Твой отец возвращается с Застолья по случаю Дня благодарения, исполненный внезапных, несвойственных ему надежд, потому что во время обеда успел по душам поговорить о твоем состоянии со старшим из своих братьев, подологом. Как исполняющий обязанности патриарха семьи, этот врачеватель стоп в последнее время повадился давать братьям и их женам медицинские советы, которые нередко выходят далеко за пределы его специальности. С опорой на мнение подолога твой отец построил в своем воображении новую картину будущего. Будущего, в котором тебя лечат посредством медицинского знания.

– Я считаю, при определенных условиях у нас есть надежда, что она придет в форму, – говорит мне муж. – Как тебе кажется, придет ли она в форму, если мы применим правильные параметры?

Одним сильным и быстрым движением он подхватывает тебя с пола и несколько раз подбрасывает к потолку, как обычно делают папы, и тут же сажает обратно на пол.

Позже я буду вспоминать этот момент, единственный раз в жизни, когда твоего отца переполняла такая бурная радость по поводу твоего будущего, что он подхватил тебя с пола и несколько раз подкинул в воздух. Мне покажется, именно в этот момент в нашей семье начались проблемы. Именно в ту секунду, как твой отец подхватил тебя с пола и подбросил к потолку в порыве радости, надежды и любви. С того самого вечера твой отец ни на секунду не откажется от идеи «починить» тебя. Он начнет учить акронимы. Будет словно случайно раскладывать по дому медицинские журналы со статьями вроде «Транскраниальная стимуляция для детей с болезнью Bubo Bubo», или «Применение хирургии темпоральной доли в детских птичьих расстройствах», или «Потенциал искусственного интеллекта в лечении совиного синдрома».

Кто-то может сказать, что ты встала между нами, моя малышка, но в том, что мы ссоримся, нет твоей вины.

Ты катализатор, а не причина.

Я говорю ему: «А что, если Шуэтту не обязательно лечить? Что, если она ровно такая, какой должна быть?»

Твой отец стоит как громом пораженный.

– Почему ты не допускаешь даже надежды на лучшее для нашей девочки? – говорит он. – Однажды она вырастет слишком большой, ты уже не сможешь ее носить, понимаешь? Она дикая. Она жестокая. У нее нет носа. Люди ее боятся. Никто больше не приходит к нам в гости. Она может пережить нас обоих, и что тогда?

– Я люблю ее такой, какая она есть, – говорю я.

– Ради всего святого. Никогда не смогу понять твоей уверенности в том, что ей ничем нельзя помочь, – отвечает мой муж. – Ты только послушай себя.

Первое, что делает твой отец со своей новообретенной надеждой, – это напрашивается с нами на следующий профилактический осмотр к педиатру, потому что хочет поговорить с твоим врачом. Мне хотелось бы, чтобы твой отец оставил все вопросы родительства мне. Ему ни на что не хватает терпения. Тебя бесят лямки автомобильного кресла, потому что они ограничивают свободу твоих действий, и всю дорогу до поликлиники ты орешь благим матом, а твой отец не привык к такому и прикладывает все усилия, чтобы тебя успокоить, и, когда мы приезжаем, вы оба охрипли от крика, измучены и дрожите, с вас ручьем течет пот. Мне всегда нравился наш участковый педиатр, этот старичок с алкогольной зависимостью. Очки толщиной с палец. И вот доктор Наливайко приглашает нас на осмотр, и его румяное лицо приветствует меня, а ты сразу успокаиваешься. Доктор Наливайко с самого начала принимает как данность все твои необычные особенности. Его нисколько не беспокоит то, что ты не вписываешься в нормы роста и веса. Он исключительно благосклонно относится к тому, что ты всегда будешь лучшим в мире маленьким совенком. Он терпеливо выслушивает мои вопросы. В последнее время у тебя появилась привычка напрягаться всем телом и выгибать спинку, и тогда твоя голова с силой откидывается назад, как стенобитный таран, и залетает прямо мне в грудь – что вы можете посоветовать, доктор?

Доктор Наливайко кивает и ворчит.

– В этом нет ничего необычного, – говорит он. – Такие вещи время от времени случаются. Ваша дочь совершенно здорова и полна сил.

Ты вопишь и пинаешь его в челюсть, но он вовсе не против. Он понимает, что такое поведение не исключено. Он научился самоанестезии в самых болезненных ситуациях, в которых оказывается в силу врачебной профессии. Он внимательно тебя осматривает, а потом гладит по голове в знак того, что осмотр окончен.

– Вы счастливая женщина, – говорит доктор Наливайко. – Ни о чем не беспокойтесь, мамочка. Вам даровано чудо и счастье. Настоящее счастье. У большинства мам дети, которые вырастут и будут ненавидеть их и смеяться над ними, которые покинут отчий дом как можно раньше и от которых не будет ни слуху ни духу, разве что попросят выплатить за них залог. Но совята никогда не вырастают, никогда не покидают дом, они не способны ничему научиться и всегда будут нуждаться в мамочке, вне зависимости от возраста.

Я нежно чту такие житейские мудрости. Я впускаю их прямо в сердце.

– А как же ее полые кости? – вклинивается твой отец. – Как же ее желтые глаза? Вам вообще знакомо понятие «совиный синдром», доктор? Почему она не сгибается в пояснице? Почему до сих пор весит не больше двух кило? Вы вообще врач? Где ваша лицензия?

