В день, на который нам назначили прием у доктора Светила, твой отец пристегивает тебя к адаптированному специально для твоих потребностей автомобильному креслу и мы уезжаем. На часах три часа ночи. Мы едем из Сакраменто в Малибу на машине, хотя могли бы лететь самолетом, потому что, если ты закатишь истерику в салоне самолета, пилот совершит экстренную посадку, нас выпихнут на улицу, и мы останемся на взлетно-посадочной полосе посреди кукурузного поля. Ехать примерно шесть часов, если не будет пробок. Прием назначен на девять. Ты всю дорогу спишь, какое счастье, но стоит твоему отцу заехать на парковку больницы и заглушить мотор, как ты тут же открываешь глаза и, как обычно, начинаешь кричать и верещать. «Эй, милая, милая Шарлотта, успокойся, сейчас же успокойся, тише-тише, тихо, перестань», – говорит твой отец. Он пытается вынуть тебя из машины, но ты никуда не хочешь с ним идти. Начинается так хорошо знакомая мне битва между вами двумя. Мрачное побоище. Люди, которые проезжают мимо по бульвару, слышат твой крик. Они видят, как крупный мужчина пытается утихомирить ребенка, и это их беспокоит. Они начинают сигналить.
– Что вы делаете с ребенком? – кричат они из окон, проезжая мимо. – Оставьте в покое ребенка, психопаты!
Ты не привыкла сдаваться, моя девочка, но твой отец сильнее. После легкой рукопашной он умудряется туго завернуть тебя в одеяло, которое захватил с собой на случай, если понадобится полностью тебя обездвижить. Он спеленывает тебя очень туго, ты будто вся в сплошном гипсе. Выглядывает одно твое личико, чтобы ты могла дышать, а значит, и кричать. И ты кричишь без остановки, но все бесполезно. Твой отец кладет тебя на плечо и несет, как плотно скрученный ковер с орущим ребенком внутри. В лобби растут банановые деревья. Кабинет великого врача на одиннадцатом этаже. Мы садимся в лифт, и каждый раз, когда двери открываются на каком-нибудь очередном этаже, люди решают подождать следующего лифта. Приемная светила медицины заполнена детьми, которые тихонько сидят на коленях у мам. У всех на головах одинаковые кепочки с жестким козырьком. Когда одна девочка нечаянно стягивает кепку, я замечаю стальной проблеск, потому что с ее черепом соприкасается металлическая шапочка, яркая и сверкающая, как хромированная хлебница.
Я смотрю и не могу отвести глаз.
Мама девочки замечает мой взгляд и спешно надевает на дочь кепку.
– О, благодарю тебя, мама, – говорит ей ребенок. – Спасибо за помощь. Такая мама, как ты, – лучшее, что случилось со мной в жизни, о да, огромное спасибо моей мамочке.
– Послушай, милая, – говорит твой отец. – Посмотри, что ждет нас в будущем. Спокойный ребенок. Счастливый ребенок.
Мы проходим вперед без очереди, потому что у нас ребенок, склонный к деструктивному поведению. Медсестра проводит нас в смотровую, большую часть которой занимает гигантский контейнер, приставленный к стене, на котором написано БОКС БИОЛОГИЧЕСКОЙ БЕЗОПАСНОСТИ. Ты высвобождаешь лапку из одеяла и отрываешь контейнер от стены. На пол летит лавина зараженных шприцев. Мы быстро выходим из смотровой, пока ты полностью не освободилась от одеяла и не начала играть с грязными иглами. Снова оказавшись в приемной, мы видим мужчину, который не может быть никем, кроме самого доктора. Он выходит из другой двери. В свойственной его профессии манере человека, который все привык держать под контролем, он просит нас покинуть помещение, потому что орущий ребенок вызывает тревогу и обеспокоенность среди его пациентов. «Но как же наша консультация? – спрашивает твой отец. – Мы приехали аж из Сакраменто, все утро в пути. Вы наша последняя надежда, доктор Светило». Черты его лица необаятельно смягчаются. Вялым движением руки он приглашает нас в соседний кабинет, где по стенам развешаны дипломы в рамках, а еще стоит стеклянная ваза, полная леденцов. Ты постоянно принюхиваешься, Шуэтта, и благодаря этому я замечаю, что доктор пользуется одеколоном «Олд Спайс» и что тебе пора сменить подгузник. Великий доктор натягивает медицинские перчатки. Он жестом просит твоего отца уложить тебя на стальной стол. Я вот-вот заплачу. После того как твой отец освобождает тебя из плена одеяла, ты тут же вырываешься из его рук, и тебя рвет великому врачу на ботинки.
Великий врач смотрит на тебя так, будто ты тень на стене пещеры.
– Мамочка, мы поможем вашему сыну достичь колоссального прогресса, – говорит великий врач. – Вы все сами увидите. Результаты поражают воображение порой уже после первого сеанса. После одного-единственного посещения нашей клиники ваш сын будет спокойно сидеть и выполнять основные указания.
– Это дочь, – говорю я. – Ее зовут Шуэтта.
Ты начинаешь клевать ногу врача, пока тот благоразумно не прикрывает гениталии обеими руками.
– Папочка, помогите мне уложить вашего ребенка на кушетку, опля, – говорит врач.
Чтобы удержать тебя, нужны двое мужчин. Я не помогаю, потому что я на твоей стороне. Я хочу, чтобы ты царапала и кусала. Хочу, чтобы боролась и побеждала. Но в конце концов великому доктору удается прижать к столу твои маленькие ножки, а папе – широко раскрытые хрупкие ручки.
Заходит медсестра с огромным шприцем в руках.
– Что в этом шприце? – спрашиваю я.
– Не беспокойтесь, мамочка, – говорит врач. – В основном вода.
– Вода с чем?
– В основном без всего. Немного витамина Д. Чуть того, чуть сего. Совсем капелька производного бензисоксазола и производного пиразолил-алкил-пиперазина. О-хо-хо, эти названия химических соединений не так-то просто произнести, правда? Не переживайте. Совсем немного химии. Не беспокойтесь, мамочка. Все одобрено Управлением по контролю качества пищевых продуктов и медикаментов. Не за что переживать. Все в рамках подготовки мозга к следующей стадии.
– Следующей стадии?
– Вы же ознакомились с информацией о моей процедуре, мамочка?
– Она одобрена Управлением по контролю качества пищевых продуктов и медикаментов, – говорит твой отец. – Милая, не переживай. Перед нами ведущий мировой эксперт в области искусственного интеллекта.
– Прошу вас, мы предпочитаем использовать термин «синтетический интеллект», – поправляет его доктор. – В нем нет ничего искусственного. Но вы правы. После моей маленькой процедуры мозг вашего ребенка будет функционировать практически так же, как мозг любого другого ребенка.
Я начинаю понимать собственную роль в этой картине.
– А ну отдайте ее мне, чудовища! – кричу я.
Я с силой выхватываю тебя.
Я выношу тебя из кабинета и хлопаю дверью.
Ты перестала расти на шестидесяти шести сантиметрах и весишь меньше, чем ожидалось, потому что у тебя полые кости, но носить тебя на руках всегда было непросто, потому что ты не очень любишь сидеть на руках, разве что во время совместной охоты. В дневное же время ты полностью разбалансирована. В дневное время носить тебя на руках – все равно что удерживать стопку скользких поленьев. Однако на этот раз ты знаешь, что стоит на кону. Ты знаешь, что нам необходимо выбраться. Сегодня это вопрос жизни и смерти, совенок. Ты запускаешь свои длинные пальцы-палочки мне в волосы и не сопротивляешься, когда я уношу тебя из здания прямо в машину, потому что чувствуешь то же, что и я: мы бежим из района боевых действий.
К счастью, на улице нет ни одного бомбардировщика.
Мы сидим вдвоем в машине. Я бы увезла тебя отсюда, но ключи остались у твоего отца. Солнце бьет в закрытые окна, и вскоре нас изнутри очищает изнуряющей духотой. Я упорно смотрю в лобовое стекло, пока мой взгляд не натыкается на пару пальм в больших кадках на краю парковки, а когда я поднимаю глаза чуть выше, то различаю над пальмами в кадках грубое темное пространство нашего совместного будущего, которое задумчиво встает вдали.
