Анна встала с постели, в кои-то веки чувствуя себя отдохнувшей. На соседней подушке виднелся вдавленный след, на простынях – тоже. Она спала не одна. Смотреть на разгром в гостиной не было сил, поэтому Анна сразу направилась в ванную, полностью оделась и обулась и только тогда обвела взглядом комнату. Разбитые бутылки – осколки она так и не убрала; на столе – сгнивший банан, кожура с одного края уже расползлась в черную жижу. Белая Дама повсюду: на полу, на стенах, холстах, окнах, эта ухмылка, десятки пар этих глаз, пронзающих ее, точно лучи лазера. И мухи, тучи мух. У нее дома всегда было так много мух? Краем глаза уловив что-то белое, Анна повернулась. Листок бумаги, подсунутый под дверь. «Требование освободить квартиру в тридцатидневный срок».
Она наклонилась за листком, а когда выпрямилась, сразу же ощутила за спиной ее присутствие. Закрыла глаза, вздохнула:
– Знаю. Ладно. Едем.
Анна побоялась, что из-за очередного скачка времени пропустит рейс, поэтому решила не рисковать и купила билеты во Флоренцию на вечер того же дня. Вылет из аэропорта имени Кеннеди. Стоило это, конечно, непомерно дорого, однако в данную минуту цена уже не имела значения.
Анна оставила квартиру как есть: битое стекло, грязная одежда, картины, если их можно так назвать. Кинула в сумку бумажник, альбом, угольный карандаш, а все остальное, даже ноутбук и телефон – особенно ноутбук и телефон, – брать не стала. Свою любимую электронную книгу она уже знала наизусть. Аренда виллы «Таккола» оплачена, такси от вокзала заказано.
Все. Можно отправляться.
Салон в самолете был полупустым, так что Анне достались все три места в ряду, и все же она была не одна, нет, не одна. Она видела эти мерзкие желтые волосы в отражении иллюминатора, однако и не подумала опустить шторку. Время просмотра дерьмовых программ осталось позади. Как и всё вообще.
В туалете, намыливая руки под краном, она обратилась к маячившему за спиной призраку:
– Ну, ты довольна? Как настроение, отличное?
Призрачная женщина положила желтые руки ей на плечи – Анна их видела, но не ощущала. Ногти были длинными и бурыми, как если бы под ними запеклась кровь.
– Радуешься тому, что мы летим домой, или тому, что скоро добавишь меня в свою коллекцию жертв?
Ни единого движения. Никакого ответа, лишь тревожно моргнули лампочки.
– Самолет не угробь, – пробормотала Анна, возвращаясь на место в компании невидимой спутницы.
Будет занятно, подумала она, если за ней снова приедет Пьетро. Изящная вышла бы концовка. Но – нет, за рулем такси сидела женщина, которая всю дорогу трещала по громкой связи на китайском. Анна разобрала лишь несколько фраз. Под зеркалом заднего вида на нити с шелковой красной кисточкой болтался ба-гуа, оберег от злых духов. Возможно, благодаря ему поездка и прошла так спокойно.
У дороги, ведущей на виллу, все так же пасся привязанный к колышку козел. Животное заблеяло вслед такси.
Круг жухлой травы теперь захватывал и деревья. С некоторых облетали листья, не желтые или красные, а высохшие до черноты, другие стояли уже совсем голые. Когда автомобиль пересек границу и въехал на мертвую землю, Анну охватила паника – желудок скрутило узлом, плечи одеревенели.
Что ж, она приняла решение. Пути назад нет.
Смотритель ждал ее за чугунными воротами, вытянувшись в струнку. Лицо у него было серьезное, словно на заупокойной службе.
Анна вышла из машины и прислушалась к затихающему хрусту шин по гравию. За этим звуком слышался другой, ритмичный, более чистый. Церковные колокола в Монтеперсо. В прошлый приезд она не обратила на них внимания.
С наступлением осени появились новые удобства – Анна заметила во дворе поленницу дров и корзинку со щепой для растопки. Она взяла из корзинки одну длинную щепку и, рассеянно крутя ее в пальцах, с грустной улыбкой приблизилась к смотрителю.
Взгляд старика скользнул к другой ее руке, той, что держала минималистичный багаж. Для долгого пребывания вещей маловато. Когда он вновь поднял глаза, в них стояла печаль, но не удивление.