– Не беспокойтесь, – говорит доктор Наливайко. – Ваш ребенок такой, какой он есть.

У доктора Наливайко редкий талант убаюкивать тебя, Шуэтта, а теперь он и сам тихонько дремлет, пока ты, утомленная истериками, прикорнула у него на коленях.

– Эй? Здесь есть кто-нибудь? – спрашивает твой отец.

– Меня так просто не обманешь, нет-нет, – бормочет доктор Наливайко и просыпается.

Так заканчивается твой профилактический осмотр у педиатра.

– Шарлатан, – говорит твой отец по дороге домой. – Поверить не могу, что у этого шарлатана есть лицензия. Этому шарлатану, наверное, не меньше трехсот лет. Нашей Шарлотте нужны квалифицированные врачи. Ей нужны специалисты. Нам необходимо побороть эту хворь. Я думал, ты этим уже занимаешься. Интересно, что ты вообще с ней делаешь целыми днями? Мне явно нужно больше участвовать в ежедневной рутине. Существуют лекарства. Я много всего прочитал. Самое важное – вмешательство на ранней стадии. Мы должны бороться ради нашей девочки.

Он распалился, сам не свой. Неделю назад ты была для него безнадежным случаем, совершенно его не интересующим, и он делал все возможное, чтобы избегать упоминаний о тебе, потому что ему было невыносимо чувство собственного бессилия и невозможности тебя изменить.

Но теперь у твоего отца появилась надежда.

Он стал борцом за тебя в сияющих доспехах.

Прощайте, доктор Наливайко.

Когда отец закончил допрашивать твоего педиатра, а потом и вовсе отказался от его услуг, его следующим шагом было принести домой маленького терапевтического щенка, потому что он прочел в одном журнале, что терапевтическая собака научит тебя поведению, более похожему на поведение ребенка-пса.

Собака, которую он приносит домой, – это симпатичный гипоаллергенный пес смешанной породы, в котором сочетаются лучшие качества семейства псовых.

– Шарлотта полюбит этого щенка, и щенок обязательно полюбит ее, – восторженно сообщает он. – Но эта собака – не просто домашний питомец, милая. Она будет обучать нашу девочку жизненным навыкам.

Это была не лучшая идея. Уже на следующий день я нахожу бездыханное тело. Честно скажу, я потрясена тем, как быстро ты расправилась со щенком. Орешек был совсем малюткой, а этот песик раза в три превышал тебя в размерах. Чтобы в одиночку убить эту собаку, ты, скорее всего, воспользовалась природным чувством доверия псов к своим хозяевам. Я нахожу бедняжку с пустыми черными глазницами. Внутренности выпотрошены. Его тело – пустая дряблая тряпочка. Мы с твоим отцом даже не успели дать ему имя, все спорили: мужу нравился Арбалет, а, по-моему, щенку больше подошла бы кличка Маффин. Но вот что самое поразительное. Ты умудрилась обстряпать это дело совершенно беззвучно, пока я застирывала твои простыни и одеяла в раковине в прачечной. В любом случае изменить что-либо больше не в моих силах. Дело сделано. Я убираю останки пса. Стараюсь не оставлять следов. Говорю твоему отцу, что пес, должно быть, сбежал. Не хочу, чтобы он беспокоился на твой счет сильнее, чем уже беспокоится. Твой отец расклеивает фотографии злосчастного щенка по столбам в радиусе километра от дома, но больше мы о нем ничего не слышим.

Ко мне возвращаются мысли о сексе после долгого затишья в моей постели. Все благодаря тайной подружке. Каждый раз, когда я думаю о ней, мое тело ощущается как флаг, трепещущий на ветру. Я думаю, каково было бы испытывать прикосновения, объятия, ласку, ведь никто не дотрагивался до меня уже столько времени. Несколько недель подряд меня грело изнутри чудесное трепетное предвкушение при мысли о том, как я пишу открытку с благодарностью моей тайной подружке за подарки, которые она оставила у нас на пороге. Звонка недостаточно. Электронного письма или эсэмэски тоже. Мне нужно написать настоящую благодарственную открытку на бумаге и отправить ее по почте со специальной маркой. Я только планирую, но не перехожу к исполнению плана. Недели идут, а я все еще не написала письмо. Я хочу наполнить каждый миллиметр открытки скрытым смыслом, чтобы она не сомневалась: я очень благодарна за дружбу. Она единственный человек на земле, который подарил тебе подарки. Я долго выбирала идеальную открытку. На ней репродукция картины «Мирное царство» Эдварда Хикса. На оборотной стороне я пишу своим самым красивым почерком:

Спасибо за подарки. Мне жаль, что мы разминулись в тот день, когда ты к нам заходила. Пожалуйста, приезжай еще. Моя девочка спит до полудня. Если приедешь с утра, у нас будет много времени на общение вдвоем.

В словах, которые я написала, звучит стеклянная музыка и нежные нотки абсента. Подумать только: я, Тайни, написала такое послание! От него так и веет адюльтером, хотя я не сделала ничего дурного. Пару минут я размышляю над этим и прихожу к выводу, что в моей открытке нет ни капли прелюбодейства, потому что мой чисто номинальный муж спит в комнатке над гаражом и технически уже давно нарушил нашу плотскую договоренность. И все же мне за что-то стыдно. Возможно, слово, которое я ищу и которое описывает мое поведение, – это прелюбодетство. Я совершаю мысленный грех прелюбодетства, представляя, как краду время у своего ребенка, моего совенка, чтобы побыть с тайной подружкой.

