Ночью наступила расплата, великолепная в своей банальности. Топот шагов в коридорах, стук в стены, изнутри и снаружи, вопли соседей с угрозами ее выселить, хлопающие двери. И, что хуже всего, каждый раз, когда Анна, несмотря на все старания, отключалась, к ней являлась Катерина: садилась на грудь, тормошила за плечи, жарко дышала в лицо. Ну хотя бы оставалась невидимой, и то ладно. Сейчас Анна не вынесла бы вида этой желтизны, этого разложения, хватало и смрада.

Белая Дама? Скорее, гнилая. La Dama Putrida.

Когда взошло солнце, Анна, совершенно одуревшая от кошмарной ночи, уже и сама не понимала, спала или бодрствовала в последние несколько часов. Шатаясь, она побрела в гостиную, чудом не наступив на острый кусок стекла, валявшийся на полу.

Все бутылки из-под крафтового пива были разбиты вдребезги, осколки разбросаны по комнате, а вот лужиц почти не было. Судя по кислому запаху изо рта, Анна все выпила. А, был еще и кофе. На столе рядом с ноутбуком стояла почти пустая кружка, на поверхности белела пленка свернувшегося молока.

Анна вывела ноутбук из спящего режима и увидела, что уже начала заполнять заявку на бронирование виллы «Таккола».

Мобильный разрядился. Анна поставила его на зарядку.

На диване темнела кровь. Гм. Она потерла голову, спутанные, но, к счастью, чистые волосы, задумалась.

Это Джош был так груб? И да, и нет: у нее же месячные. Она изгваздала чертов диван, простыни и нижнее белье.

Ожил мобильный: кучей посыпались уведомления о новых сообщениях в почте. На голосовую пришло только одно, его Анна и открыла первым.

«Миз Пэйс, учитывая безуспешность всех попыток связаться с вами, а также непрекращающиеся нарушения правил проживания в арендуемых помещениях, мы вынуждены издать предписание о вашем выселении ранее положенных сроков и установить начальной датой его действия ближайшее воскресенье, пятнадцатое сентября. Мы…»

Анна отстранила телефон от уха, затем просто нажала отбой. Ближайшее воскресенье? Сейчас ведь август, конец августа. Она посмотрела на экран ноутбука. Заявка на бронирование виллы была заполнена. Когда она успела это сделать? Страница запрашивала данные кредитки для внесения оплаты. В верхней части экрана светились дата и время:

Среда, 11 сентября, 14:21

Анна пошла в ванную и почистила зубы, выдавив из засохшего тюбика «Колгейта» последний сантиметр пасты. Посмотрела на себя в зеркало: лицо, и прежде осунувшееся и остроскулое, теперь окончательно превратилось в маску скелета. Цвет тоже исчез, кожа – пепельно-серая. Если она чем-то и занималась в эти стертые из памяти дни, то явно не едой во сне.

Оделась, сварила кофе – выгребла остатки из пакета, который хранила в морозилке, – и принялась просматривать телефон: пропущенные звонки, письма, сообщения. Все письма в почте были от компаний, и только одно, как ни забавно, от Эндрю Милтона, все еще не терявшего надежды на встречу. Анна пробежала глазами по первым строчкам, дочитывать не стала.

От семьи ничего. Никто не звонил и не писал вот уже… сколько дней? Подсчитывать не хотелось. Неожиданно выскочило новое уведомление: сова из «Дуолинго» поздравляла Анну с первым местом в турнире «Бриллиантовой лиги». На протяжении трех недель подряд. Среди изучающих итальянский. Анна уронила челюсть.

– Да ладно! – хмыкнула она.

На другом конце комнаты засветился дисплей ноутбука. На нем появилась лента фотографий виллы «Таккола» со страницы бронирования. Анна швырнула в экран диванную подушку.

– Да поняла я, поняла! Отвали уже, иди, не знаю, поспи, что ли.

Именно этого хотелось ей самой. Отступить, сдаться.

Вместо этого она позвонила Бенни, мысленно обдумывая текст голосового. Что она скажет? Может, задыхаясь, выдавит всего два слова: «Помоги мне». Брат, однако, взял трубку.

– Привет, Анна, – грустно сказал он.

Боже, как она соскучилась по его голосу! Дыхание перехватило. Анна так поразилась охватившей ее нежности, что для ответа ей пришлось сесть на пол среди битых бутылок и подтянуть колени к груди.