– Я привезла назад ключ, – сообщила Анна на итальянском.
Смотритель мотнул головой:
– Я его не возьму. Прости. Она сводила меня с ума. Вечное «Открой дверь. Открой дверь. Открой дверь». Нет, больше я этого не выдержу.
На этот раз Анна все понимала – и что он говорил, и почему.
– Мне жаль, что ты вернулась, – сказал смотритель, распахивая перед ней входную дверь.
Он за нее переживает или за себя?
– Не волнуйтесь. Теперь все будет хорошо. Вам больше не придется ее кормить.
Анна вовсе не была уверена в своих словах, тем более в долгосрочной перспективе, но произнесла их со всей убежденностью, на какую была способна.
На лице старика боролись сожаление и страх. Казалось, он страстно хотел задать ей вопросы и с той же силой боялся ответов.
Он молча развернулся, сел в машину и уехал.
Когда Анна вошла и затворила за собой дверь, вилла будто бы вдохнула. Вдохнула и замерла. Анна почувствовала, как они окружили ее – все те, кто ничком ложился на пол, чтобы Белая Дама могла ходить по их спинам и ломать хребты; те, из кого она тянула энергию, как вино из бокала; те, которых с каждым веком становилось все больше.
И вот Анна вернула их истязательницу.
Возможно, ей стоило оставить демоницу у себя, запереть ее в стенах нью-йоркской квартиры и дать им всем вечное избавление, однако Анна не столь самоотверженна. Да ну, о чем вы.
На столе стояла приветственная корзина: бутылка брунелло, бутылка просекко, хлеб, маслины, сыр. Анна не помнила, чтобы в прошлый раз их встречали так же, но затем сообразила, что родня попросту все съела до ее приезда. Она так и видела перед собой вздернутые брови матери: «А нечего было опаздывать. Сама виновата».
Катая во рту маслину, Анна размышляла, как все повернулось бы, если бы она тогда просто осталась во Флоренции. Не приехала бы на виллу, предоставив семье отдыхать без нее. Вернулась бы домой. Но гадать об этом – пустое занятие, лишенное смысла. Все предопределено. Анне было уготовано судьбой очутиться в этом месте, в этой точке жизни. Раздетой до нитки.
Она зажгла свечу. Глядя на пляшущие отблески пламени, выпила вино, бокал за бокалом, съела хлеб и сыр, высыпала на стол соль и принялась водить по ней пальцем, точно буддийский монах, рисующий на песке мандалы. Проследила взглядом, как последний луч солнца из западного окна скользнул по натертому деревянному полу, обогнул диван, пробрался через вторую арку, осветил гобелен, которым была завешена дверь в башню, и, мигнув напоследок, точно свет маяка, угас в ночи.
Теперь Анна их действительно видела – если только это не было игрой воображения, переходящей в галлюцинацию, – видела яснее прежнего. Итальянцев. Соседей по дому. Не впрямую, а как бы в движении, краем глаза, всякий раз, как трепетало пламя единственной зажженной свечи. Они стояли совсем рядом и напряженно ждали чего-то ужасного. Кажется, их била дрожь, особенно детей. Анну охватило глубокое сожаление – об их страхе.
Она чувствовала, что Белая Дама стоит в дверях, перекрывает собой путь к отступлению, хотя Анна не сделала ни одного шага к выходу.
Когда сумерки окончательно сгустились, Анна хотела было включить свет, но передумала, надеясь, что в темноте разглядит больше, и не ошиблась. Вот они. Как их много. Полный дом. Несколько стариков, ребенок не старше пяти, женщины в нарядных платьях, одна – в некрасивом мешковатом сарафане современного покроя. Не та юная блогерка, отметила Анна, какая-то другая заблудшая душа.
И она сама, она тоже. А это – оказанная ей почетная встреча. Свита Белой Дамы готовится принять ее в свои ряды.
Анну обволокла злость, колючая, как жесткий свитер, раздражающая, как мел на пальцах, как волосок, слишком резко выдернутый пинцетом, как музыка в телефонной трубке во время звонка в службу поддержки. Снова покрутив лучину в пальцах, Анна положила ее на стол между пустым бокалом и свечой. Втянула ноздрями воздух, допила вино прямо из бутылки – пока вроде не отравленное, но кто знает – и отправилась на кухню.
На толстой деревянной столешнице ее уже ждал большой мясницкий нож.