Я уговариваю себя успокоиться.

Уговариваю себя, что мне нужен друг всего лишь время от времени и что она, возможно, вообще не собирается больше ко мне приезжать.

Очнувшись, я обнаруживаю, что облизываю конверт и заклеиваю его, испытывая предвкушение.

Я так одинока.

Возможно, моя тайная подружка однажды приедет меня навестить.

Возможно, сегодня.

Возможно, завтра.

Отличные новости! Колония тупай, которая гнездилась у меня в виолончели, мигрировала в ванную. Когда я их обнаруживаю, эти проворные существа уже построили впечатляющих размеров гнездо за унитазом. Я думаю, что, если повезет, эти животные будут плодиться и размножаться и станут источником свежего мяса, который всегда под рукой. Я уже предчувствую наступление дня, когда мне больше не понадобится делать заказы замороженных мышей-голышей для поддержания твоего рациона.

В тот день мы купаемся очень аккуратно, стараемся не брызгаться, потому что нам очень не хочется спугнуть этих маленьких робких зверьков с места гнездования. Когда твои банные процедуры окончены, я приоткрываю окно в ванной, хочу создать здоровую среду для размножения, и уже через несколько дней получаю вознаграждение в виде тупай, которые юркают через окно на улицу и обратно и шмыгают вдоль плинтусов. Через неделю я нахожу мышиное гнездо в шкафу с постельным бельем. Я не сразу скармливаю их тебе. Даю им поделать свои мышиные дела. Совсем скоро я начинаю слышать по ночам тихое топотание, марши малорослых армий. Я постоянно смотрю под ноги, боясь на кого-нибудь наступить. В доме заводится заманчивый пикантный запах, который напоминает мне мой собственный, особенно теперь, когда ко мне вернулась менструация. Зеленые лозы робко пролезают в окна. Под обоями расползаются коричневые и зеленые бороздки плесневого грибка. Слава богу, твой отец переехал в комнатку над отдельно стоящим гаражом, а то уже начал бы замечать эти незначительные изменения в нашем доме. Такое ощущение, что дом постепенно подстраивается под твои нужды, мой совенок, ровно как я, твоя мама, становлюсь такой мамой, в которой ты нуждаешься. День ото дня я узнаю о тебе все больше и больше. Это происходит естественным образом. Мне не приходится подгонять естественный ход вещей. У меня создается впечатление, что вся мелюзга, которая проползает и пролетает в наш дом, с нетерпением ждет того особого дня, когда ты поймаешь их и заживо съешь!

Отправляя благодарственную открытку своей тайной подруге, я ожидала, что она сразу ответит. Но от нее не поступает ни письма, ни звонка, ни эсэмэски. Она не появляется на пороге. Проходят недели. Я перестаю ждать. Я тоскую и горюю. А потом внезапно обнаруживаю ее письмо в почтовом ящике. Я сразу понимаю, что она так долго не отвечала, потому что, как и я, хотела сочинить идеальный текст. Идеальные тексты требуют времени. Даже выбранная ею марка – жизнерадостный американский флаг, а под ним слово НАВСЕГДА – кажется идеальным секретным посланием. Я вдыхаю запах конверта. Тихонько лижу его. И отрываю. Она пишет, что хочет навестить меня. В какой день и в какое время мне было бы удобно ее принять?

Мне хочется сохранить это послание от тайной подружки навсегда, но ты выхватываешь его своими хищными когтями и мгновенно измельчаешь.

Ничего страшного.

Я пишу ответ. Мне нужно, чтобы он был таким же идеальным. Такое чувство, что мы с тайной подружкой живем в стародавние времена, когда дамы отправляли друг другу личные послания, которые доставляли лакеи в белых перчатках на начищенных серебряных подносах.

Я приглашаю ее в гости. И указываю дату.

Той ночью, когда ты была зачата, мы занимались любовью с твоим отцом. Наверное, он тогда почувствовал мое одиночество, потому что в процессе его вдруг накрыло внезапным ужасом, что он совсем меня не понимает. Он просил у меня прощения за то, что не может любить меня как-то иначе, еще сильнее и крепче. Он гладил мою кожу пальцами-лопатками, плакал мне в волосы. Полагаю, он чувствовал пустоту, которая иногда наступает сразу после секса, когда мужчина стремится испытать близость с партнершей, но вместо этого ощущает пропасть, разъединяющую их. «Как мне дарить тебе еще больше любви?» – спрашивал он. А еще: «Будешь ли ты всегда любить меня?» Той ночью он был так нежен и печален, казался таким влюбленным, что я начала верить, что однажды мы по-настоящему полюбим друг друга, а не просто продолжим быть поверхностно связаны друг с другом законом, привычкой или преходящими правилами приличий. Но стоило мне начать по-настоящему делиться с ним тем, что у меня на душе, как он тут же заснул. Я поняла, что все слова любви, которые он сказал мне сразу после секса, были не более чем его рефлективными сомнениями в своей мужественности, вызванными беспокойством, что он не смог удовлетворить мои сексуальные потребности. Я задумалась, неужели я замужем за человеком, который не знает, что у женщин есть своя внутренняя жизнь. Я чувствовала себя одной в целом мире, и душа моя молила о нежном утешении. Именно в тот момент мне в нос ударил знакомый запах дичи с душком. Он водоворотом закружил все мое существо. Я почувствовала ласковое прикосновение ко лбу, такое легкое, едва различимое. Я лежала на спине и ждала, что же будет дальше, а через несколько мгновений услышала тихий мелодичный голос, доносившийся из темноты, и этот голос говорил: «О, почему ты так печальна?» Воспоминания распахнулись во мне, как сундук с драгоценностями, и я узнала голос моей возлюбленной совы, моей любимой подруги детства. В одно мгновение я вспомнила все, что успела забыть о жизни в мареве, как мы вместе росли и как, будучи совсем еще детьми, поклялись в вечной любви друг другу. Печаль переполнила меня до краев. Я покинула самую дорогую свою подругу-сову, оставив в прошлом даже воспоминания о ней. Но вот она рядом со мной. Я чувствовала, как она перьями смахивает слезы с моих щек. Я чувствовала дрожь от ее нежных прикосновений. Я чувствовала, что она прощает меня. Ощутив, что ее острые перья ждут разрешения войти в меня, я дала это разрешение, и тогда она вскрыла меня и расплескала вокруг восторг.