Затем в поле зрения появляется торс твоего отца.
Он залезает в машину и хлопает дверью.
– Мне так стыдно, – говорит он. – Мне никогда в жизни не было так стыдно. С нас взяли полную оплату за консультацию, спасибо тебе большое. Тысячу сто баксов. Мы проделали такой длинный путь, оплатили тысячу сто баксов – и ради чего? Нужно было оставить тебя дома. Я мог бы и догадаться, что ты устроишь диверсию. Кажется, мне нельзя на тебя рассчитывать. Кажется, в этом вопросе я совершенно одинок.
Твой отец поворачивает ключ зажигания, и машина срывается с места.
– Ты чудовище, – говорит он.
Мы едем приблизительно час, и единственный звук в салоне нашей машины – это тихое сопение моей детки на заднем сиденье. Слава богу, она снова заснула. Это и понятно – столько впечатлений после посещения доктора Светила.
Я чувствую, как ярость мужа толчками надвигается на меня, в такт с биением вены на его правом виске.
– Я так устал, – говорит он. – Я на последнем издыхании. Я сыт по горло. И это после всего, что я сделал.
Он говорит это снова и снова, как короткую молитву, которую он повторяет по кругу. На самом деле он обращается не ко мне. Это очень интимный разговор с самим собой по дороге домой. Верхняя губа то и дело презрительно кривится от какой-то тайной мысли, и муж посмеивается про себя.
Через несколько минут он все же решает допустить меня в эту увлекательную беседу.
– Какого черта ты больше не играешь на виолончели? – ни с того ни с сего спрашивает он, а потом для веса ударяет кулаком по рулю.
– Не надо так громко. Ты разбудишь Шуэтту, – говорю я.
Теперь он дышит особенно интенсивно, раздувая ноздри.
– Ты от всего отказалась, да? – продолжает он. – Это так на тебя похоже, не так ли? Ты плевала на свою музыку. Плевала на меня! Плевала на нашу девочку!
Я могла бы рассказать ему, что моя виолончель лежит разбитая в щепки за запертой дверью моей студии, что крысы растащили ее струны, что теперь у меня деревянные пальцы, похожие на палочки, что покрытые оспинами и шрамами руки совсем ослабли. Могла бы рассказать, что у меня расстроены мысли, что сама идея о музыке – это воспоминание из давно забытого прошлого, спрятанного в ящике стола, потому что моя дочь заполняет собой каждый мой вздох и каждую секунду жизни.
Но я знаю: он задает мне совсем другой вопрос. Ему нет никакого дела до моей музыки. И никогда не было. Он перестал приходить на концерты сразу после нашей свадьбы, как будто их посещение с самого начала было не более чем частью ритуала ухаживания, который больше не требовалось соблюдать. Сейчас он злится на меня по какой-то другой причине.
– Я совсем тебя не понимаю! – говорит он. – Почему у тебя нет подруг? Почему нет никаких интересов? Почему ты постоянно такая вялая, такая усталая?
Он что, правда не знает, что значит быть мамой совенка?
– Что с тобой вообще творится, Тайни? – печально произносит муж.
– Не знаю, – отвечаю я.
Сказать еще что-то – сказать слишком много.
– Конечно, ты не знаешь, – с горечью говорит он.
Всего четырех слов ему оказалось достаточно, чтобы сообщить, какое несчастье я ему причиняю, какое отвращение к себе внушаю, когда он на меня смотрит, как сильно он зол, что я родила ему совенка, а не обычную девочку, которая умеет завязывать шнурки, играть в мячик во дворе, отвечать на его объятия или рассказывать, как сильно она любит своего папочку.
Теперь ему нечего больше сказать. Возможно, это навсегда.
Мы едем в полной тишине до самого дома.
Я вылезаю из машины. Вынимаю тебя из автомобильного кресла. Бедняжка. Ты вся грязная и измученная, ну и денек. Но сегодня все не так, как было на сессии терапии в технике суровая любовь. Сегодня ты не винишь меня в полнейшем крахе. Ты знаешь, это я спасла тебя в самый жуткий час. Ты награждаешь меня тихим квохтаньем, «ко-ко», что, вероятно, означает: «Спасибо, мама». Твой отец в гневе уходит, не считает нужным мне помочь, потому что ему нужно время посидеть и подуться у себя в комнатке над гаражом. И это так странно, совенок. Вместо того чтобы испортить мне настроение, как обычно бывает, когда твой отец что-то говорит или делает, его мелочность, его эмоциональные выпады, его бурное самовозвеличивание сегодня многое мне прояснили. Мне наконец становится понятно, как он ошибается на твой счет. Он ошибочно воспринимает буквально все. Единственное, в чем твой отец настоящий мастер, – так это в том, как подрезать тебе крылышки. Единственное, чего он хочет, – это превратить тебя в гротескную имитацию ребенка-пса. И все сомнения, которые твой отец много лет подряд обрушивал на меня, вдруг утекают прочь, а ко мне в вены, как после быстрого переливания, возвращается мощный материнский инстинкт.
Я твоя защитница.
Я твоя мама.
Сегодня нас ожидает яркая, великолепная охота. Кровавая и безупречная. Мы будем рвать, драть, жрать.
– Акка-так-так! – вопишь ты.
Мы предвкушаем славную охоту.
С наступлением темноты мы тихонько выбираемся из дома через маленькое окошко. Ночь безлунна, у нас обеих расширяются зрачки. Ты сидишь у меня на загривке, раскрываешь свои перепончатые руки, широко расставляешь пальцы-карандаши, как будто хочешь нести меня по воздуху. Ночь пахнет кровью, что напоминает мне о детстве в мареве, когда я охотилась на кроликов, вооружившись маленьким луком. Мы бежим и вдыхаем свежий колючий воздух, который постепенно сдувает с кожи воспоминания об ужасном дне в Малибу, и мы снова становимся свободны. Когда мы добираемся туда, где кончаются мощеные дорожки, ты пыхтишь и смеешься, а когда перед нами встает первый ряд берез, светящихся даже в такой темноте, ты издаешь первый за ночь настоящий совиный крик.
– Вперед, Шуэтта, – говорю я. – Куда бы ты ни повела меня, я следом.
Ты исступленно кричишь, всего один раз, и уносишься во тьму; ты почти летишь, а я предпринимаю жалкие попытки за тобой поспевать. Когда ты стала такой сильной и проворной? Когда научилась передвигаться так быстро и без усилий, почти по воздуху, иногда почти поднимаясь над кронами деревьев? Я теряю тебя из виду. Бегу через кусты ежевики. Бегу, подчиняясь инстинкту. Проходят часы. Луна встает и садится. Я теряюсь, но в конце концов замечаю смутное оранжевое сияние на востоке. Это не рассвет, это фонари вдоль шоссе. По ним мне удается сориентироваться. Я бреду вдоль русла реки, шлепаю по мелководью вверх по течению, ищу тебя взглядом. Я слышу вдалеке собачий лай, а может быть, сирену. Поскальзываюсь, падаю в грязь. Выползаю на берег через водоросли и бурелом, иду по кромке воды, ищу тебя. Слева густая дикая чаща леса. Справа – строгий орнамент ухоженных полей, длинные борозды сельскохозяйственных культур, закопанных в землю. Я вижу все. Я охвачена ликованием. Представляю тебя и твое великое приключение. Хочется завыть на луну.
Но потом я слышу леденящий душу крик.
Слышу его грудью, кожей, сердцем.
Я никогда не слышала ничего подобного и все же знаю – это моя ненаглядная дочь.
И вот я бегу, и поскальзываюсь в грязи, и листья мелькают, и меня выносит на открытое пространство, где я вижу тебя: ты зависла в воздухе – распластанная, безвольная. Сначала я ничего не понимаю. А потом замечаю сеть. Ты попалась в сеть, которую растянули, чтобы уберечь от птиц урожай. Вокруг тебя в сети запутались и погибли десятки мелких птиц. Ты в панике пытаешься высвободиться. Дергаешься так сильно, что висящие мертвые птички качаются и танцуют нелепый гротескный танец. Ты вспугнула мух. Тонкая нейлоновая леска врезается тебе в конечности, останавливает кровь. Ты очень напугана. Я пытаюсь тебя успокоить. Пытаюсь тебя распутать. Ш-ш-ш, Шуэтта. Ты изворачиваешься, отбиваешься от меня, запутываешься еще сильнее. Начинаем сначала. Я снова пытаюсь тебя успокоить. Пытаюсь отцепить тебя от сетки. Пытаюсь угомонить. На этот раз мне проще, потому что у тебя иссякли силы. Когда ты чувствуешь, что одна лапка на свободе, ты делаешь слепой выпад вперед, потому что испытываешь ужас. Я утешаю тебя – нежно, нежно. Я ласкаю тебя.