– Анна, ты там? – забеспокоился Бенни. – Только не говори, что набрала меня случайно.

– Нет, не случайно, – выпалила она. – Я… просто рада слышать твой голос.

Он не ответил. Застеснялся, может быть.

– Ты занят? Если занят, я могу… – Анна умолкла. Она и сама слышала, с какой мольбой это произнесла. Это все равно как смотреть на актрису, которая играет Анну в кино, и играет отчаянно плохо.

– Нет, я могу говорить, – сказал Бенни. – Нам надо поговорить.

Если и стоит быть откровенной, то вот он, момент, подумала Анна. Выложить все начистоту. Но когда она так поступала?

– Давно мы не общались, – сказала она. – По-моему, такого долгого перерыва у нас с тобой еще не было.

– Угу. – Бенни пробормотал что-то в сторону, потом опять обратился к ней: – Прости.

– Как твои дела?

– Хорошо. – Бенни засмеялся, вновь с грустью: – У меня все очень, очень, очень хорошо.

Эти свои «очень, очень, очень» он произнес с нажимом, и Анна заранее знала, что без упреков дело не обойдется.

– Ты виделся с Кристофером? – спросила она, на миг испытав удовлетворение от последовавшей неловкой паузы.

– Нет, – наконец ответил Бенни. – Кажется, он заблокировал мой номер. Ну и ладно. Мне и одному неплохо.

– Рада, что посодействовала.

Это была проверка. Посыл. Предложение признать, что она не виновата. Анна закусила щеку, выжидая.

– Ну да, пожалуй, так и есть.

Значит, он все же ее винит! Анна вскипела. Но ведь она не за этим ему позвонила. Совсем не за этим.

– А ты как поживаешь? – вздохнул Бенни, скорее отзеркаливая вопрос, нежели искренне интересуясь. – Наслаждаешься…

– Призрак последовал за мной в Нью-Йорк, – сказала она.

Бенни осекся на полуслове.

– Наверное, ты, как и Николь, считаешь меня чокнутой или…

– Ники считает тебя не чокнутой, а лгуньей, – возразил Бенни. – А по-моему, ни то ни другое. Ну, в данном случае.

Анна пропустила подколку мимо ушей. Затаив дыхание, она ждала продолжения.

– Я видел. Не только, как тот стержень сам по себе вонзился мне в ладонь и как хлопали двери. Я видел… ее. Она реально существовала.

– Она реально существует, – дрожащим голосом поправила Анна, подчеркнув разницу. – Почему ты им не сказал? Николь утверждала, что все это привиделось мне одной и больше никому.

– Я не хотел говорить. – Бенни засопел. – Я устал тебя защищать.

– Бен, дело не во мне. Ты солгал. Ты и меня выставил лгуньей.

– А, дело все-таки в тебе?

Анна отвела руку с телефоном в сторону и беззвучно закричала. Снова поднеся трубку к уху, она услышала только окончание фразы:

– …ввязываться. Это касается только тебя, а я умываю руки.

– Везет тебе, ты можешь умыть руки! Не к тебе же она… блядь… прицепилась.

– Что ж, неудивительно.

Анна не вполне поняла, что имел в виду Бенни. По ее щиколотке резвыми кругами бегали чешуйницы. Она прихлопнула насекомых и попыталась приободриться, точно Бенни на другом конце провода мог услышать, как она улыбается.

– Не хочешь разделить опеку? Нести бремя по очереди?

Все дело в этом ключе, хотя я пока не разобралась, как правильно его передать, чтобы…

– Анна, я думаю, это ты, – перебил Бенни чужим, резким тоном. – Ты и есть призрак.

Боже, она так устала. Ей сейчас не до семиотики.

– В буквальном смысле? Типа как полтергейст или…

– Анна, послушай. Помнишь, ты пересказала мне слова Джоша перед тем, как вы расстались? В тебе, мол, есть тьма. Так вот я, пожалуй, с ним соглашусь.

«Это во мне тьма? Видел бы ты вчера Джоша!» – чуть не брякнула Анна.

Только это было не вчера. Или вчера? Черт его знает.

А Джош мертв. Вероятно, мертв. Если, конечно, ей все это не пригрезилось.

– С тобой постоянно случается дерьмо вроде этого, не замечала?

Гнев Анны улегся на дно пустого желудка и теперь ворочался там.