Луч лунного света мимоходом заглянул в окно.

Глаза моей любовницы-совы блестели, как драгоценный металл.

– Пойдем, пойдем со мной, – мягко шепнула мне в ухо любовница-сова.

Муж вздохнул во сне.

Тогда любовница-сова обратила внимание на спящее тело моего мужа.

– Хочешь, я выпотрошу его? – спросила она. – Хочешь, выклюю ему глаза и распорю горло, хочешь, я избавлю тебя от обязательств перед этой человечьей плотью?

Она ждала одного моего слова, и я была готова его произнести, но за мгновение до того, как я приняла окончательное решение, рука мужа упала мне на грудь. Любовница-сова отдернула крыло, как будто опасаясь ядовитой волны. Мой муж на секунду проснулся и, не открывая глаз, пробормотал: «Что такое? Почему ты плачешь, Тайни?» – и притянул меня к себе, и обнял со всей любовью, на которую был способен. Я почувствовала, что обязана любить его. Он мой муж. Его объятие было сильным и теплым. Моя любовница-сова почувствовала во мне эту чужеродную приязнь и молча улетела обратно в марево, чтобы лютовать и оплакивать мое предательство, – и так отдала меня ему.

А теперь я мама совенка.

Из-за таких крошечных мысленных запинок, слишком коротких, чтобы их можно было назвать осознанными решениями, наши жизни опустошаются, как древесные стволы, и принимают новые формы.

Утром я просыпаюсь с таким счастливым чувством в груди, о котором можно говорить только шепотом. Я не сразу припоминаю, откуда могло взяться такое счастье. Но потом меня осеняет: сегодня ко мне приедет тайная подружка. Она немного опаздывает. Я практически оставляю надежду, но потом слышу смелый стук в дверь, и вот она на пороге. Что произойдет дальше? Поскольку ты перешла на ночной режим, мой совенок, я могу быть уверена, что ты проспишь до полудня. Мы с тайной подружкой все это время проведем наедине друг с другом. Чем мы займемся? После стольких месяцев, закольцованных предсказуемыми сюжетами, когда день за днем не происходит никаких изменений, это новое возбуждение из-за неопределенности будущего становится почти невыносимым. На самом деле я почти ничего не знаю о своей тайной подружке. Не знаю, зачем она приехала. Может быть, ей хочется обменяться рецептами. Может быть, мы будем разговаривать о смысле жизни. Может быть, начнем спорить о том, какие сериалы стоит посмотреть.

Ничего подобного не происходит.

Она проверяет, задернуты ли шторы, – и целует меня.

Это дружеский поцелуй. Я чувствую уют и безопасность.

, , – , ,  .  , .   . – ,     .   , –    ,    ,   .

.

.

– , – . –   .

Я не хочу думать о том, что она полюбила меня с первого взгляда, потому что первый взгляд на меня она бросила в день моей свадьбы. От одной мысли о муже или о нашей свадьбе (даже притом что он уже больше года спит в комнатке над гаражом) мою голову заполняет ропот стыда и чувства вины. Но у меня нет времени на обдумывание этих чувств, потому что мы с моей тайной подружкой, пошатываясь, перешли от глупых смешков к эйфорическим вздохам. Мы обе полностью утрачиваем контроль над ситуацией, и я немного ее боюсь.

– Я никогда не бывала у тебя дома. Покажешь его? – спрашивает она.

Я не могу показать ей кухню из-за горы грязной посуды. В детскую я тоже не могу ее повести, потому что там спит моя малышка-сова, а тайная подружка ее боится. Я не хочу показывать ей свою бывшую студию, потому что стоит открыть дверь, как на меня обрушатся разные сложные чувства. Гостевая ванная тоже не подходит, потому что ее полностью захватили тупайи. У меня не остается выбора, я сразу веду ее в спальню. Она скидывает туфли и тут же запрыгивает в постель. Натягивает покрывало до самого подбородка и начинает раздеваться там, под покрывалом, разбрасывая по комнате один за одним предметы одежды. За носками, блузкой и брюками следуют более интимные предметы. На пути моего взгляда, как в луче света, парят пылинки. Я чувствую запах крема после бритья, принадлежащего моему мужу. Из-под покрывала выглядывает одна пышная грудь, я не могу оторвать от нее глаз.