Я прижимаю тебя к груди, как младенца, – и ты наконец обращаешь на меня внимание.
Шуэтта, это я, твоя мама.
Теперь ты меня видишь. И успокаиваешься.
Ты затихаешь.
Ты позволяешь мне помочь тебе. Мы почти распутались.
Еще мгновение – и ты снова свободна.
На мой взгляд, ты не сильно поранилась, но тебя бьет дрожь.
Я глажу и ласкаю тебя.
– Я люблю тебя, Шуэтта. Теперь ты в безопасности.
Мы вместе медленно выдвигаемся к дому. Почти светло. Мы очень припозднились. Твой отец задом выгоняет машину с подъездной дорожки. Собирается на работу. Заметив нас, он выпрыгивает из машины. Держит телефон наготове. Звонит 911, чтобы за мной приехали жандармы. Ему никогда не понять. Я дрожу. Я потеряна. Он нас рассекретил. Бежит к нам навстречу.
– Шуэтта как-то выбралась из дома, – говорю я. – Я перепугалась и побежала за ней.
Все это нельзя назвать ложью, но и правдой тоже.
Я готовлюсь к его допросу.
– Тайни, ты сильно поранилась! – говорит муж.
Его голос искажен душевными муками, на лице читается страх.
– Я в порядке, – отвечаю я. – О ком стоит беспокоиться, так это о Шуэтте. Она испытала потрясение.
Он забирает тебя, совсем на тебя не глядя. Он смотрит только на меня. Он явно растерян. На самом деле с тобой все хорошо. Ты в безопасности, без серьезных повреждений. Это я вся липкая и в крови. Я испытываю такое облегчение, что опускаюсь на пешеходную дорожку. Твой отец присаживается рядом. Он снял свою белую накрахмаленную рубашку и теперь прижимает ее к моему лицу, чтобы остановить кровотечение.
Ты смотришь на меня мягким и ласковым взглядом, пока не приезжает скорая помощь.
Честно говоря, недавние события меня сильно подкосили. Уже несколько недель я принимаю антибиотики и болеутоляющие. Лицо чешется. Я часами и даже днями лежу на своем диванчике. Заглядывая в зеркало, я понимаю, что от нашей последней ночной охоты у меня останется стильный дуэльный шрам. Твой отец взял отпуск за свой счет, чтобы заботиться о нас с тобой. Он вызывает мне врача за врачом. Тебя я почти не вижу. Я чувствую, как на меня со всех сторон напирает зловещее облако. Я боюсь за тебя. Боюсь за себя. Наша волшебная жизнь, полная ночного ликования, начинает рассыпаться. Ничто не вечно под луной. Я знаю это по опыту. Днем я теперь глубже сплю благодаря болеутоляющим средствам, в мыслях стало темнее, я совершенно утратила ориентацию в пространстве, но вот сегодня я лежу на диванчике и уже собираюсь проснуться, и первый вопрос, который возникает у меня в голове, стоит мне взглянуть на тебя, таков: «Разве я с утра не одевала тебя в розовый спортивный костюмчик? Тогда почему теперь на тебе это парадно-выходное платье с цветочным узором?»
Твой отец спешит развеять мои тревоги.
– Не беспокойся насчет розового костюма, милая. У Шарлотты случилась небольшая авария, пока ты спала. Ничего страшного. Костюмчик в корзине для грязного белья. И слушай, я кое-что сварганю нам на ужин.
Твой отец никогда ничего не готовит. Он что-то явно задумал.
– Я не голодна, – отвечаю я.
Врачи говорят, я иду на поправку. Но на меня беспрестанно давит подозрение, что твой отец продолжает поиск подходящего способа тебя починить, особенно теперь, когда я временно отошла на второй план. К тому же я не уверена, что он дает тебе свежее мясо. Волнуюсь, что внезапная смена рациона не пойдет тебе на пользу. Мне кажется, он пользуется тем, что я вышла из игры. Еще как минимум пару дней, пока зарастают мои раны, я не смогу исполнять свои материнские обязанности так, как хотела бы. Твой отец никогда не отступает, особенно от того, в чем неправ. Я представляю, как он один увозит тебя к доктору Светиле. Представляю, как подкупает других врачей, чтобы они согласились производить над тобой свои опасные эксперименты. Возможно, он дает тебе нелегальные лекарства и пичкает гомеопатическими дозами фекалий и прочих непроверенных веществ – и не сообщает мне об этом.
Когда я настаиваю на том, чтобы он сказал мне правду, муж пытается меня успокоить.
– Разумеется, все не так, – говорит он. – Я бы так никогда не сделал. Мы команда. Это все твоя глупая паранойя. Успокойся. Отдохни. Ты еще не набралась сил, дорогая. Ты не мыслишь ясно.
Бла-бла.
Послеобеденный сон становится все длиннее, и я просыпаюсь еще более утомленной, чем была. У меня легкая форма нарколепсии, обусловленная стрессом. А может быть, это твой отец меня подпаивает. Вероятно, он добавляет к назначенным мне лекарствам «чуть того, чуть сего». Чуть того, чтобы прогнать мои тревоги. Чуть сего, чтобы убрать меня с дороги. Капелька фенобарбитала. Щепотка диазепама. Граммулька стрихнина из коробочки, которую я храню под раковиной, чтобы крысы не плодились. А может быть, во мне и правда говорит моя глупая паранойя, как утверждает твой отец. Это больше похоже на правду, да, совенок?
Иногда я слушаю свои спутанные мысли и думаю, что твой отец прав.
Иногда я просыпаюсь, чую от тебя легкий медицинский запах, и мне начинает казаться, что твой отец куда-то возил тебя, не спросив.
Иногда на лице у твоего отца появляются свежие царапины, как будто вы с ним недавно подрались, или у тебя в волосах оказывается липкая, как клей, субстанция, как будто тебе только что сделали снимок головного мозга и к голове присоединяли электроды, а твой отец не успел как следует тебя отмыть прежде, чем я открыла глаза.
Я не доверяю твоему отцу.
Когда ты начинаешь проявлять признаки ускоренного развития, я понимаю, что мои подозрения были небеспочвенными и что твой отец за моей спиной подвергает тебя какому-то новомодному лечению, что он воспользовался моим временным нездоровьем, чтобы затолкать в тебя еще несколько «исправлений», пока я окончательно не выздоровела.
Ты не умеешь говорить и, возможно, никогда не сможешь произнести ни слова, но однажды оказывается, что ты знаешь все буквы алфавита.
– Где буква О? – спрашивает твой отец, и ты вынимаешь пальчик изо рта и показываешь на букву О в тканевом букваре. – А где Б? Покажи букву Т, – просит он.
И ты ни разу не ошибаешься.
За этим следует еще одно потрясение. Через несколько недель после того, как ты научилась показывать буквы алфавита, ты начинаешь писать. Невероятно. Ты за всю жизнь не произнесла ничего, кроме «ко-ко» и «хс-с-с», но при этом уже пишешь буквы. Весь день ты ковыляешь по дому и пишешь на полу толстым куском мела. Гладкие доски на полу в гостиной – твоя любимая поверхность для письма. Ты пишешь вертикально, в столбик. Может показаться, что ты производишь цепочки бессмысленных символов, но я в этом не уверена. Прописную «А» ты пишешь вверх ногами, так что она похожа на египетский иероглиф, обозначающий голову коровы. Твой отец переписывает твои письмена к себе в блокнот. Чего я так боюсь? Почему эти удивительные скачки в развитии кажутся мне такими противоестественными, если я видела своими глазами и приняла как данность твои чудесные успехи в охоте, убийство добычи единственным, идеальным ударом клюва?
Я решаю, что неправильно так волноваться насчет твоего развития только из-за того, что ему радуется твой отец.
