширму и осмотрел умывальник.
– Бритвенные принадлежности на месте. Конечно, у него мог быть запасной набор, или он собирался купить новый. Признаюсь, все это говорит не в пользу новоиспеченного лорда Баскервиля.
Резкий крик у двери обнаружил присутствие леди Баскервиль. Она опиралась на руку мистера Вандергельта, ее глаза расширились от ужаса.
– Где мистер Милвертон? – завопила она. – И что вы имели в виду, Рэдклифф, когда упомянули…
– Как видите, Милвертона здесь нет, – ответил Эмерсон. – Вообще-то никакой он не… Его настоящее имя – Артур Баскервиль. Он племянник вашего покойного мужа. Он обещал сегодня же сообщить обо всем властям, но похоже… Вандергельт, осторожно!
Он бросился на подмогу американцу; услышав новости, леди Баскервиль немедленно сползла в обморок самым грациозным образом. Я молча наблюдала, как мужчины тянут обмякшее тело в разные стороны. Наконец, Вандергельт взял верх и прижал леди к груди.
– Клянусь всем святым, профессор, могли бы и поделикатнее, – воскликнул он. – Это правда – то, что вы сказали о Милвертоне… то есть Баскервиле… в общем, об этом человеке?
– Конечно, – с важным видом ответил Эмерсон.
– Да уж, день сегодня полон сюрпризов. Я отнесу бедняжку в ее комнату. А потом предлагаю устроить небольшой военный совет и решить, что делать дальше.
– Я знаю, что делать дальше, – сказал Эмерсон, – и сам все устрою.
С мрачным и величественным видом он широкими шагами направился к двери. Вандергельт ушел со своей ношей. Я задержалась, чтобы осмотреть комнату, надеясь найти доселе не замеченную улику. Хотя трусливое бегство Артура и подтвердило мои подозрения относительно его вины, я не испытывала торжества, одно лишь расстройство и досаду.
И все же – зачем ему было бежать? Утром он, казалось, пребывал в веселом и беззаботном настроении. Что могло случиться, что заставило его пуститься в бегство?
Я никогда не утверждала, что обладаю какими-либо сверхъестественными способностями. Но я по сей день готова поклясться, что в тот момент почувствовала, как холодный ветер коснулся моей окоченевшей от ужаса плоти. Что-то было не так. Меня охватило чувство, что стряслось что-то непоправимое, хотя ни один из моих органов чувств этого не обнаруживал. Я снова внимательно осмотрела комнату. Двери шкафа распахнуты, ширма отброшена. Но оставалось одно место, которое мы не проверили. Я удивилась, что не подумала о нем раньше, потому что всегда заглядываю туда в первую очередь. Встав на колени у кровати, я приподняла край покрывала.
Эмерсон уверяет, будто я выкрикнула его имя. Я этого не помню, но признаюсь, что он тотчас оказался рядом.
– Пибоди, дорогая, что случилось? Ты ранена? – спросил он, переводя дух.
Позже Эмерсон рассказывал, что решил, что меня сбили с ног или я сама упала без чувств.
– Нет-нет, не я – он. Он там, под кроватью.
Я снова подняла край покрывала, который выпустила от потрясения.
– Боже праведный! – воскликнул Эмерсон.
Он схватил безжизненную руку, по которой я узнала юного Артура.
– Нет! – закричала я. – Он жив, но едва дышит. Его нельзя трогать, пока мы не установим характер травмы. Попробуем вдвоем поднять кровать?
В экстренных ситуациях мы с Эмерсоном действуем слаженно. Он подошел к изголовью кровати, я взялась с противоположной стороны, мы осторожно подняли кровать и перевернули ее набок.
Артур Баскервиль лежал на спине. Его ноги были вытянуты и неподвижны, руки плотно прижаты к бокам – эта неестественная поза зловещим образом напоминала ту, которую египтяне придавали своим мумифицированным покойникам. Я подумала, что мой первоначальный диагноз, вероятно, чересчур оптимистичен: если Артур и дышал, тому не было никаких признаков. Повреждений мы тоже не обнаружили.
Эмерсон подложил ему руку под голову.
– Все ясно, – тихо проговорил он. – Он получил сильный удар по голове. Боюсь, у него трещина в черепе. Слава богу, ты остановила меня, когда я хотел вытащить его из-под кровати.
– Я пошлю за доктором, – сказала я.
– Присядь, дорогая. На тебе лица нет.
– Обо мне не беспокойся. Отправь за доктором, нельзя терять ни минуты.
– Ты посидишь с ним?
– Не отойду ни на шаг.
Эмерсон кивнул. На мгновение сильная загорелая рука опустилась мне на плечо – это было прикосновение товарища и друга. Слова были излишни. И снова мы думали как одно целое. Тот, кто напал на Артура Баскервиля, намеревался совершить убийство. Сегодня он – или она – потерпел неудачу. Но мы должны сделать все, чтобы он не довел свое дело до конца.
Было уже за полночь, когда мы с Эмерсоном наконец ушли к себе, и я с глубоким вздохом рухнула на кровать.
– Ну и ночь!
– Да, ночь выдалась бурной, – согласился Эмерсон. – Мне кажется, я первый раз слышал, чтобы ты признала, что дело тебе не по зубам.