– Давай, иди ко мне, – говорит она и постукивает ладонью по кровати.

Ее откровенная радость напоминает поведение пьяного человека. Я не понимаю, как мне удается сохранять такое спокойствие. Я как будто смотрю кино.

Хороший ли это фильм?

Может быть, это тот самый, со счастливым концом, специально для меня?

– Иди же сюда! – говорит она.

  .

  .

– . Мои волосы сделаны из листьев. Моя кожа покрыта чешуей; мои ветви остры.   . ,   .   ,  ,   . , . напоминают ей о диких днях ее юности, когда она жила в коммуне, обеспечивавшей себя тем, что продавала компостированный навоз органическим фермерам. Почти каждое утро она приезжает ровно в десять и остается со мной до тех пор, пока в районе полудня не просыпается совенок.   ,     , . Она боится моего дитя, но в этом нет ничего страшного. : « », .

  ,   . ,   , она рассказывает мне, какая я молодец. Говорит: «Ты святая», и «Не могу поверить, что ты все это делаешь», и «Как ты миришься с таким положением дел», и «Ты лучший человек из всех, кого я знаю», и «Ты так добра к ней», и «Таким людям, как ты, гарантировано место в раю». Я чувствую, как моя душа крепнет. Чувствую, что сердце бьется более целеустремленно. Все сомнения и печали по поводу совиной природы моей дочери, по поводу ее отличий от других, по поводу моей беспомощности и невозможности ей помочь вдруг стали маленькими и несущественными. Теперь, когда напоминает мне о моей истинной сути, мне хватает сил затолкать свои сомнения и печали в крошечный сейф и убрать его в коробочку, подальше от ежедневных мыслей, на высокую полку в самый дальний шкаф. Я быстро запираю этот шкаф своим маленьким ключом-косточкой и принимаю решение больше никогда о них не вспоминать.

Теперь, когда у меня есть , которая уверяет, что я хорошая мама, мне в голову начинают приходить идеи, как стать лучшей мамой на свете. Родители недооценивают способности совят, и я осознаю, что сама этим грешила. Я слишком прислушивалась к твоему отцу, который озабочен твоим отставанием от календаря развития детей-псов. Например, ты не сидишь без поддержки, притом что ты в принципе не сгибаешься в пояснице, или не улыбаешься людям, притом что у тебя не ротик, а клюв, или не пользуешься ложкой в процессе самостоятельного поедания пищи, тогда как ты рвешь, полосуешь, пожираешь еду и ложка тебе в принципе не нужна.

Нигде в таблицах нормативного развития я не видела фразы: «Питается самостоятельно убитыми мелкими домашними животными».

Посмотрела бы я, как твои псы-кузены пытаются это сделать.

Без какой-либо четкой цели и вооружившись исключительно чувством уверенности в себе и радостью, которыми наделяет меня она, а еще ощущением, что совы, в конце концов, ночные существа, я начинаю выходить с тобой из дома по ночам. На худой конец ночные приключения помогут нам обеим растрачивать твою бешеную энергию. Нам повезло, мы живем в пригороде Сакраменто, вблизи холмов и непролазных чащоб, где когда-то царила дикая природа. В ночь следующего полнолуния, стоит спуститься тьме, я сажаю тебя на небольшой поводок, и мы выходим из дома. Ты забираешься вверх по моей спине и вцепляешься мне в волосы. Вместе мы медленно доходим до конца мощеной дороги и продолжаем свой путь мимо недостроенных домов и собранных бульдозером гор грязи, через рощицу светящихся в темноте берез, где мир внезапно дичает. Здесь горы старых матрасов и прочего хлама образуют заповедное место для охоты на барсуков и прочую живность, здесь любят гнездиться мыши. Здесь много луж и мелких водоемов, где собирается всякая животная мелюзга, чтобы напиться воды и спариться. Мы идем вдоль ручья, пока земля под ногами не становится мягкой и топкой. Потом ты внезапно замираешь на месте. Столбенеешь. Мое зрение не сразу, но адаптируется к темноте, и я наконец вижу то, что видишь ты. То, что заставило тебя остановиться. Индюшка, устроившаяся на ночлег вместе со своими птенцами. Она пытается превратиться в камень, обойтись без малейшего движения, боясь того, что чувствует, но не видит. Ты приготовила клюв, когти. У меня в руке маленький топорик. Тут я чихаю (я не могу вести себя так тихо, как ты, совенок), и мама мгновенно срывается с места и вслепую несется к нам в надежде защитить гнездо. Ты издаешь грозный вопль и набрасываешься на маму, но она слишком велика для тебя, поэтому я прихожу на помощь с топориком. Мы работаем сообща, и вскоре между нами повисает уже мертвая птица – и через мгновение падает на землю. Для нас она слишком крупная, целиком такую нам не съесть, а рядом еще и птенцы. Птенцов мы не трогаем. Ими пообедает кто-нибудь другой. По дороге домой нам попадается ирригационная канава, где я учу тебя смывать кровь с лица и перьев. Я наблюдаю за тем, как высоко ты закидываешь голову, чтобы вода стекла вниз по гортани и груди.

Перья на твоей шее топорщатся.