Я напоминаю себе, сколько раз я недооценивала тебя за несколько лет со дня твоего рождения.
Как говорит твой отец, «когда речь идет о нашей девочке, невозможно – это слово оскорбительное».
Я знаю, что сплю, но не могу проснуться. Я чувствую себя беспомощной, как будто не могу выбраться из-под половой доски. Псы-соседи по очереди подкладывают сверху камни, еще и еще, они придавливают мне грудь. Они будут подкладывать камни до тех пор, пока не убьют меня. В последний момент я все-таки с неимоверным усилием открываю глаза и вижу тебя. Ты сидишь на коленях у своего отца в противоположном конце комнаты с прямой спиной и несвойственным тебе спокойствием. У тебя на голове маленькая кепочка, ты неотрывно смотришь на меня. Обычно ты никогда не смотришь на меня так внимательно. И никогда не сидишь на коленях у отца. Ты вообще не сидишь. Сейчас ты напоминаешь мне куклу чревовещателя. Твое тело словно сделано из дерева. Это что, сон? Я сплю? Я стала жертвой сонного паралича? Меня страшно беспокоит то, как ты сидишь с прямой как струна спиной на коленях у отца. Я смотрю на тебя, а ты – на меня. Я словно гляжу в пустой ящик.
Я присаживаюсь на кровати.
– Ты что-то сотворил с нашим совенком, – говорю я.
– Не глупи. Я никогда не сделал бы нашей девочке больно.
Он что-то недоговаривает.
– Что ты сделал с Шуэттой? – спрашиваю я.
– Мы об этом с тобой говорили. Это процедура доктора Светила, – отвечает он.
– Процедура доктора Светила?
– Да. Маленькая процедура. Он наделил Шарлотту синтетическим интеллектом. Благодаря ему мозг приходит в порядок. Тебе это известно. Ты подписывала бумаги. Мы обсуждали это много дней, лет, мы сто лет это обсуждали. Нам повезло, что Шарлотту включили в группу испытуемых в этом году. Милая, мы об этом разговаривали. Доктор Светило беспокоился, что Шарлотта уже слишком взрослая, но МРТ дала надежду, что еще не поздно. Он говорит, чем младше ребенок, тем лучше результат. Посмотрим, что выйдет, да? Бла-бла-бла. В любом случае все уже сделано.
Я не кричу, не визжу. Я произвожу такой вот звук: «Ах, ах, ах».
– Не надо делать вид, что ты удивлена, – говорит муж. – Дальше нам придется поработать над ее внешним видом. Я уже связался с пластическим хирургом, который утверждает, что есть все шансы соорудить Шарлотте нормальный нос. Нужно будет только взять кусочек бедренной кости на переносицу.
Каждый раз, когда я делаю вдох, получается такой звук, как будто умирающий бык испускает дух.
Каждый раз, когда я делаю выдох, получается такой звук, как будто я уже мертва.
– Результаты этой терапии неоспоримы, – говорит твой отец. – Милая, успокойся, не пугай ее своими выкрутасами, мы же это обсуждали. Столько раз обсуждали. Я знаю, ты не всегда помнишь ежедневную рутину. Знаю, ты больше про общую картину. В нашей семье ты мечтатель. За это я тебя и люблю. Мы с тобой вместе, ты и я. Мы сделали это для нашей девочки. Наконец-то сделали.
– Я подписывала бумаги?
– Почему же ты не должна была их подписать? Мы же оба хотим лучшего для нашей девочки.
В глазах моего мужа надежда и любовь.
Твои же глаза словно сделаны из дешевого стекла. Череп наполовину обрит. За ухом проходит длинный электрошнур – и исчезает внутри черепа. Голова прикрыта металлической шапочкой, яркой и сияющей, как хромированная хлебница.
– Шуэтта? – шепчу я.
– Привет, мама, – отвечает она.
Я закрываю глаза. Потом открываю. Ничего не изменилось. Он что, сделал тебе лоботомию? Похоже на то. Я не вижу твою личность. Безучастно слушаю объяснения твоего отца: в твоем черепе просверлили две дырки – две малюсенькие, едва заметные дырочки, говорит он, – и через них великий доктор Светило просунул внутрь коробочку с синтетическим интеллектом, а потом прикрыл тебе голову симпатичной хромовой крышкой, чтобы иметь доступ внутрь, когда потребуется обновление.
– Все одобрено Управлением по контролю качества пищевых продуктов и медикаментов, – добавляет твой отец.
Я почти не слышу бла-бла твоего отца, потому что летучие мыши и бандикуты пронзительно кричат у дверей, кролики вопят на чердаке, тупайи неистово шуршат у себя в гнездах. Я слышу их завывания и дикие протесты. Мне холодно. Я вся изо льда. Пальцы посинели, потому что вся кровь прихлынула к сердцу.
– Ничего опасного, все прошло испытания, – говорит твой отец. – Это всего лишь устройство, моделирующее человеческую речь. Милая моя, прошу тебя. Мы родились со всеми необходимыми для жизни навыками. Только некоторые родились без них. Не стоит расстраиваться. Если бы мы не дали нашей девочке шанс на нормальную жизнь, кем бы мы были? Это же жестокое обращение с детьми. Все равно что лишать диабетика инсулина. Или не давать воды разгоряченному псу. Все уже случилось. Мы вылечили ее.
– Шуэтта? – говорю я. – Любимая моя.
– Никого нет дома, – произносишь ты.
– Господи, ты хоть слышишь? Она же разговаривает, – говорит твой отец.
– Вынь эту коробку у нее из головы, – говорю я. – Немедленно вынь.
– Как это на тебя похоже. Ты плевать хотела на чудеса, – отвечает он. – К концу года наша девочка будет разговаривать как нормальный ребенок.
Меня словно парализовало. Я ничего не соображаю.
Твой отец подносит тебя и усаживает ко мне на колени.
– Это она, наша сладкая девочка, – говорит он. – Прошу тебя, милая, мы же с тобой столько разговаривали. Я услышал твои доводы. Потом ты услышала мои. Мои доводы верны. Мы проходим этот путь вместе. Посмотри на нашу дочку, любимая. Послушай, как она говорит.
– Мама так меня поддерживает, – говоришь ты. – Такая мама, как ты, – это лучшее, что может случиться в жизни ребенка, о да, огромное спасибо моей мамочке.
– Вот видишь! – говорит твой отец. – Нужно заниматься с ней каждый день. Будем задавать вопросы вот по этому списку, пока она не поймет, что от нее требуется.
Он протягивает мне копию списка вопросов. Я отмахиваюсь от него.
– Вопрос первый, – говорит твой отец как ни в чем не бывало. – Как тебя зовут, малышка?
Он произносит каждое слово очень отчетливо.
– Я не девочка, – говоришь ты. – Я совенок из Америки.
– Ты девочка.
– Я совенок из Америки!
– Оставь ее в покое, – говорю я.
– Ты девочка, – говорит твой отец.
– Ты девочка, – отзываешься ты.
– Нет, – терпеливо продолжает твой отец. – Я мужчина, и я твой папа. А ты девочка. Тебя зовут Шарлотта. Вопрос первый: как тебя зовут, малышка?
Ты зажмуриваешься и издаешь такой знакомый вопль. Мое сердце взмывает ввысь.
– Слушай, Тайни, ты можешь ей помочь, я точно знаю, – говорит мне твой отец. – Ты ее мама. Почему бы тебе не успокоить ее и не посмотреть одним глазком на список вопросов? Ну же, не расстраивай ее. Не могу поверить, что ты не рада успехам. Понимаю, ты шокирована. Перед нами чудо, вот что это такое. Прошу тебя. Она проводит с тобой больше времени, чем со мной. Она привыкла к твоей речи. Научи меня.
Он снова пытается всучить мне чертов список вопросов.
– Просто попробуй, задай ей вопрос, – говорит твой отец. – Возьми список. Вопрос второй, например.
– Нет, – отвечаю я.
– Бери, бери, – настаивает он.
Я хватаю из его рук листок, мну его и швыряю на пол.
Он поднимает его и разглаживает.
– Вопрос второй. Что ты думаешь о своей маме? – произносит он.
– Мама так меня поддерживает, – говоришь ты. – Такая мама, как ты, – лучшее, что может случиться в жизни ребенка, о да, огромное спасибо моей мамочке.