С этими словами он сел рядом и начал расстегивать мое тесное платье – пусть тон его был исполнен сарказма, но руки были исполнены не меньшей нежности. Блаженно потянувшись, я позволила ему стянуть с меня туфли и чулки. Когда он принес мокрый платок и начал протирать мне лицо, я села и отобрала его.
– Бедный, тебе тоже нужна забота, – сказала я. – После бессонной ночи на каменистой постели ты весь день проработал в пекле. Приляг и дай мне за тобой поухаживать. Мне лучше, честное слово. Не нужно относиться ко мне как к ребенку.
– Но тебе же было приятно, – сказал Эмерсон, улыбаясь.
Я тут же выразила свою благодарность тактильным способом.
– Да, но теперь твоя очередь. Ложись и постарайся поспать хоть несколько часов. Я знаю, ты все равно встанешь с рассветом.
Эмерсон поцеловал руку, которой я вытирала ему лоб (как у меня уже была возможность заметить, наедине со мной он донельзя сентиментален), после чего встал и принялся расхаживать взад-вперед.
– Я слишком взволнован, чтобы спать, Пибоди. Не переживай – знаешь же, в случае чего я могу днями обходиться без отдыха.
В расстегнутой мятой рубашке, обнажавшей мускулистую грудь, он снова был мужчиной, в которого я когда-то влюбилась в пустыне. Некоторое время я с нежностью разглядывала его, не говоря ни слова. Порой Эмерсон напоминает мне быка – как плечистостью и массивной головой, так и вспыльчивым нравом. Правда, походка у него удивительно легкая и пружинистая, и иногда – как, например, сейчас – он становится похож на большую кошку, пантеру или тигра, который выслеживает добычу.
Мне тоже совсем не хотелось спать. Я подложила под спину подушку и села.
– Ты сделал для Артура все, что мог, – напомнила я ему. – Врач согласился остаться на ночь, и, думается, Мэри его не оставит. Она так трогательно за него переживает. При не столь печальных обстоятельствах это было бы весьма романтично. Впрочем, я настроена более оптимистически, чем доктор Дюбуа. Организм у молодого человека крепкий. Думаю, у него есть шанс поправиться.
– Но дар речи к нему вернется еще не скоро, если вообще вернется, – проговорил Эмерсон тоном, из которого было ясно, что он одинаково равнодушен как к романтической, так и к трагической стороне дела.
– Это уже никуда не годится, Пибоди. Как я могу заниматься раскопками, если вокруг творится эдакая ерунда? Я должен разобраться в этом деле, или мне не дадут покоя.
– Ага. – Я приподнялась, оживившись. – Значит, вернемся к моему плану – разыщем Армадейла и заставим его признаться.
– Надо действовать, – угрюмо сказал Эмерсон. – Честно говоря, после случившегося с Милвертоном-Баскервилем главным подозреваемым кажется мистер Армадейл. Черт бы побрал этого малого! Я был готов дать ему уйти от правосудия, если он оставит меня в покое, но, если он намерен мешать моей работе, придется принять меры.
– Что ты предлагаешь? – спросила я.
Я-то прекрасно знала, как следует поступить, но решила, что будет тактичнее путем вопросов и замечаний навести Эмерсона на ту же мысль.
– Предлагаю организовать поиски этого негодяя. Придется нанять кого-то из Гурнеха. Наши люди здесь плохо ориентируются. Я знаком кое с кем из местных пройдох; что ж, пора взыскать пару старых долгов. Я берег их на крайний случай. Думаю, сейчас как раз такой.
– Превосходно! – поддержала его я.
Эмерсон никогда не устает меня удивлять. Я и не подозревала, что он настолько беспринципен, что обзавелся обширными связями в преступном мире Луксора. Я не сомневалась, что упомянутые им долги имеют отношение к торговле подделками и украденными древностями, распространенной в этих краях. По сути, он предлагал прибегнуть к разновидности шантажа. Я полностью одобрила его подход.
– На то, чтобы все устроить, уйдет целое утро, – продолжал Эмерсон, по-прежнему вышагивая по комнате. – Эти люди – страшные бездельники. Я хочу, чтобы ты возглавила работы, Амелия.
– Конечно.
– Отнесись к этому серьезно. Действуй с чрезвычайной осторожностью – помни о ловушках и обвалах; а если найдешь погребальную камеру и войдешь в нее без меня, я с тобой разведусь.
– Разумеется.
Эмерсон встретился со мной взглядом. Он перестал хмуриться, застенчиво улыбнулся и вдруг расхохотался.
– Все-таки мы с тобой отличная пара, ведь правда, Пибоди? Кстати, твое нынешнее одеяние тебе весьма к лицу; странно, что дамы не надевают такие наряды на дневные прогулки.
– Панталоны и рубашку на бретелях, пусть и отороченную кружевом, не пристало надевать на прогулки, – отозвалась я. – И не пытайся сменить тему, Эмерсон, нам еще многое нужно обсудить.
– Согласен. – Эмерсон сел в изножье кровати, взял мои обнаженные ступни и по очереди прижался к ним губами. Мои попытки освободиться были тщетны, но, честно говоря, я не слишком-то и старалась.