Сегодня ты выследила и поймала молодого гофера на заднем дворе, но не сумела точно рассчитать время. Сначала ты его только ранила. Сломала маленькие задние ножки. Тогда он попытался отползти в безопасную нору поблизости, хватаясь за землю и траву передними лапками и подтягивая тело. Ты прыгала следом, счастливая до исступления, клевала ему бока, пока наружу не полезли внутренности. Бедное животное все еще боролось за жизнь, пыталось добраться до ближайшей норы. Без малейшего зазрения совести ты мучила очередное живое существо. Я не вмешивалась, не хотела преподавать тебе дурной урок, но меня это зрелище буквально вывернуло наизнанку, меня потрясло полное отсутствие в тебе сострадания. Мне пришлось много раз напомнить себе, что совы – существа несоциальные. Ты прирожденная хищница. Мне необходимо подавить в себе то и дело возникающее псовое мышление и почаще напоминать себе, что для того, чтобы стать лучшим в мире совенком, тебе не обязательно учиться сострадать. Тебе нужно воспитывать в себе безжалостную, одинокую силу.

Это все, что мне оставалось делать, чтобы не вмешаться и не избавить бедного гофера от страданий.

Теперь, когда ты начала самостоятельно питаться, я провожу тщательную инвентаризацию запасов пищи у нас дома. Вчера я насчитала семьдесят три тупайи, двести двадцать мышей и одиннадцать крыс. Я нарочно не даю популяции крыс расти, потому что в противном случае крысы тут же начали бы охотиться на более мелких грызунов. В этом вопросе мне помогает паста из крахмала и стрихнина, которую я намазываю на стены в нескольких сантиметрах от плинтуса, там, докуда не могут добраться мышки и тупайи. Среди жильцов дома есть еще пара полевок, которые гнездятся под ступенькой крыльца. Их я тоже инвентаризую. Они только что произвели на свет потомство, свой первый в жизни выводок мышат. Я слышу писк из-под пола, они тихонько плачут, но их я в свои подсчеты не включаю, потому что новорожденных полевок часто сжирают их собственные отцы, прежде чем те покидают гнездо. В самом начале ты действовала неуклюже. То врезалась в ножку стола, то билась головой о стену, а мышка или тупайя успевали сбежать. Однако ты не оставляла попыток поймать добычу. Ты не сдавалась. И вот теперь в тебе развилась такая чуткость, что у меня перехватывает дыхание. Мне нравится наблюдать, как ты летишь через всю комнату, и падаешь вниз, и хватаешь, и мотаешь, и пожираешь. Ну, то есть, когда я говорю, что мне нравится наблюдать, как ты летишь, мне следует признать, что на самом деле ты скорее бесшумно паришь. Перепончатые крылья не позволяют тебе именно лететь, но даже при этом мне нравится смотреть, как ты паришь, невесомо и без лишних усилий, преодолевая по четыре метра зараз и ни разу ни единым коготком не коснувшись пола. Такое не под силу ни одному ребенку-псу! Очень скоро ты сможешь полностью себя обслуживать, будешь сама ловить себе живность на три полноценных приема пищи. Ты не ешь хвостики, и это мне на руку, потому что по ним я могу отслеживать твой дневной рацион.

Вчера у меня появилась безумная идея, что тебе может понравиться небольшое изменение в рационе, и я решаю купить в зоомагазине полдюжины детенышей змей и выпустить их дома на свободный выпас. В одно мгновение змееныши юркают под мебель, расползаются по шкафчикам, прячутся по углам. Глупая, глупая мамочка! Насколько глупой мамочкой надо быть, чтобы пустить конкурирующих между собой хищников в среду, где обитает ее собственный ребенок? А что, если эти змеи слишком хитрые и тебе их так просто не поймать? Что, если они поймают и проглотят всех мышей и тупай в доме? Тогда популяция грызунов, которую я так преданно выращивала, чтобы тебе было на кого охотиться дома, будет уничтожена. Еще тяжелее далась мне мысль, пришедшая в голову следом: что одна из этих змей, которая вырастет длинной и жирной, объедаясь твоими тупайями и мышками, в один прекрасный день решит убить тебя, Шуэтта.

И снова я тебя недооценила. Ты пришла в дикое воодушевление, пританцовывала и царапала когтями шкаф, под который только что скользнул один из юных змеенышей. Я достала из конверта виниловую пластинку твоего отца из самого первого тиража, «Перестрелка у корраля „О. К.“» в исполнении Фрэнки Лейна, и включила ее на всю громкость, тебе для вдохновения. Ты вся задрожала от кровожадного предвкушения. Ты скакала и парила по дому в утроенном ритме, по очереди отлавливая змей и поедая их. Трудности возникли только с последней, самой большой. Та заняла позиции на кухне. Она покачивалась, как кобра, оголяла зубы, и, наблюдая за тем, как ты пикируешь вниз и зависаешь в воздухе, ожидая подходящего момента для нападения, я услышала в голове трагическую финальную сцену смерти из оперы «Кармен», ту часть, в которой прекрасная обреченная Кармен вызывающе и дерзко кричит: «Eh bien! Mange-moi donc, ou laisse-moi passer!» И Дон Хозе отвечает: «Eh bien, damnée!» – и закалывает неверную возлюбленную. Тем временем одним ударом ты обезглавила змею. Доев мягкие ткани, ты бросилась за кухонную плиту. Пара секунд – и вот уже у тебя в клюве гигантская крыса. Вот хвастунья! С горящими глазами от осознания собственной силы ты упивалась своей жестокостью. И пока я смотрела, как ты ешь эту крысу, как свежие потроха свисают из твоего клюва, я окончательно поняла – возможно, впервые в жизни, – что значит быть мамой. Однажды ты перестанешь во мне нуждаться, Шуэтта. Это совершенно естественно. Наступит день, когда ты выклюешь мне печень и улетишь, оставив мои останки на растерзание стервятникам. Удивительно, как женщины вообще соглашаются становиться мамами, ведь неизбежные плоды материнства – это вечный конфликт и угрызения совести, за которыми следует смерть и выпускание кишок.