Ты посасываешь коготок, как в тот день, когда появилась на свет.
– Умница! – говорит твой отец.
Когда ты начинаешь отвлекаться, он хлопает в ладоши.
– Шарлотта! Слушай! Я здесь, моя девочка! Слушай! Посмотри на меня! – говорит он. – Вопрос третий. Что ты думаешь о своем папе?
– Мой папа очень красивый. Он самый добрый, смелый, милый, он самый замечательный человек в моей жизни.
– Боже, – произносит он. – Думала ли ты когда-нибудь, что наступит этот день, моя дорогая? А теперь улыбнись нам, Шарлотта, раз-два-три! Мы здесь! Посмотри на нас! Шарлотта! Улыбнись!
– Улыбочку-Шарлыбочку! – кричишь ты.
– Улыбнись, Шарлотта! – повторяет твой отец. – Покажи мамочке, как ты счастлива!
– Пока! – говоришь ты.
– С тобой все хорошо, Шуэтта? – спрашиваю я.
Ты закрываешь глаза и издаешь неприличный звук губами.
– Господи, да ты уже все испортила, – говорит твой отец. – Задала вопрос, которого нет в списке. Посмотри, она сразу ушла в себя. Нужно придерживаться списка вопросов.
Он забирает тебя у меня с коленей.
– Спасибо, папа! – кричишь ты.
– Вот умница! – отвечает твой отец.
Ты выплевываешь погадку на его белоснежную крахмальную рубашку, а потом начинаешь изо всех сил тянуться ко мне, пока отец наконец не возвращает тебя ко мне на колени. Ты проверяешь все знакомые тебе мягкие места на моем теле и вдруг начинаешь плакать, пронзительно, по-собачьи. Никогда не слышала, чтобы ты так плакала. Господи боже, что они с тобой сделали? Как я могла такое допустить? Теперь что-то тикает у тебя в мозгу, стирает все совиные мысли и заменяет их на мысли собачьи.
Но я тебя им не отдам, Шуэтта. Сегодня вечером, когда твой отец уйдет спать, я задам тебе все самые важные вопросы, а потом мы вместе выйдем в ночь, постараемся избегать сетей и других препятствий, созданных человеком. И вот тогда-то ты вспомнишь, кто ты такая.
Когда твой отец засыпает, я тихонько захожу к тебе в комнату и бужу тебя. Я ощущаю слабость, но полна решимости. Сырое мясо поднимет нам настроение. Свежая кровь пробудит тебя от собачьего сна.
– Шуэтта, – шепчу я. – Просыпайся. Уже стемнело. Нам пора.
Ты потягиваешься и вздыхаешь.
– Ох, мамочка, – говоришь ты.
Поразительно слышать от тебя собачьи слова.
– Я не могу никуда пойти с тобой, глупышка, – говоришь ты.
– Почему же? Пойдем!
– Папа говорит, что мне нужно оставаться здесь.
– Твой папа спит.
– Я тоже сплю, – говоришь ты.
Ты закрываешь глаза и больше их не открываешь, а когда я пытаюсь взять тебя на руки, ты клюешь меня в кисть в качестве предупреждения. И на этом все заканчивается.
Следующей ночью я предпринимаю еще одну попытку.
– А сейчас, Шуэтта? Почему бы нам не сходить в темный лес сегодня, моя милая?
– Ой, мамочка. Я именно там, где мне нужно быть.
– Ты счастлива, малышка?
– Ты же видишь, я очень-очень счастлива, – говоришь ты.
– Тогда пойдем погуляем, – отвечаю я.
– Мама так меня поддерживает, – говоришь ты. – Такая мама, как ты, – лучшее, что может случиться в жизни ребенка, о да, огромное спасибо моей мамочке.
Я протягиваю к тебе забинтованную руку. Ты не бросаешься в атаку. Я пытаюсь взять тебя на руки, и ты не сопротивляешься. Сидишь тихо, пока я обнимаю тебя и плачу. Как сильно я скучала.
– Ты готова? Идем. Темно. Папа спит.
– Нет. Ты плохая. Ты плохо на меня влияешь.
– Пожалуйста. Твой папа спит. Он тебя не хватится.
– Сама ты не хватишься.
– Ты меня пугаешь, Шуэтта.
– Огромное спасибо моей мамочке.
– Я люблю тебя, Шуэтта.
– Нападу, полосну, – говоришь ты. – Чик-чирик. Мама так меня поддерживает. Папа очень красивый. А когда уже можно распороть тебе горло?
Когда я в третий раз бужу тебя ночью и снова приглашаю выйти со мной на ночную прогулку, ты спрашиваешь: «Куда?» И хотя меня все так же поражает то, что с твоих хитиновых губ слетают собачьи слова, я чувствую слабый укол надежды.
– Пойдем, увидишь. Сможешь пойти, куда захочешь, и вернуться обратно, когда пожелаешь.
– А что скажет папа?
– Он не узнает.
Ты обдумываешь мой ответ.
– Ладно, – говоришь ты.
Мы выскальзываем из дома и направляемся в твое любимое некогда местечко для охоты, сразу за линией берез, где новостройки еще не успели поглотить дикий лес. Сегодня, милая моя, я уберегаю тебя от смертельно опасной сети.
Ты не слезаешь с моих рук. Ты беспомощна, как новорожденная.
Ты не помнишь, как хватать и умерщвлять, как беззвучно поджидать в засаде добычу.
– У-ля-ля! – говоришь ты. – Все в порядке! Ой, вот мячик! А это чашка! А там кукла! Да! Пора прибраться! Везде прибраться! У-ля-ля, не уроните ложки! Ты и мухи не обидишь! Никогда не обидишь! Ты хорошая! Ты в порядке!
Ты смотришь на меня, и в твоих глазах читается ужас.
Женщины всего мира, вам знакомо это чувство, когда вы смотрите на своего смертельно напуганного ребенка и не можете ему помочь?
Знакомо это чувство, самое страшное на свете?
Среди вас есть мамы?
От совы в тебе не осталось и следа. Доктор Светило победил. Твой отец победил. Ты полностью копируешь идеального пса. Прежние радости больше тебе не интересны. Ты больше не наслаждаешься сырой пищей, предпочитаешь пюре. Умеешь пользоваться ложкой и не роняешь ее на пол. Научилась правилам поведения за столом. Ты тихая, кроткая, ты больше ни на кого не бросаешься. Когда звонит твоя бабушка, твой отец подносит телефонную трубку к твоему лицу, и ты вступаешь в разговор. «Где ты, бабуля?» – спрашиваешь ты тонким собачьим голоском, и я слышу, как она отвечает баритоном заядлой курильщицы: «Ну как же, сладкая зайка, я же в своем уютном домике! А когда ты приедешь к бабушке в гости?» И ты отвечаешь: «О, как я буду счастлива побыть в гостях у моей бабушки!» Я чувствую, как ты день за днем ускользаешь от меня. Ночами я не могу разбудить тебя. Ты бормочешь что-то во сне и переворачиваешься на другой бок.
Я стараюсь по крайней мере поддерживать прежний дневной распорядок дня. Вожу тебя в наш любимый парк через дорогу, чтобы ты полазила по площадке, которую любишь с самого раннего детства. Но когда мы приходим на площадку, вместо визга, крика и подвижных игр, вместо игривых выпадов с острым коготком в сторону других детей ты произносишь взвешенные собачьи слова: «Мне скучно, мамочка. Здесь нет ничего интересного. Почему мы все время делаем одно и то же? Почему ты не даешь мне делать то, что я люблю?»
– Я как раз даю тебе делать то, что ты любишь, – говорю я. – Ты ошибаешься. На самом деле ты очень любишь приходить в этот парк. Любишь забираться туда, куда не могут залезть другие дети. Любишь посматривать с самой верхней планки и радостно ухать, пока я жду тебя внизу.
– Все это мне не нравится. Это ты любишь так проводить время, мамочка.
– И ты тоже, Шуэтта. И всегда любила.
– Я люблю тебя, мама, – говоришь ты. – Это тебя я люблю. Моя мама так меня поддерживает. Мой папа очень красивый. Сегодня замечательная погода.
