Послеполуденные часы, разгар туристического сезона – впрочем, в Тоскане он длится круглый год. Сегодня Анна расположилась на городской стене Лукки. Уложив ноги на рюкзак, она смотрит на раскинувшиеся внизу просторы. Подле нее небольшой этюдник, но сейчас он ей не нужен.

С недавних пор она пишет маслом, кладет черные, коричневые, синие мазки – пытается прочувствовать и передать оттенки слоев, скрытых рельефом. Почва. Жизнь, кипящая под ее поверхностью. Распад, порождающий красоту. Анна работает быстро, потом откладывает этюды в сторону, дает краскам высохнуть.

Один из этюдов час назад забрала чета загорелых британцев. Обратившись к Анне на ломаном итальянском, они предложили за картину двадцать евро, и она, пожав плечами, согласилась. Она уже отправила в нью-йоркскую галерею Энди Милтона обязательную ежеквартальную партию своих работ и записку о том, где он сможет ее найти в свой следующий приезд. Все картины, которые сегодня не будут проданы, Анна подпишет псевдонимом и забирать не станет. Когда покупатель ей нравится, она тоже оставляет автограф на тот случай, если по возвращении домой он внимательнее рассмотрит случайную покупку и поймет, что выиграл в лотерею. Набросок, проданный за двадцать евро британцам, Анна подписывать не пожелала, а на вырученные деньги купила на площади мороженое.

Солнце сегодня палит нещадно. Жара установилась еще в мае и с тех пор только усиливалась. Анне это не мешает. Нужно просто смириться с дискомфортом, принять его как друга и взять за правило носить одежду из тканей, приятных телу.

Сегодня соответствовать этому правилу легко: на Анне топ с бретелькой через шею, старенькие шорты, на ногах – спортивные тапочки. На шее у нее амулет, защищающий от il malocchio. Она носит его не потому, что боится, ей просто нравится, как он лежит в ложбинке между грудей и ритмично постукивает при ходьбе, словно биение сердца.

Анна много гуляет, постоянно двигается.

В Монтеперсо она больше не ездила, хотя без конца переносится туда в своих снах, а после просыпается и пьет крепкий кофе, чтобы прогнать желание вернуться, а если повезет, то и воспоминания.

Пьетро, того самого таксиста, она встретила – кто бы мог подумать! – в Париже. Он возмужал, и ему это шло, хотя шапка пышных, как у херувима, кудрей осталась прежней. Несколько месяцев они жили вместе, расстались по-хорошему. Теперь у него жена-француженка и дети – наполовину французы, наполовину итальянцы. Иногда Анна посылает им открытки, в которых подписывается настоящим именем.

Мимо проходит туристка, девушка-подросток. Смотрит на холст, переводит взгляд на Анну, и взгляд ее подведенных глаз заостряется. Наверное, узнала, думает Анна. Улыбается в ответ, старается не напускать на себя загадочный вид, но девушка все равно тихонько ахает и сжимает губы.

Забавно, что Анну прозвали Тосканской Дамой. Это не она придумала, а Эндрю Милтон – ночью, в постели, после того как Анна наотрез отказалась подписывать картины своим именем и он принялся вслух читать комментарии из интернет-форума. Отличие от «Флорентийки» небольшое, но с годами Анна привыкла. La Dama Toscana. Почему бы и нет.

Юная туристка возвращается к семье, садится на бортик фонтана немного поодаль. Анна ожидает, что она поделится открытием с родителями и они обернутся в ее сторону, но девушка молчит. Время от времени поглядывает на Анну и опять опускает глаза в телефон.

Так ли сейчас выглядит Уэйверли? Нет, она постарше, ей чуть за двадцать. Мия, скорее всего, учится в колледже.

Несколько месяцев назад Уэйверли обратилась в галерею, лично пришла и оставила записку с просьбой дать ей контакты Тосканской Дамы. Утверждала, что приходится той племянницей. Анна понятия не имеет, каким образом Уэйверли удалось собрать этот пазл. Она в равной мере впечатлена, польщена и встревожена.

За первой запиской вскоре последовала вторая. Уэйверли жила в Нью-Йорке и не поддерживала общения ни с кем, кроме отца, теперь уже разведенного, и Мии. Семья, судя по всему, постепенно развалилась. «Гниль добралась до их душ», – писала Уэйверли, обещая при встрече рассказать больше.

Анна не хочет ничего знать, однако все равно подумывает связаться с племянницей через галерею и ответить согласием. К записке можно приложить открытку, вроде тех, что она отправляет уже немолодому мистеру Милтону, назначая места их редких свиданий. Она будет ждать Уэйверли на какой-нибудь площади, та явится в назначенное время, а дальше будь что будет.

Окончательного решения Анна пока не приняла, но это ее не тяготит. Нет ощущения чужих цепких рук или груза за плечами. Есть только кусок металла в кармане. Как обычно.

Порой ключ нагревается, порой вибрирует. Иногда Анну охватывает нелепое желание залпом его проглотить, разгрызть или ткнуть им себе в глаз. Чаще всего ей хочется резким движением вставить его в ту замочную скважину на вилле «Таккола», с силой повернуть, распахнуть дверь и каждой клеточкой почувствовать избавление. Это желание она испытывает каждый день и каждый день говорит себе «нет».

Анна владеет виллой, а вилла владеет ею, и давняя подруга Анны никуда не исчезла и все так же мечется по башне, бессильная погубить даже тоненькую травинку, и от этого с каждым мгновением сатанеет все больше, и тогда крошечный кусочек ее души скрежещет когтями по стенам своей темницы, коей служит ключ.

Но сейчас Анна находится в Лукке, и перед ней огромный мир. Она сидит на городской стене и ест мороженое. Лимонное, из лучших сливок, с ярким кисло-сладким вкусом.

Жара делает свое дело, мороженое тает, густая струйка медленно ползет по ребру ладони, по шрамам на запястье, вдоль предплечья к локтю, прочерчивает линию в воздухе, капает на землю. И ей на колено, оставляя липкое пятно. Мороженое капает и капает, и Анна не может представить ничего прекраснее этого маленького свинства.