    . ,    . .         .     ,  .     , .

    , как наступает судьбоносный день. День, который я позже назову Днем Слез и Крови. Он все меняет.

Как и другие дни, он начинается мягко и нежно: она стучится в дверь в обычное время, а я со всех ног бегу в прихожую, чтобы впустить ее в дом. Однако в тот день она не одаривает меня .    . Напротив, мы садимся на диванчик в гостиной, точно так же как сидели в день ее первого визита, когда мы еще были совсем чужими друг другу.

Она говорит: «У меня будет еще один ребенок».

– От меня? – спрашиваю я.

Она бросает на меня странный взгляд.

– Я люблю тебя, – говорит она. – Но буду рожать этого ребенка.

Она имеет в виду: «Прощай».

– Прощай, – говорю я.

Она остается на месте.

Какое-то время мы сидим рядом. И плачем – по разным причинам.

– , – . – Ты сделала меня лучше. Ты была для меня чем-то новым и потрясающим. Но скоро на свет появится ребенок. Ты знаешь, что это такое.

И даже после этого небольшого монолога она никуда не уходит. Может быть, надеется, что я начну рыдать и умолять ее остаться. Но я не хочу рыдать и умолять. Единственное, чего я хочу, – это холодно обескровить ее. После стольких месяцев ночной охоты с тобой, совенок, я научилась доверять моим собственным хищным инстинктам. Я думаю, как легко было бы взять и прикончить ее. Одно движение коготком. Один укус за горло. В моем желании проколоть ее кожу в нескольких местах и понаблюдать, как на пол вытекает вся кровь, нет ничего от пылкой страсти. Я чувствую одно: желание исправить несправедливость.

– Теперь мне все ясно, – говорю я. – ,  ,   . Тебе пора.

Если бы она ушла сразу, когда я напрямую попросила ее уйти, тогда этот день запомнился бы мне как День Слез, а не Слез и Крови.

Но, к своему несчастью, она медлит, потому что хочет, чтобы я ее простила, , .

Ты в то утро выбилась из режима, Шуэтта. Такое иногда случается. А еще именно в тот день по случайности ты наконец поняла, как работает щеколда на двери в детской. Я понимаю, что ты освоила этот навык, когда слышу, как ты ковыляешь по коридору в нашем направлении: цап-царап, цап-царап. Ты передвигаешься так быстро. С таким звуком, будто к нам приближается стадо буйволов-карателей. Моя гостья широко раскрывает глаза. Она чувствует надвигающуюся опасность, но приросла к полу и не может пошевелиться, как замирают на месте зверьки небольшого размера, прежде чем им сломает шею хищник. Она плохо тебя знает. Когда она заходит ко мне, ты обычно спишь. Она едва знакома с твоими когтями и твоими талантами. Она не понимает, что за звук доносится из коридора. Ты врываешься в комнату. Ты услышала холодную ярость в моем голосе, совенок? Поэтому ты с такой жестокостью накидываешься на нее? По траектории твоего компактного тела она понимает, что ты метишь в глаза, но в последний момент ты переворачиваешься в воздухе и нацеливаешься ей в живот, и наносишь удар клювом, чиркаешь коготком. Ты вспарываешь ей живот. Нет, это преувеличение. Ее внутренности не вываливаются наружу. Ей повезло, что она сегодня в своей хитрой кожаной куртке. И все равно кровь бодрыми толчками хлещет из дыры в куртке и алой лентой ложится на диван между подушками.

Я неотрывно смотрю на ее сердцебиение, ставшее видимым благодаря пульсации крови.

Кажется, она на мгновение отключается.

А потом приходит в себя. Она смотрит на свою рану и воет.

Ты помнишь, что произошло дальше, моя дорогая? Помнишь, как моя отвергла наше предложение довезти ее до больницы? Начался дождь. Я побежала за ней, наблюдая, как ее мотает по улице в электромобиле. Ее мотало до самого поворота. По безумным дергающимся движениям вперед-назад я сделала вывод, что она держит одну руку на руле, а второй прижимает рану на животе, чтобы внутренности не вывалились наружу. Когда машина скрывается за поворотом, я бегу обратно домой, присматривать за тобой. Я нахожу тебя в уголке, ты вся дрожишь. До самого вечера мы сидим обнявшись, слушаем, как дождь стучит по крыше, и ждем, что придут жандармы и арестуют нас. «Вот и все», – думаю я. Это день, когда я окончательно и бесповоротно становлюсь твоей мамой, я буду любить и защищать тебя до самой смерти, если это однажды понадобится.