Когда она подошла, нож придвинулся ближе к краю. Как всегда, едва заметно.
Прежде чем взять его в руку, она налила себе стакан воды. Осушила его – в последний раз, – затем перевернула лезвие на ладони, глядя, как ее смутное отражение сливается с отражением Белой Дамы, стоящей позади, как один силуэт перетекает в другой.
– Полагаю, ты так и не нашла способ завладеть кем-либо полностью, – задумчиво проговорила Анна. – Но тебе этого и не нужно, верно? – Она опять повернула нож, прижимаясь спиной к Катерине. – Ты не хочешь вернуть себе жизнь, ты хочешь властвовать.
Власть – антитеза жизни. Жить – значит сносить удары судьбы. Закаляться с каждым ударом, приспосабливаться к переменам и назло всему упрямо брести дальше. Анна перестала крутить нож, поднесла острие к запястью и вонзила.
Резкая боль. Анна сморгнула брызнувшие из глаз слезы.
Сзади послышался звук втягиваемого воздуха, точно кто-то или что-то томно вздохнуло. Кровь, словно капли кларета, темнела на бледной коже и стекала на пол, подобно краске. Никакой пентаграммы, как на руке у Катерины.
Просто кровь.
– У меня ничего нет, – обратилась Анна к комнате, слушая эхо собственного голоса. – Ни дома, ни семьи, ни друзей. Работы тоже нет. У меня нет ни цели, ни поддержки. Одна пустота.
Тьма вокруг нее, казалось, согласно запульсировала.
– Это правда, так ведь? – Она прижала лезвие плоской стороной к запястью. Короткая передышка. – Вот чего основная масса людей старательно не замечает всю свою жизнь. Бессмысленности. Все рушится, центр тяжести не выдерживает, потому что никакого центра не было в принципе.
Анна закрыла глаза и откинулась назад, на бесплотную фигуру Белой Дамы.
– Катерина, я знаю, что нужна тебе.
Ледяная рука скользнула по ее предплечью, направляя нож обратно в режущую позицию. Анна ощутила холод металла, холод Катерининых пальцев. И улыбнулась:
– Я, конечно, польщена… – Она метнула нож через всю комнату, и тот упал в раковину с грохотом, от которого вздрогнула и сама Анна. – Но, видимо, откажусь.
Стакан из-под воды был наготове. Анна надавила его кромкой на запястье, и кровь полилась в стакан, будто киноварь. А затем Анна произнесла – на английском, легко, непринужденно, с улыбкой:
– Я обращаю твои чары в ничто. Твое имя забыто. Твои деяния забыты. Твоя сила иссякла.
Белая Дама стояла возле раковины. Ничем не выдавая, что поняла сказанное Анной. Как Анна и думала, за время путешествия в Штаты призрак Катерины не выучил ни слова по-английски. Все, что ощутила Анна, – слабую щекочущую волну замешательства и досады.
Она уселась на кухонную столешницу, подтянула колено к груди и обняла его рукой так, чтобы кровь впитывалась в ткань джинсов.
– Видишь ли, я не такая, как большинство прочих. Спроси мою семью, они подтвердят.
Сердце у Анны заколотилось, как на американских горках. И что это означает: что оно исправно работает или что ей страшно? В любом случае – кайф.
– Хотя нет, спросить не получится, ведь по твоей вине я испортила с ними отношения, со всеми по очереди – кстати, спасибо тебе за это! Ох, боже мой, Кэт. Можно называть тебя Кэт? У меня ничего бы не получилось, если бы ты меня не довела. Знаешь, я чувствую себя такой свободной, прямо голова кружится! Ну хорошо, я только что выдула бутылку вина и перенесла небольшую потерю крови…
На глазах у Анны нож вынырнул из раковины, нацелился острием в ее сторону и поплыл по воздуху. С явным усилием, но все-таки. Впечатляет, подумала Анна. Она разглядела смутные очертания фигуры, которые постепенно заполнялись грязно-желтым туманом, уродливо изогнутую руку, подталкивающую нож вперед.
Ладно, пожалуй, это было ошибкой. Она разозлила призрака. Здесь Катерина гораздо сильнее, чем в Нью-Йорке, здесь она заряжается энергией виллы, высасывает силы всех тех существ, что некогда были людьми, подпитывается их страхом и покорностью.