Я подумываю о том, чтобы снова взять тебя с собой в церковь. Так это убого – обращаться к религии в самые темные моменты бытия, но так уж выходит. Я пересматриваю свое решение больше никогда туда не возвращаться. Я даже начинаю воображать, как церковная община научит тебя почитать мать твою. А то что-то ты совсем забыла, как это, дорогуша.
– В воскресенье я пойду в церковь, и ты пойдешь со мной, – говорю я.
– Я не хочу туда идти. Ненавижу церковь и тебя ненавижу, – отвечаешь ты.
Это так напоминает поведение нормального ребенка-пса, что твой отец поднимает восторженный взгляд.
– Эй, малышка, давай-ка не пререкайся, – говорит он. – Дети должны слушаться родителей.
В воскресенье мы отправляемся в церковь. На самом деле я туда не хочу. Хочется в кои-то веки выиграть в споре. Утром твой отец с радостью соглашается подвезти нас, потому что ты постоянно повторяешь: «Я люблю тебя, папа». Он весь светится отцовским счастьем. Я же по дороге размышляю о назначении своей жизни. Думаю о том, что каждое наше слово и каждая мысль с самого рождения внушаются нам каким-то особым устройством, моделирующим человеческую речь, с которым мы все рождаемся. Что, если всеобщая уверенность в том, что мы думаем оригинальные мысли, – это не более чем счастливое заблуждение? Я размышляю, не запрограммированы ли мы с рождения на определенное поведение и на определенные слова. Может быть, твой отец прав и синтетический интеллект – это именно то, что тебе нужно для жизни. Ты сидишь у меня на коленях и бесперебойно болтаешь: «Вот корова. Я люблю бананы! Дам-дам-брр». Ты не любишь бананы. Бананы тебе отвратительны. Что, если вся жизнь – это сплошное отдаление от собственного «я»? Что, если школа и сигналы общества выковывают новых, более удобных нас? Могу ли я доверять мысли, которая сейчас пришла мне в голову? Моя ли это мысль? Я начинаю учащенно дышать. Пытаюсь успокоиться, напевая вторую часть «Немецкого реквиема» Брамса, ту, в которой хор провозглашает: «Denn alles Fleisch, es ist wie Gras» [5]. Мое дыхание замедляется и становится глубже по мере того, как музыка волнами заплывает ко мне в сердце, и я восстанавливаю равновесие.
Твой отец останавливается у обочины, ждет, пока мы выйдем, и уезжает.
Возможно, прихожанки вспомнят, как ты пыталась выклевать глаз женщине в синем костюме в прошлое посещение, и забросают нас камнями. А может быть, я неправильно восприняла случившееся в тот день. Возможно, после долгих молитв и размышлений та женщина в синем костюме решила даровать тебе прощение, как учил ее Иисус Христос. Возможно, она все это время ждала нашего возвращения, чтобы лично сказать нам, что она простила наши прегрешения.
Той женщины в синем костюме нигде не видно. Я расстроена, что зря потратила на нее столько размышлений.
К нам навстречу выходит безымянный зазывала.
– Добро пожаловать, добро пожаловать, – говорит он.
– Я люблю папочку, – говоришь ты. – Мой папа очень красивый.
– Какая у вас славная девчушка, – отзывается зазывала. – Любит своего папу.
Через высокие дубовые двери он проводит нас в церковь и усаживает в первом ряду. Ты по-прежнему самый необычный ребенок из всех присутствующих, идешь с огромным отрывом, а окошко за алтарем все так же украшено стандартным современным изображением воскресшего Христа с голубкой в руке. Гигантская купель перед алтарем тоже ничуть не изменилась – в ней свободно может поместиться взрослый человек. В такой купели можно утонуть. Люди заполняют помещение церкви. Играет орган. Вступает хор. Из секретной дверцы появляется тот же самый пастор. Бла-бла. За каждой репликой пастора следует ответ. Кто-то плачет, кто-то скрежещет зубами. «Примите, ешьте, это Тело Мое», – говорит пастор, и сердце начинает стучать учащенно в моей груди, стоит мне ощутить в тебе напряжение от этих грубых, но уже знакомых слов. Ты выдаешь свою истинную суть, совенок. Несмотря на дерьмовое устройство, засунутое тебе в голову с согласия отца, хищные инстинкты никуда не делись.
Наступает момент поднести тебя к алтарю для благословения.
Пастор производит миропомазание.
Вдруг он замирает.
Что-то не так.
Пастор наклоняется к тебе и заглядывает прямо в глаза.
– Ребенок не в себе, – поучающим тоном провозглашает пастор. – Нечто препятствует проявлению ее духа. Некое зло.
Он поворачивается к своей пастве и громким голосом произносит:
– Помолимся, братья и сестры, за вскрытие правды! Помолимся за то, чтобы дух этого ребенка вернулся в тело ее! Ибо ею завладел дьявол!
Ты сидишь у него на руках. Ты смотришь на него в изумлении.
– Есть в этом ребенке нечто чуждое, нечто холодное! Я чувствую это в душе его! – кричит пастор.
– Оно в голове, – говорю я.
– Изыди, дьявол, изыди! – произносит пастор.
– Изыди, дьявол! – кричат верующие.
Я чувствую, как из меня тонкими зелеными побегами прорастает надежда, и я выкрикиваю вместе со всеми: «Изыди, дьявол, изыди!» Вдруг без предупреждения пастор погружает тебя в воды купели (неужели без этого и правда не обойтись?). Он несколько секунд удерживает тебя под водой, а потом еще несколько секунд. Я пытаюсь спасти тебя от утопления, но пастор отодвигает меня свободной рукой. Честно говоря, ты не очень-то борешься. По всей видимости, ты даже счастлива. Я гоню прочь все сомнения. Я молюсь и кричу с остальными прихожанами, потому что так же, как они, желаю изгнать из тебя дьявола. Я хочу, чтобы ты снова стала ребенком, который нуждается во мне. Хочу верить.
Пастор вынимает тебя из купели.
Несколько секунд я смотрю на тебя и узнаю. На эти несколько секунд ты почти полностью становишься собой. Я вижу по глазам, совенок. Какое чудо. Передо мной ты. Ты снова стала собой. Ты моя судьба, моя насущная потребность. Ты мое пристанище, когда я ощущаю себя потерянной, и если я потеряю тебя, то погибну. Фантастичны твои взлеты и падения, и я счастлива, что имею возможность их наблюдать.
Твой взгляд мертвеет.
Ты начинаешь плакать по-новому, по-собачьи.
Я снова тебя теряю.
– Ну же, ну, – говорит пастор. – Я слышу тебя, малышка.
Он гладит тебя по спине, пока ты не отрыгиваешь прямо ему на плечо.
– Помолимся, – говорит пастор, и служба продолжается.
Я так расстроена.
Когда твой отец приезжает за нами, а ты вся мокрая и пахнешь рвотой, он говорит: «Господь всемогущий, что эти говнюки с ней сотворили?» Он берет тебя на руки, и ты не сопротивляешься.
– Я люблю тебя, Шарлотта, – шепчет он в твое маленькое лохматое ушко. – Теперь ты в безопасности, моя милая. Теперь я о тебе позабочусь.
Как тебе хорошо известно, совенок, с тех пор как ты родилась, твой отец ни разу не брал нас с собой на Ежегодное Летнее Барбекю, а также на Застолье по случаю Дня благодарения, несмотря на то, что я каждый год умоляла его принять тебя в семью, стоять за тебя горой, любить тебя как свою родную дочь и возить на эти семейные сходки. Меня безмерно раздражало, что твой отец каждый год настаивал на том, что поедет один, оставляя нас дома как изгоев, как будто ты не прекрасное дитя, а какая-то досадная ошибка, существо с поломкой.
Но теперь, когда у тебя есть синтетический интеллект, его отношение к тебе кардинально изменилось. Теперь ему кажется, что ты готова стать членом его семьи. Он всем хочет тебя показать и похвастаться. Теперь, когда ты научилась произносить несколько собачьих слов, твой отец может закрыть глаза на твою вопиющую совиную природу. Теперь, когда ты говоришь: «Я люблю тебя, папочка!» – в нем зарождается надежда, что твои бабушка с дедушкой, а также тети и дяди примут тебя, что твои двоюродные братья возьмут тебя с собой играть. И ничего, что ты никогда не вырастешь и навсегда останешься не крупнее пакета для покупок. Ничего, что ты ковыляешь и ползаешь. Ничего, что ты по-прежнему время от времени пытаешься выклевать глаз своему отцу. Для него это сущие пустяки, ведь теперь ты можешь сказать ему: «Я люблю тебя, папа!»