– Нет, Бен, как ни странно, я не могу припомнить другого случая, когда кровожадный призрак эпохи Возрождения вместе со мной переместился в Нью-Йорк. Раньше такого не бывало.

– Не придирайся к словам, Анна. Я говорю о хаосе. Ты права, мы впервые так долго не общались, и поначалу мне было не по себе, но знаешь что? Я еще никогда не чувствовал себя так спокойно. Наверное, за всю жизнь. Я вдруг ощутил, как это – жить нормально.

Подбородок у Анны дрожал. Она закусила губу, судорожно сглотнула.

– Будь добр, приведи больше доказательств, что за мной повсюду следует хаос.

– В браке Николь все хорошо, пока тебя нет рядом. Как только ты появляешься, начинаются проблемы. Пока я не переехал в Филадельфию, ты распугивала всех моих парней.

– Значит, ты поэтому переехал? – Теперь Анна кричала, держа телефон перед собой. – Чтобы быть подальше от меня? А мне вспоминается другая история!

Бенни продолжал, уже громче:

– Мама постоянно за тебя волнуется. Постоянно! Ее беспокоит твой образ жизни. Однажды она спросила меня, не социопатка ли ты, и, честно говоря, Анна, я не знал, что ей ответить.

– О, я тут немножко погуглила и выяснила, что нет, я не социопатка, но извини, пожалуйста, давай дальше. Что-то еще?

– Ну… Гус.

Анна беззвучно взвыла, задрав голову к потолку.

– Так. Гус. Ладно. Скажи, Бенни, ты всерьез думаешь, что это сделала я? В свои восемь лет я взяла и укокошила питомца из школьного зооуголка?

– Я знаю одно: когда я ложился спать, морская свинка была жива, а утром уже нет. А ты встала раньше меня и… как-то не сильно переживала из-за ее смерти. Ты даже не удивилась. Написала записку учителю, надела школьную форму и…

– Бенни, что ты хочешь услышать? – Анна чувствовала, что вот-вот уснет, прямо с телефоном в руке.

– Правду. Хочу в конце концов услышать от тебя правду.

– Что это я убила Гуса?

– Да. То есть сама мне скажи. Скажи правду.

– Если уж мы решили говорить друг другу правду, Бенни, может, расскажешь, что случилось с Кристофером?

Анна слышала в трубке дыхание брата. Плечи до боли напряглись. На том конце раздался смешок:

– Ты о чем?

Его голос вдруг показался ей совсем юным. Как тогда, когда им было по тринадцать. В то время голос у Бенни уже начал ломаться, и он, смущаясь этого, порой молчал по целым дням, вынуждая Анну общаться за двоих.

– О том… – Анна воткнула бутылочный осколок в пол, – что прощальное письмо Кристофера было написано твоей рукой.

– Это… бред какой-то.

– Согласна.

Бенни что-то скрывал, это остро чувствовалось даже сквозь разделявшее их расстояние. Анна крепче сжала мобильный. Бенни что-то помнит, возможно даже все. Она замерла в ожидании признания или хотя бы намека на него.

– Это был сон! – заорал Бенни прямо ей в ухо, так громко, что в динамике зафонило, но уже в следующую секунду его голос упал: – Анна, это был всего лишь гребаный сон. Зачем ты меня терзаешь?

На другом конце линии повисла мертвая тишина, и Анне пришлось взглянуть на экран – проверить, не оборвалась ли связь. Она что-то залепетала, пытаясь утешить брата, предупредить срыв, но потом он неожиданно произнес:

– И вообще, скажи спасибо.

– Спасибо?

– Если что-то и в самом деле случилось, первой подозреваемой будешь ты. – К Бенни вернулось холодное спокойствие. – И что бы, гипотетически, ни произошло, началось это из-за тебя.

– Потому что я социопатка, – глухо проговорила Анна. – Убийца зверюшек из школьного зооуголка.

– Ну… – Резкий смех Бенни уничтожил все сочувствие, которое Анна питала к нему минуту назад. – Да.

– Значит, хочешь «по чесноку»? – Гнев в жилах Анны рванул вверх, как ртуть в термометре при горячке. – Тогда слушай, Бенни. Я не убивала Гуса. Иногда животные просто умирают. Но знаешь что? Лучше бы я его убила. Свернула шею, или размозжила голову, или как там вы себе это представляете. Я фантазировала об этом. Соверши я это, было бы так славно, да? Тогда все бы сложилось, все выстроилось бы по линеечке. Все, что вы обо мне думаете, вся ваша правда обо мне, она бы подтвердилась. Стала бы удобной полкой для хранения вашей зависти, разлитой по баночкам с ярлыками, на которых подписаны ваши имена.