Однако и Анна ощущала эту энергию вокруг себя.
И в себе. Чувствовала, как она растекается по жилам.
Нож метнулся к ее щеке. Анна перехватила его, позволив острию глубоко воткнуться в ладонь, и вперила взгляд в полусгнившее лицо Катерины.
– Слушай, свали к херам хоть на минутку, а? – рявкнула она. – Не видишь, я выступаю с монологом!
От этих слов Даму отбросило к кафельной стене на другом конце кухни. От грохота содрогнулась вся вилла. Дрожали, однако, не только полы и стены. Анна ощутила движение и среди теней – шок, растерянность. Кроме того, она чувствовала волны, исходящие от нее самой, волны гнева. Долгие годы он зрел, выдерживался в рассоле семейства Пэйс и теперь материализовался.
– Благодарю, – пробурчала Анна, перейдя на итальянский.
Она соскочила со столешницы и надежно перевязала запястье кухонным полотенцем.
– Так на чем я остановилась? Ах да. Вот в чем штука, Кэт. Ты всегда выискивала самую слабую овцу в стаде, верно?
Ту, которую можно отделить от остальных, заманить подальше, утащить и сожрать. Но, видишь ли, со мной твоя логика впервые не сработала: я не заблудшая овечка, я паршивая овца, а это совсем разные вещи.
Произнося эту речь, причем на итальянском, Анна тем не менее напряженно следила за дальней стеной, где заново собиралась с силами Белая Дама. Призрак извивался и корчился, пытаясь вытянуть энергию из своих слуг. Из Анны.
В конце концов сбитая с толку демоница метнулась к столу и сообразила, что за рисунок Анна вывела на рассыпанной соли: звезда в круге, пентаграмма, такая же, как на запястье Катерины. Призрак рывком повернулся; на столе перед ним стоял пустой бокал из-под вина, лучина, нож для сыра – чаша, жезл, клинок. И вода с кровью Анны.
Воздух заколебался, задрожал, будто бы в стремлении сбросить предметы на пол. Стулья опрокинулись, но все, что находилось в пределах соляного круга, не шелохнулось, словно было нарисовано на картине. Анна громко, едко и почти изумленно рассмеялась: защита работает! Охренеть. Стремная книжица об итальянской магии, найденная в интернете, не подвела.
Белая Дама, не теряя решимости, подплыла ближе, ее желтые волосы, как антенны, нацелились на лицо Анны. Из каждой длинной пряди к ней протягивались невидимые усики; ощупывая воздух, они, будто крючки, пытались зацепить и выудить из нее энергию. Отмахнувшись от них, Анна осклабилась:
– Нет, желтушная ты ведьма, тебе не понравится то, что во мне есть. И я очень, очень не советую меня убивать. Если я тут застряну, все сильно переменится. Я устрою себе отпуск. Среди хаоса, правда, но не важно. У меня будет лучший на свете отпуск, потому что я его, черт побери, заслужила!
Анна переместилась в гостиную. Чувствуя, что Катерина следует за ней, она постаралась сдержать дрожь и усмехнулась через плечо:
– При жизни ты была избалованной сучкой, да? Бедняжка не смогла стерпеть, что любовник тебя бросил, предпочел тебе семью. Ну еще бы! Прелестные детишки, жена – сисястая брюнетка, не то что ты, тощая швабра. И тогда ты… что? Убила кормилицу! Это она обучила тебя черной магии, верно? А может, каким-то более достойным умениям, ну, знаешь, применяя которые не нужно подсовывать кому-то змей, кого-то потрошить, отравлять землю и рушить чужой семейный бизнес. Но даже это не помогло. Он так и не вернулся к тебе, не приполз на коленях, умоляя дать ему денег, и ты… придумала новый план. Чтобы добраться до него, совратила его сына. Сколько было мальчику – пятнадцать? Меньше? Господи, Кэт, какая же ты дрянь!
Кастрюли и сковородки, подвешенные на рейке над столом, задребезжали и сорвались с крюков, часть из них полетела по кухне. О-о, призрак разозлился всерьез!
Анне пришлось уворачиваться, петляя между опрокинутыми стульями, шарахаться в сторону от книг, что сыпались с полок. В панике она кинулась к приветственной корзине и успела схватить бутылку просекко прежде, чем та упала и разбилась.