Я чувствую внутри себя сопротивление.
Слышу свой собственный голос, который говорит:
– Нет, ты не возьмешь ее с собой. Я тебе не позволю.
– Да ладно! Ты серьезно? – отвечает твой отец. – Ты каждый год просила меня взять ее с собой, а теперь хочешь оставить ее дома?
– Все так. С чего это ты захотел отвезти ее туда сейчас, а раньше считал недостаточно хорошей, чтобы представить семье?
– Да что с тобой такое? – говорит твой отец. – Я правда не понимаю, какого черта с тобой творится? Ты с ума, что ли, сошла? Я хочу взять ее с собой, потому что боюсь теперь оставлять с тобой наедине! Ты что, не понимаешь? Что ты ей говоришь! Что с ней делаешь! Поверить невозможно! Мне кажется, ты за месяц ни одной тарелки не помыла! А ванную, по моим подсчетам, ты уже целый год не моешь! В холодильнике тухнет мясо! В ванной воняет дохлыми крысами!
– Замолчи, – говорю я.
– Дохлыми крысами! – кричит он. – Мне до лампочки. Мне уже вообще все равно. Оставайся дома, раз тебе так хочется. А ее я забираю с собой. Может быть, хоть уберешься, пока нас нет. Или примешь душ ради разнообразия. А я отвезу Шарлотту на праздник.
– Тебе этого хочется, так ведь? – говорю я.
– Все, я устал от этого спора, – говорит твой отец. – Ты слетела с катушек. Я везу дочь к своим родителям. Можешь ехать с нами. Или остаться дома. Дело твое.
Вот и свершилось. Наша маленькая семья прямо сейчас едет на Ежегодное Летнее Барбекю. Ты наконец познакомишься со своими двоюродными братьями, тетями и дядями – и они сами сделают выводы. Мы подъезжаем по полукруглой подъездной дорожке к просторному старому дому, в котором твой отец провел детство. Твои кузены плещутся в бассейне в этот летний денек в Калифорнийской долине. Дяди ожидают приезда твоего отца, чтобы, как водится, начать свою полную озлобления партию в волейбол. Свекр и свекровь стоят на крыльце, как высокопоставленные пришельцы. Спасенные свекровью дикие птицы сгрудились на подъездной дорожке. Раньше стая была не такой многочисленной: все время, что мы не виделись, свекровь методично брала под крыло бесхвостых павлинов, диких индюшек с таким количеством картечи в теле, что тяжело ходить. Птицы расступаются, пропуская нашу машину, потом вновь соединяются позади нее и идут за нами стройными рядами. Мы процессия печальных калек. По дороге ты выбралась из новенького, совершенно бесполезного адаптированного кресла и теперь спишь у меня на коленях. Подгузник протекает. Твой отец глушит мотор. Я выхожу из машины, по-прежнему держа тебя на руках. Птицы, которых приютила у себя свекровь, обступают меня и начинают молитвенно клевать мои голые ступни. Свекровь обращается к нам с крыльца снисходительно и учтиво, но при этом вся трясется от распирающих ее чувств. Ее улыбка – демонстрация оскала с целью примирения. Ее муж тоже улыбается, но в его случае улыбка выходит немного рассеянной, и виной тому семантическая деменция. Я воспринимаю улыбку старика-свекра как просьбу о прощении за тот случай в роддоме, когда ты только родилась, а он пытался вырвать тебя у меня из рук. Твой отец легко взбегает на деревянное крыльцо и с громким чмоканьем целует обоих родителей в щеки. Свекровь начинает разговор со своим сыном с рассказа об одном онлайн-исследовании, которым она увлечена в последнее время. Оно касается врожденных патологий. Вскоре она переключается на тему метаболических аномалий и нарушений работы мозга, вызванных сельскохозяйственными пестицидами в питьевой воде, а ведь я еще не успела взойти на первую ступеньку ее крыльца. Выныривая из бессодержательных зарослей ее аргументов, я слышу вкрадчивое рычание и враждебный шепот. Затем я понимаю, что слышу музыку в записи, доносящуюся из дома. Это «Весна священная» Стравинского, но не каноничное симфоническое исполнение, а в четыре руки на фортепиано. Стравинский и Дебюсси любили играть эту версию «Весны священной» на частных приемах, и самые громкие моменты исполняли с таким упоением, что нередко у фортепиано рвались струны. Когда-то я отправила эту пластинку родителям мужа в качестве жеста доброй воли. Скорее всего, сегодня они впервые ее включили, чтобы проявить свое гостеприимство. Несмотря на эту искупительную жертву, я все еще не простила их за возмутительную демонстрацию власти в роддоме в день твоего рождения. Я недостаточно трезво мыслю, чтобы хоть в малейшей степени заботиться о манерах. Я преодолела одиннадцать миль в машине с гадящим совенком на коленях, поэтому мы обе, и я, и моя дочка, выпачканы с головы до ног. Нам нужно привести себя в порядок. У нас задеревенели конечности. Дикие птицы, спасенные свекровью, причитают на лужайке, пересказывая историю своей чахлой жизни. В последнее время я совсем не чувствую, чтобы моя девочка чем-то пахла, но сейчас я достаточно собранна, чтобы заметить мелкие сигналы разочарования моих свекров в Шуэтте и ее подлинной сути. Вероятно, они чувствуют нечто вроде синдрома покупательского раскаяния, что в этом году пригласили нас на Ежегодное Летнее Барбекю. Ни один другой член семьи не вышел из укрытия, чтобы поприветствовать совенка, свою новую родственницу. Твой отец несколько недель подряд обучал тебя фразам «Я люблю тебя, бабушка» и «Я люблю тебя, дедушка». Дохлый номер. Когда мы с тобой проходим мимо них, ты не произносишь ни слова в их адрес. В грош их не ставишь. Я прохожу в дом, не останавливаясь. Я тут не бывала несколько лет, но, к моему изумлению, все в этом доме осталось неизменным. Так бывает, когда дом принадлежит людям старческого возраста. Твои тети сидят кружком в гостиной, пьют алкоголь и вяжут, как обычно, перед тем, как отправиться на кухню резать салаты. Заметив нас, все умолкают. Она, разумеется, тоже здесь. Снова увидеть ее – это как найти в кухонном шкафчике старую чашку, которая напоминает мне о далеком прошлом, когда я еще пила чай. Она смотрит на тебя в ужасе и прижимает к себе своего скучного ребенка.
Вечером, после того как мясо зажарили и съели, когда почти все члены семьи заняты тем, что дремлют и переваривают ужин, наступает момент, когда кто-то из родственников твоего отца все-таки решает проявить к тебе доброе отношение. Этим родственником оказывается твой дедушка с прогрессирующей деменцией, который в последнее время все больше сидит и рассматривает собственные тапочки. Он спросил меня, можно ли ему подержать тебя на руках, Шуэтта. Несмотря на то что иногда его состояние вызывает тревогу, сейчас он производит впечатление вменяемого человека. Свою просьбу он произносит спокойным и грустным голосом, как будто вспоминает все оскорбления, которым подвергался дома в последние годы, и как будто из-за них отождествляет себя с тобой. И хотя я не шибко доверяю его навыкам держания ребенка на руках в этой фазе жизни, никто другой ко мне с подобной просьбой не обращался. Меня переполняет благодарность, и я позволяю ему взять тебя, невзирая на собственные опасения. Да, я делаю это. Мне жаль старика. Его жена предпочитает отворачиваться и не смотреть, когда пища выпадает у него изо рта и повисает на слюнявчике, не то что помогать. Он сам такими темпами скоро превратится в совенка. Но вот мой свекр берет тебя на руки, как настоящий профессионал. Он вырастил шестерых мальчишек, и память тела о том, как он держал всех их на руках столько лет назад, помогает ему держать тебя. «Утю-тю, утю-тю», – говорит он и радуется, когда ты за ним повторяешь. Он ласково гладит тебя по спине и умудряется донести до меня свою мысль поверх твоего нескончаемого собачьего бормотания: «Слишком ты за все переживаешь, мамочка. С твоей дочкой все хорошо. Твоя дочка родилась на свет такой, какой и должна». Мы стоим рядом со спокойной гладью бассейна, у которого происходило столько счастливых семейных встреч. У старика буквально слезы в глазах стоят, потому что, несмотря на сократившуюся кратковременную память, он по-прежнему помнит старые добрые времена, когда его сыновья были подростками и плескались в этом самом бассейне. Это прекрасное место. День клонится к вечеру. Дети-псы давно вышли из бассейна и теперь в доме смотрят мультики. Вода в бассейне успокоилась впервые за целый день. Нас окружает просторный зеленый орошаемый газон, дождеватели в приятном ритме разбрызгивают воду. Птицы вяло чистят клювами перья возле подъездной дорожки и время от времени кричат. Их крики наполняют неподвижный воздух печальным очарованием. Вокруг нас летают скворцы, проворные силуэты кружатся в вечернем небе. Все обиды на старика, которые я таила в душе, тают без следа, когда я вижу, как он гладит тебя по спине. Никто из родственников ни разу не сказал мне того, что только что произнес мой свекр. Что мы должны любить тебя, Шуэтта, ровно такой, какая ты есть.