Должно быть, в тот день в городе из-за дождя произошло много автомобильных аварий, потому что в воздухе висят тревожные сирены, они появляются одна за другой и становятся все ближе и громче. Сирены звучат так громко, что мы больше не сомневаемся: жандармы в любую минуту начнут взламывать дверь с целью арестовать нас, – но сирены внезапно быстро изменяют частоту и громкость, а потом и вовсе теряются вдали. Стемнело, все это время мы сидели не двигаясь. Мы наблюдали за рисунком дождевых капель на окне, который изменялся каждый раз, когда мимо проезжала машина с включенными фарами. И все же никто так и не пришел арестовать нас. Дождь продолжался. Мы слышали, как с работы в полной темноте вернулся твой отец. Слышали, как он устало плетется по лужам на подъездной дорожке и прямиком в комнату над гаражом. Домой он не заглянул. Мы сидели без света. Наверное, он решил, что мы спим. Всю ночь до самого утра я тебя обнимала, а ты не сопротивлялась. Мы так и не заснули, так и не шевельнулись. Ты прижималась ко мне, переполненная силой твоих собственных инстинктов. Я не знала, как тебя успокоить. Я тебя боялась, но в то же время хотела стать для тебя убежищем. Вскоре все кости и мышцы в моем теле пульсировали от боли, это ощущалось как наказание. Всю ночь до самого утра я сидела и винила во всем себя. К утру уверенность в том, что я способна быть твоей матерью, иссякла. Это я выводила тебя на ночную охоту. Это я подгоняла тебя, давала тебе возможность тренироваться в смертоносном нападении. Я была так в себе уверена, не сомневалась, что ты нуждаешься в моей поддержке в деле становления собой. Я распаляла твою жестокость вместо того, чтобы учить тебя обуздывать ее. Из-за меня, из-за того, что я развивала твои таланты, ты без зазрения совести вспорола живот своей беременной тете. Я не занялась твоим воспитанием после того случая с Орешком. Вместо этого я только хвалила тебя. Покупала мышей-голышей и подавала тебе на тарелочке, повернув их к тебе крошечными жалкими мордочками.

Я совсем не научила тебя тому, как жить в этом мире, как быть хорошей девочкой.

Я была ужасной мамой.

Но стоило мне прийти к последнему мрачному выводу, еще одна мысль сделала в голове гармонический оборот. Она-то и остановила шумную волну моего самобичевания.

Я услышала собственный голос:

– Какая мама не стала бы поощрять природные таланты своего ребенка? Разве не этим должны заниматься мамы?

Я задумалась.

И решила, что, наверное, мне нужно было привить тебе чувство меры. И каплю человеческой эмпатии.

Мне нужно было доступно объяснить тебе, что путь насилия – это далеко не всегда верный путь.

Но в этот момент еще один голос в голове прервал мои размышления: «Подожди-ка, Тайни! Разве не будет в жизни твоего совенка ситуаций, когда ей понадобится защищаться от людей-псов? Ты на самом деле хочешь заглушить в ней этот инстинкт выживания и научить ее видеть оттенки в мире, где она будет окружена людьми, видящими все исключительно в черно-белом свете? Теми, кто будет смотреть на твою девочку и видеть в ней чудовище? В мире полно людей, которые первым делом захотят пристрелить ее на месте или в лучшем случае повести себя более гуманно и усыпить. В конце концов, на свете есть и те, кто считает, что хороший совенок – мертвый совенок, так и что, ты действительно хочешь, чтобы твоя девочка легла и приняла все как есть, когда они придут по ее душу?»

Всю ночь моя голова спорила с самой собой.

Пришло утро. А жандармы не пришли.

Я начала думать, что моя и не собиралась никому рассказывать о том, как ты вскрыла ее, словно спелое манго.

Может быть, рана в ее животе была не такой серьезной, какой показалась с виду.

А может быть, она боялась, что, если кому-нибудь расскажет, люди начнут удивляться, что она вообще делала у меня в доме, и тогда вся грязная история вывалится наружу, как вывалились бы наружу петли ее кишечника, не окажись на ней кожаной куртки.

Может быть, нам с тобой не угрожает опасность.

Насчет же того, как быть твоей мамой, я по-прежнему не имела представления. Все мои мысли давно сводились исключительно к череде ужасных повторяющихся прогнозов: а если? а вдруг? Что, если тебя арестуют? Что, если полицейский выстрелит тебе в спину? Что, если тебе купируют крылья? Что, если служба опеки заберет тебя, решив, что я плохая мать, потому что кормила тебя сырым мясом грызунов и поощряла охоту на змей в кухне?

Что, если они решат, что я сама представляю опасность для моего собственного ребенка, и увезут меня?

Что, если ты убила мою секретную любовницу, и теперь она лежит в канаве с выпущенными кишками, и ее поедают стервятники, и только поэтому к нам не приехали жандармы?

Потом оказывается, что твоя тетя выжила. Едва-едва, но выжила. Она потеряла много крови и чуть не потеряла ребенка, но в конце концов она осталась в живых.

Она никому не рассказывает про твое нападение. Никому не рассказывает про нас. Вместо этого она сочиняет историю про неизвестное лицо, совершившее нападение. В семье никто не верит ее истории, потому что она известная выдумщица. Вскоре разносится слух, что на этот раз, узнав о беременности, тайная абортница так взбесилась, что попыталась вырезать из себя ребенка ножичком для винограда. Ложь так страшна, что никто в семье всерьез в это не верит, но история очень складная, так что они продолжают рассказывать ее друг другу, пока она почти не превращается в правду.

Одна из женщин в семье видела шрам.