– Все это время я думала, что боюсь тебя, точнее, я тебя боялась. Поначалу! Ты омерзительна и вечно появляешься в самые неподходящие моменты. Но потом… – Анна умолкла, прикусив губу. – В действительности я пугалась не тебя. Ты же понимаешь, да? Меня пугала я сама. Ощущение гребаного дна, на которое я скатилась. Пугало то, к чему это ощущение меня ведет.
Анна с громким хлопком открыла просекко, пенный фонтан выстрелил вверх, потек по бутылке на пол.
Белая Дама на другом конце комнаты злобно ощерилась.
Остальные призраки в ужасе отпрянули.
– Первую твою промашку я уже упомянула, – глухо продолжала Анна. Она подняла руку с бутылкой, не обращая внимания на боль в поврежденном запястье. – А вот и вторая, Кэт, и она будет посерьезнее. Ты допустила ту же ошибку, что и твоя кормилица, – научила меня стрегонерии. Не хочу хвастаться, но учусь я быстро. Ты сама показала мне чары, которые сотворила на том кровавом ужине. Связывающее заклятье! Ты привязала себя к вилле в обмен на темную силу, по сути, способность пожирать души и отравлять все вокруг, когда тебе их мало. Неплохой ход, кстати. В Монтеперсо все до усрачки боятся напастей, которые могут произойти, если тебя не кормить.
В углу гостиной сущность, прежде бывшая Катериной, медленно выпрямлялась и росла.
– Ой, как невежливо с моей стороны, – одернула себя Анна, – я опять говорю на английском, и ты ни словечка не понимаешь. Она язвительно усмехнулась и перешла на итальянский: – Meglio che tu lo capisca[71].
Катерина продолжала подниматься, ее ноги уже оторвались от пола. Анна смотрела на нее, не отводя взгляда. Несмотря на дрожь в коленях, отступать она не собиралась.
– Sciolgo il tuo incantesimo. Il tuo nome è dimenticato. Il tuo lavora è dimenticato. Il tuo potere è andato.[72]
На этот раз отзыв был таким мощным и внезапным, что у Анны перехватило дыхание. На итальянском заклинание действовало гораздо эффективнее.
Белая Дама забилась в конвульсиях, но не только от ярости. Голова у нее затряслась вверх-вниз в немыслимых судорогах, как будто Катерина сражалась с каким-то внутренним врагом. Анна не мигая наблюдала за ней.
– Как только я разобралась с заклинанием, найти противодействующие чары не составило особого труда. Мне повторить? Sciolgo il tuo incantesimo…
Воздух вокруг Анны начал вихриться – потрясение других душ, заточенных на вилле, было так велико, что повлияло на атмосферное давление, – и она решила еще немного порадовать галерку:
– Я бы могла сказать: «Не вини себя», но тебе как раз-таки следует себя винить. Кэт, мы ведь долгие недели делили квартиру, а ты даже не заметила, чем я занимаюсь? Над чем тружусь? Конечно, ты была слишком занята, терзая мой разум. Все, что я узнала из снов, отражено в моих рисунках, но ты, заносчивое, самовлюбленное, инфантильное создание, видела только собственные портреты. Ты неспособна воспринимать других иначе как часть себя. Что ж, Катерина, вот она – я. Посмотри на меня как следует. – Анна широко раскинула руки. – Во мне есть тьма!
Эти слова отчего-то прозвучали дико смешно, даже смешнее, чем в устах Джоша.
Анна хохотала и не могла остановиться, даже когда неистовая желтая молния метнулась к ней через всю комнату, нацелив скрюченные пальцы с ржавыми ногтями на ее горло.
Перед тем как руки призрака сомкнулись, Анна успела отставить бутылку с просекко в сторону.
Форму и вес обрел не только гнев Анны, но и ярость Катерины. Сил у Белой Дамы оставалось еще в избытке, и она вложила их все в один бросок, обуреваемая единственным желанием: искалечить. У Анны затрещала шея, ноги подкосились, затылок с грохотом ударился о деревянные половицы, так что между ее глазами и полуразложившейся физиономией призрака сверкнуло целое созвездие искр. Зубы в оскаленной пасти Катерины наполовину побурели от запекшейся на деснах крови, однако весь страх Анны исчез, теперь в ее груди пылало какое-то незнакомое пламя – отчаянное желание жить. Выжить.
Победить.