– С твоей девочкой все в порядке, – уверяет он.
– Спасибо, папа, – говорю я.
Что за зыбкое чудо – неожиданно обнаружить такого союзника.
Именно в этот момент мой свекр берет и бросает тебя в бассейн, на самую глубину.
Ты летишь на дно, вниз головой, как гагара. Вот ты и попалась. В выражении «камнем идти ко дну» ты тот самый камень. Свекр смотрит в воду, ждет, что ты вот-вот справишься, выплывешь, как когда-то случилось с его шестью мальчиками, поголовно ставшими великолепными пловцами после того, как он вот так же бросил их в воду. В те времена все отцы так поступали со своими сыновьями. Сначала я стою рядом с ним в оцепенении, как скала, не понимая, что происходит. Я вспоминаю наш поход в Центр терапевтического плавания когда-то давно и поступаю так же, как поступил тогда тренер: прыгаю следом за тобой. Оказавшись на глубине, на которую ты успела опуститься, я хватаю тебя за лапку. Я ничего не вижу. В глазах темно. Через секунду мы выныриваем на поверхность, и я не понимаю, как это нам удалось.
Я слышу, как мой свекр кричит с бортика: «Я всех своих парней научил плавать именно таким образом, и твоя девчонка ничем не хуже, скоро она станет сильной пловчихой, если только ты не будешь так ее баловать, мамочка!» – и, пошатываясь, уходит прочь.
Мы остаемся одни в глубокой части бассейна. Еще чуть-чуть – и утонем. Я не сняла обувь, прежде чем прыгнуть за тобой, и теперь ботинки тянут нас обеих ко дну. Юбка саваном обернулась вокруг ног. Я плохо плаваю. Хватаю ртом воду и отплевываюсь.
И все же каким-то образом мне удается вытащить тебя в мелкую часть бассейна.
Я ощущаю под ногами цементное дно.
Вытаскиваю тебя на сушу.
Мы лежим на площадке перед бассейном, как два полумертвых существа после потопа.
Ты верещишь и задыхаешься. Это означает, что ты еще дышишь, и тогда я тоже начинаю кричать, параллельно пытаясь осознать произошедшее. Наверное, в какой-то момент я прикусила язык, потому что сейчас я ощущаю привкус крови во рту. Кровь течет изо рта. Наши крики порождают собачий вой. Вся семья выбегает к бассейну: все очень напуганы, что что-то дурное могло случиться с кем-то из их драгоценных деток.
Ой. Это всего лишь совенок и ее безумная мамаша. Они замирают на расстоянии. Они боятся нас обеих. Им страшно смотреть на кровь, что льется, пульсируя, у меня изо рта, на то, как ты методично поклевываешь меня, целясь в глаза и выискивая другие мягкие ткани.
В этот самый момент я понимаю, что ты вернулась, Шуэтта. Твой дед бросил тебя в бассейн, ты погрузилась на дно, потом я вытащила тебя из воды, и вот ты рядом со мной, моя прежняя Шуэтта. Вот и ты, мой дорогой совенок, ты накинулась на мои руки и лицо. Ты такая, какой была раньше: вопишь, гадишь, разговариваешь по-совиному. Наверное, из-за путешествия на дно бассейна твой синтетический интеллект закоротило. В памяти возникает воспоминание, как ты на короткое время снова стала собой тогда, сразу после неожиданного погружения в купель на воскресной службе. Тогда я посчитала это чудом Господним. Теперь я понимаю, что все случилось благодаря святой воде, и быть святой ей было вовсе не обязательно. Хватило бы обычной воды. Все держатся от нас на расстоянии. Я с трудом поднимаюсь, держа тебя в руках. Ты внимательно смотришь на всех нас, совенок. С нашей одежды литрами стекает вода. Никто не подходит. Не в этот ли момент я окончательно перестаю заботиться о том, что подумает о нас твой отец и его семья? Не в этот ли момент я готова бросить все попытки заставить этих псов полюбить тебя так же, как люблю тебя я? Твой отец широкими шагами пересекает лужайку и направляется к нам, в его глазах отвращение, но я бегу прочь от него и его благочестия. Я убегаю с тобой на руках, прямо в хлюпающей обуви, к стае птиц-инвалидов, которые заняты поеданием червяков и зернышек возле дождевателя.
Там мы присаживаемся на корточки посреди грязной гальки.
Мы нашли пристанище среди таких, как мы, среди птиц.
Догнав нас, твой отец тут же присаживается на корточки рядом.
– Почему ты всегда устраиваешь какое-нибудь идиотское представление? – шипит он. – Почему вечно выставляешь себя на посмешище?
Он пытается загородить нас от взглядов его родственников своей широкой спиной, но они распределяются по лужайке, ищут более выгодные точки обзора. Подростки вынимают смартфоны. Они снимают на видео эту дикую сцену, чтобы позже выложить ее в сеть и удивить друзей. Нам с тобой место среди этих потрепанных птиц, совенок. Стоило нам обосноваться здесь, в гуще птичьей стаи, как ты перестала кричать. Ты окончательно успокоилась.
Ты такая красивая и смелая, девочка моя.
– Ебаный ад, – произносит твой отец. – Что за ебаный ад. Настоящий ебаный ад. Отдай мне Шарлотту. Отдай сюда.
Он делает попытку отнять тебя. Ты царапаешь его до крови, моя умница, а потом мочишься ему на брюки. Тогда в твоем отце вскипают псовые инстинкты – и он бьет тебя наотмашь. Я хватаю пригоршню гальки и земли и швыряю ему в лицо, после чего снова беру тебя на руки, защищаю тебя. Я качаюсь вперед-назад и шепчу утешительные слова. «Господь всемогущий», – произносит твой отец. Он щурится, потому что в глазах его грязь и сор. Птицы, спасенные его матерью, молчаливо наблюдают эту сцену, внимательно высматривая новые признаки враждебности со стороны твоего отца. Его родственники распределились по лужайке. Кто-то подходит ближе, другие закрывают глаза своим детям-псам, чтобы те не смотрели. Все стараются запомнить происходящее в подробностях, чтобы позже пересказывать эту историю своим друзьям. Наконец самый старший брат, подолог и действующий патриарх, семенящей походкой выходит откуда-то из дальнего угла сада и начинает примирительно махать руками и тихо говорить: «Эй-эй-эй-эй, ну что же вы, эй-эй». Наверное, в его представлении именно так люди успокаивают друг друга.
Ты хнычешь у меня на руках.
Я целую тебя в клювик.
– Дедушка Шуэтты пытался утопить ее в бассейне, – произношу я.
– Хватит выдумывать, – отвечает твой отец. – Я все видел. Ты сумасшедшая. Ты представляешь опасность для себя и окружающих. Ты опасна для собственного ребенка. Боже, как долго я старался.
Диким птицам не нравится его тон. Они хлопают крыльями, пронзительно гогочут, визжат.
– А ну отдай мне нашу дочь, Тайни. Отдай. Не надо никому причинять вред.
Он пытается отнять тебя.
В моей голове звучит блистательная, знаменитая тема Бернарда Херрмана.
Ты бросаешься в атаку.