– Зависть? – Бенни закашлялся. – Николь, возможно, и завидует, но я…

– Вы все мне завидуете. – Анна встала и, отойдя подальше от осколков, принялась расхаживать по комнате, наступая на портреты, пальцами ног размазывая лица, уничтожая вырезанные на коже пентаграммы, чаши с ядом, мертвые глаза. – Прости, что учеба давалась мне легче, чем тебе. Прости, что я не сделала карьеры, зарыла талант в землю. Я сожалею об этом, но все равно вас не понимаю. Вы все получили, что хотели: обеспеченная старость, полная семья, в любое время – новый бойфренд с обложки. Какого хрена вы все. Просто. Не оставите меня в покое?!

После долгой паузы Бенни проговорил:

– Анна, мы это уже сделали. Я не хотел отвечать на твой звонок, но подумал, что из уважения напоследок обязан это сделать.

Анна снова опустилась на пол возле холодильника и почувствовала его мягкую вибрацию.

– Напоследок, значит. Супер. Слушай, сделай мне одолжение, ладно? Когда твоя жизнь снова полетит под откос, хотя обвинить в этом меня ты уже не сможешь, – а она полетит, Бенни, это ведь жизнь, – когда ты порвешь с очередным дружком, кем бы он ни был, когда выгоришь на своей учительской работе, как выгорают остальные, когда непредвзято оценишь все, что случилось в Италии, когда наконец сумеешь, на хер, быть честным с самим собой и от страха тебе захочется залезть ко мне в кровать, свернуться клубочком и уснуть в тепле и безопасности… Сделай вид, что я умерла. Прими это как данность. Уговор?

С минуту Бенни дышал в трубку, обдумывая ее слова.

– Да, – сказал он. – Уговор.

И Анна нажала на отбой.

Она торжествовала. От нервного веселья перед глазами поплыло. Сейчас она видела перед собой не того Бенни, каким он был в последние десять лет, а брата-близнеца из детства, маленького мальчика с взмокшими волосами, который нуждался в ней и ее силе, в прохладе ее тела, которая только и могла остудить его жар, в ее руке, за которую он крепко держался, когда они вместе шли в детский сад.

Вспомнив привычку Бенни брать ее лицо в ладони и со смехом покрывать поцелуями, Анна разревелась прямо там, на полу возле холодильника. Сотрясаясь в рыданиях, она стонала и корчилась, словно приняла яд, а воздух вокруг нее искрился весельем. Выплакавшись, она легла спать.

* * *

Анне снилось, что она лежит в постели в комнате на верху башни. Окна распахнуты, предвечерний свет льется сквозь тонкие белые занавески, легкий ветерок врывается в теплое марево, ерошит ей волосы.

Она перевернулась на другой бок и обнаружила подле себя Катерину. Губы и щеки молодой итальянки раскраснелись от сна, одуванчиково-желтые волосы рассыпались по обнаженным плечам. Катерина проснулась: длинные ресницы затрепетали, явив голубовато-зеленые, как вода в горном ручье, глаза. Она по-кошачьи медленно моргнула и наконец взяла лицо Анны в теплую ладонь, провела пальцем по коже. А потом одним движением оседлала Анну и принялась целовать. Ее поцелуи были нежнее шелка.

– Теперь ты меня понимаешь, – промурлыкала Катерина голосом столь же сладостным, как прикосновения. Склонившись над ухом Анны, она зашептала: – Мой разум – твой разум, мои мысли – твои мысли, моя речь – твоя речь. Я говорю – ты слушаешь. Понимаешь. Повинуешься.

Анна повернула голову и увидела на запястье Катерины пятиконечную звезду в круге, аккуратно вырезанную ножом. Наверное, это очень больно – вот так себя резать. Анна по-матерински ласково поцеловала тонкие линии – капелька волшебства, чтобы унять боль. Катерина закрыла глаза, расслабилась, переместила руку ниже – туда, где Анна не могла видеть, а могла лишь чувствовать.

Анна отдалась чувствам, отдалась ей, своей госпоже на белых простынях. Наслаждение захлестнуло ее, и она осознала, чего желает. Понимать. Повиноваться.

Иного выбора у нее не было.

Уговор?

Уговор.