Она согнула правую руку – порез на запястье разошелся, натянутые сухожилия обожгла боль, – и ударила наотмашь.
От мерзкого ощущения сползающей с костей плоти у нее скрутило желудок, но главное – Катерина отлетела назад, в гостиную, и, несмотря на подступающую тошноту, это зрелище доставило Анне мрачное удовольствие.
После того как ее вырвало, она сплюнула и неуклюже поднялась на ноги. Тело плохо слушалось, но Анна скрыла это как могла и хрипло, дерзко рассмеялась:
– Ты, конечно, можешь навредить мне физически, а вот питаться моей энергией уже не способна. Ты больше не выпьешь ничью душу. Лавочка для энергетических вампиров закрылась.
Катерина медленно поднялась в воздух; спутанные волосы вокруг гниющего лица слегка трепетали.
– Не веришь? – Анна пожала плечами, кивком указала себе за спину: – Спроси у них.
Стена потерянных душ едва заметно заколыхалась. На Анну выжидающе уставились десятки пар глаз.
– Вы не обязаны ей подчиняться, – проговорила она, изо всех сил надеясь, что это так. – Она больше не может причинить вам боль.
По толпе пробежала рябь, фигуры то исчезали, то появлялись вновь, как отражения на воде, но четкие контуры через какое-то время обрела лишь одна из них.
Этого Анна не ожидала. Ну, то есть совсем.
Косой пробор исчез – на его месте в голове зияла дыра. Верхняя губа была приподнята в зверином оскале, кровь, запекшаяся в нижней части лица, напоминала козлиную бородку. Рука, выдернутая из плечевого сустава, безвольно свисала почти до колена. Волоча ноги, он двинулся к ней.
Анна отшатнулась.
– Кри… – Она поперхнулась, не смея произнести это вслух. Кристофер, что произошло?
Он напрягся, будто бы готовясь сделать следующий шаг, но не успела Анна моргнуть, как он оказался в двух сантиметрах от нее, и она не выдержала и закричала, ведь он стоял почти вплотную, дико изуродованный, дико взбешенный, и когда он бросился на нее и его голова прошла сквозь ее лицо, она оцепенела, уверенная, что ей пришел конец.
Анна и вправду рухнула на пол, ушибла локоть. Пол был мокрый – от вина или крови, она не поняла. Сцена изменилась, а она все еще лежала на полу. Вокруг нее собралась вся семья, и все жадно пили вино из бутылок, купленных Кристофером. Мать, Джастин, остальные. В этом наваждении были даже девочки. Все, кроме Кристофера.
Он уже лежал рядом с ней, беспрестанно хлопая выпученными глазами, и издавал отвратительное бульканье. Прежде чем Анна дотянулась до него рукой, между ними возникла ступня Бенни, которая затем наступила на Кристофера, с хрустом переломив тому шею. Звук походил на тот, с каким едок отрывает крылышко жареного цыпленка. Глаза Кристофера потускнели, но его продолжали пинать, топтать и давить. Все.
Даже девочки.
Даже Анна.
Теперь она видела и себя, но не своими глазами, а как бы со стороны – она буйно отплясывала рука об руку с Бенни, хохоча и ушибаясь до синяков от столкновений с мебелью и стенами. Лежа на полу и наблюдая за собой, она ощущала болезненность каждого удара, но в то же время сознавала, что находится здесь, на этой проклятой вилле, и вместо желудка у нее камень. Задыхаясь от рыданий, Анна хрипло простонала:
– Мы все его убили. Боже, нет, это все по-настоящему, по-настоящему…
У нее на глазах Анна из того потерянного четверга вырвала листок из альбома и протянула его брату. Пьяно икая и хихикая, Бенни написал себе письмо.
– Я знала, – выдавила Анна. – Знала.
Она вдруг насторожилась: откуда в ее голосе это пошлое самодовольство? Зло рассмеялась:
– Так ты меня обвиняешь, Кристофер? Серьезно? Вы с Бенни действительно были созданы друг для друга! Хочешь обвинить кого-то из живых, вини своего парня, а я, блядь, здесь ни при чем!
Эти последние слова избавили ее от Кристофера – его будто счистили хлебным ножом.
Анна вернулась к реальности, распахнула глаза. И очень вовремя.
Сверху на ней лежала Катерина. Анна отвлеклась, и Белая Дама тут же ухватилась за этот шанс, то есть буквально ухватила ее за волосы и потащила за собой через всю гостиную. Анна лягалась и брыкалась, весь мир сократился для нее до нескольких квадратных сантиметров содранной кожи головы, она ударялась о ножки каждого из пяти предметов современного мебельного гарнитура, пока наконец ее не приволокли к гобелену. Анна посмотрела вверх, сквозь звезды и цветные пятна, плывущие перед глазами, и увидела встревоженных нимф, беспокойно хлопавших крылышками. Она вцепилась в гобелен пальцами, но Катерина сорвала его со стены. Дверь в башню уже была открыта. Сообразив, что вознамерился сделать призрак, Анна ощутила во рту кислый привкус вина и рвоты и вновь попыталась ослабить хватку противника, но бороться было уже не с кем, разве что с ледяным воздухом, и на всем пути наверх, пока ее спина билась и скребла о каменные ступени, все, что оставалось Анне, – это стараться не сблевать и не потерять сознания.
В спальне на верху башни стоял день. Белые шторы колыхались на ветерке, источавшем благоухание. Постель, такая удобная и мягкая, уже ждала, манила к себе. На лицо Анне посыпалось что-то вроде конфетти – ее встречали здесь, как на свадьбе, под звук фанфар, – забиваясь в глаза, и рот, и повсюду.
И Катерина вновь была прекрасна.
Белая Дама – La Dama Bianca. Белоснежное платье. Волосы цвета солнца. И абсолютно безумные глаза.
– Хватит.
Анна попыталась подняться, но грудь снова придавило тяжестью, вокруг горла сомкнулись чьи-то руки. Воздух больше не благоухал. Сладкий запах сделался приторным, повеяло разложением, гниющей жижей, густой, как скисшие сливки. Чтобы понять, почему, достаточно было посмотреть вбок. Опознать это тело можно было только по некогда белой рубашке-поло и косому пробору, хотя там и сям светлые волосы были вырваны. Разбухший труп, фиолетовый сверху, снизу уже почернел, из-под него зловещим ручейком, собираясь в лужицы, вытекала жидкость. Лицо шевельнулось, и Анна приготовилась к тому, что мертвое тело Кристофера сделает то же, что сделал его дух – встанет и в ярости накинется на нее, – но тут из полуоткрытых гниющих губ поползли личинки, жуки и другие насекомые, и до нее дошло, какими «конфетти» она вся обсыпана.
Мухи. В глазах, в ноздрях, во рту.
Она их уже почти не ощущала; паника росла, горло сжималось, все ее чувства свелись к отчаянной жажде воздуха, который все никак не поступал в легкие. А торжествующая Катерина, чьи волосы мокрой тряпкой цвета мочи нависали над лицом Анны, смотрела на нее не мигая и продолжала давить.
Анна с самого начала знала, что все закончится именно так. В самом деле, самонадеянно было предполагать хоть малейшую вероятность остаться в живых. Призрак, который на протяжении пяти столетий набирал силу, поглощая чужие души, а когда этого не хватало, высасывал жизнь из окружающей природы, против какой-то американки, изучавшей stregoneria по интернету. Борьбу не назовешь равной, но, с другой стороны, Анна хорошо представляла свои шансы. Позорище, конечно, на веки вечные застрять здесь в компании Кристофера, но с точки зрения выбора недвижимости призракам нередко достаются гораздо худшие дома.
Анна вовсе не лгала и не бравировала: неважно, сработает заклинание или нет, она в любом случае превратит посмертное существование Белой Дамы в локальную версию кромешного ада. Как бы Катерина ни старалась ей насолить, Анна ее переплюнет.
Она стиснула зубы и ухмыльнулась прямо в полупустые глазницы призрака, хотя в глазах у нее самой уже потемнело, комната сжалась до размеров черной точки, лишенные кислорода легкие горели огнем, все тело одновременно пылало и коченело, а воздух вокруг ревел, будто наступающая армия…
И вдруг тяжесть исчезла. Анна судорожно вдохнула, закашлялась. Вокруг нее вились… нет, не мухи. Шелковистые, незримые, они рассекали зернистые тучи насекомых. Роящаяся масса темных фигур встала между ней и Белой Дамой, которая распласталась на своей тощей призрачной заднице и уже торопливо отползала прочь.
Крестьянское восстание!
Анна расхохоталась бы, если бы ее горло, по ощущению, не превратилось в говяжью отбивную. Держась за стену, она наблюдала, как смутные тени, словно крысы, облепили гнилую сущность, когда-то бывшую Катериной, как рвали ее на части, тянули за желтые волосы, за платье, а она беззвучно выла, тщетно силясь освободиться. Анна видела, как она с всевозрастающим отчаянием пыталась уцепиться за их души, но хватала только воздух, как всасывала одну лишь пустоту.
Их было много, они стократ превосходили числом свою мучительницу и теперь знали об этом.
Среди них был и Кристофер – вон там, в первых рядах. Он проплыл мимо Анны, даже не взглянув на нее. Он уже понял, кто его враг.
Белая Дама испугалась, хоть и продолжала бесноваться, снова и снова применяя свои уловки. Вернув себе облик красавицы, она протянула руки к юноше, которого Анна видела в снах. По расчетам Катерины, это был самый верный способ, но юноша не обратил на нее внимания, а повернулся к Анне и по-собачьи оскалился, обнажив испачканные в крови зубы.
Анна поняла намек и побежала, слыша позади смутные голоса, слившиеся в единый гул – смесь языков и диалектов, могучую какофонию. Анна, однако, все понимала: слова, которые нараспев произносила тысячная толпа, отзывались в каждой клеточке ее тела: «Я обращаю твои чары в ничто. Твое имя забыто. Твои деяния забыты. Твоя сила иссякла».
Оскальзываясь, Анна промчалась вниз по лестнице, вылетела в гостиную и бросилась к своей сумке.
На ощупь ключ был теплым.
Она перевернула руку, посмотрела на запястье, где темнел порез. Глубокий, да. Это напоминание останется ей на всю жизнь, будь та долгой или короткой.
Темнота была почти непроглядной, но к тому времени Анна уже хорошо ориентировалась на вилле. Она осторожно пробралась к двери, ведущей в башню, открыла ее и шагнула в сторону, выпуская мощный поток воздуха.
Они проплывали мимо нее, такие, какими были в жизни, а не в смерти, – не изувеченными и в крови, а здоровыми, полными сил. Они ликовали.
Когда движение прекратилось, дверь захлопнулась сама собой. Анна вставила ключ в замочную скважину, повернула его до упора и шагнула назад, физически ощутив, что вся скверна осталась за дверью, будто запечатанная в саркофаге. Башня вновь стала для Белой Дамы вечной тюрьмой.
Сверху донесся вопль ярости, но ярость эта была бессильной. Анна даже не вздрогнула.
Что ее ждет по возвращении в гостиную? Толпа призраков, но в каком настроении? Проявят ли они бурную радость или благодарно склонятся перед ней? А может, ее глазам предстанет более волнующая картина и она увидит, как все многострадальные души цепочкой плывут к далекому, загадочно светящемуся дверному проему?
В действительности ничего из этого не произошло.
Вообще ничего. Анна сочла это добрым знаком.
Дом был пуст. Она это чувствовала. Пахло как на обычной тосканской вилле, которую сдают туристам.
Куда бы ни делись призрачные души, они ушли удовлетворенными. Теперь они не ее забота.
Будто ничего и не было. Усталости Анна не ощущала. Пускай она вся побита, изранена и выглядит как черт знает что, но отдыхать еще рано.
Она зашагала по грунтовке, на ходу прихлебывая просекко из спасенной бутылки и слушая пение ночных птиц. По дороге к ней присоединился черный кот – проделал часть пути рядом, затем уселся на землю, вылизал у себя под хвостом и повернул обратно к вилле.
Анна вышла к шоссе. Остановилась, склонилась над колышком и отвязала козла.
– Давай, – сказала она. – Проваливай.
Козел смерил ее долгим недоверчивым взглядом, а затем потрусил прочь, как какой-нибудь хмельной сатир.
Ключ Анна выбросила в лесу, надеясь, что он останется погребен под кучей листвы.
Через несколько миль ей пришлось повторить трюк. По всей видимости, ключ питал к ней особую привязанность. Теперь, однако, в комплекте к нему не прилагался призрак. Он перестал быть источником угрозы и лишь слабо вибрировал в кармане. Катерина была в заточении, надежном и крепком.
Анна обрела свободу.
Она не представляла, где находится и куда идет. И это было perfetto[73].