Анна кое-как поздоровалась, обменялась с коллегами обычными утренними фразами и взялась за дело – срочные проекты не ждали. Работа помогала отвлечься, и даже если раскадровка цифровой кампании по рекламе серии уходовых средств странным образом напоминала триптих эпохи Ренессанса, возражений это ни у кого не вызвало. Директор в разговоре с Питером даже отпустил одобрительное замечание насчет «оригинальности» художественного восприятия в их агентстве, что, по мысли Анны, обеспечило ей – к добру или к худу – еще четыре месяца гарантированного трудоустройства.

А это и было ее целью, так? Она взрослый человек. У взрослых есть работа, дом и друзья или – ладно, Николь, ладно – хорошие знакомые, и партнеры – окей, бывшие, – и семья. Натянутый канат, да, и все же Анна по нему шла. Даже теперь, когда она забежала в туалет, и свет внезапно погас, и руки пришлось мыть на ощупь, и глаза, привыкнув к темноте, в пяти отражениях пяти зеркал различили ее, тенью маячившую за спиной.

Сеси вошла, щелкнула выключателем и увидела только Анну, потную и дрожащую.

– Милая, у тебя все нормально?

Сеси оглянулась на выключатель, несомненно, гадая, с чего Анна предпочла опорожнять мочевой пузырь без света. И не сорвалась ли она в конце концов, ведь нервный срыв уже много лет грозил каждому из них. Если бы только Сеси увидела цифровые наброски, которые Анна рисовала в перерывах между работой, рисовала и удаляла – запястья с порезами в форме пентаграммы, висельники в деловых костюмах, юные блогерки с пеной на губах, – она бы ни за что не вошла в туалет вслед за Анной.

– Да, все отлично. – Понимая, что ложь не прокатит, Анна конфузливо закатила глаза. – Не говори ничего, ладно? У меня дикое похмелье. Новый парень, перебрали вина…

Сеси тут же повеселела и задорно ей подмигнула:

– Я – могила. Если нужно, у меня в верхнем ящике есть тайленол.

– Ты моя спасительница.

Едва успев выйти за дверь, Анна услышала возмущенный возглас Сеси: «Какого хрена?» Она заглянула в туалет и увидела, что свет опять погас.

* * *

Дурноту Анна почувствовала сразу, как вышла из лифта на своем этаже. В воздухе висело что-то мерзкое, но мерзость эта не имела запаха.

С порога ей показалось, что квартира сделалась впятеро меньше, потолок ушел вверх, все пропорции нарушились. Мебель с обивкой в природных цветах, покрывало, коврики – все поблекло на несколько тонов, как на фото с фильтром «ретро». Жирные мухи с жужжанием носились туда-сюда, врезались друг в друга, в окна, в Анну.

Она потерла глаза, нос, отбросила сумку, в которой лежал железный ключ, и наполнила бокал вином из вчерашней бутылки. Поднесла к губам и ощутила сзади на шее дыхание. Короткое, теплое. Смешок.

Внезапно тишину прорезал пронзительный звук, сопровождаемый низким вибрирующим гулом. От неожиданности Анна разжала пальцы и выругалась: стеклянный бокал ударился о стойку и разбился, вино бордовым водопадом потекло по белым дверцам шкафчика. Звук повторился, и теперь до Анны дошло, что звонит мобильный. Не глядя, она схватила телефон, одновременно промокая винную лужу скомканными бумажными полотенцами.

Звонила Николь. Включив громкую связь, Анна проговорила:

– Подожди секундочку, я кое с чем управлюсь.

Ей вдруг показалось, что красная жидкость, впитываясь в полотенца, шевелится. Анна замерла и, прежде чем швырнуть влажный комок в мусорную корзину, пригляделась. Черви. В вине. Черт, хорошо, что она его не выпила.

– Умора, – сказала Анна в пустое пространство, выбросила осколки в мусорку, сгребла телефон и уселась на диван. – Привет, извини.

Трубка замолчала.

– Что стряслось на этот раз? – осведомилась Николь после паузы.

– Что значит «на этот раз»?

– Не придирайся. Звоню просто так, но если ты не в настроении…

– У вас все в порядке? – сразу перешла к сути Анна. – По пути домой никаких странностей не заметили?

Николь фыркнула:

– Чего?

– Ну, учитывая все, что было в Монтеперсо…

– В Монтеперсо ничего не было. – В трубке вновь воцарилось молчание. И потом: – Ничего не было!

Анна понятия не имела, что на это ответить. Николь пробурчала что-то себе под нос и продолжила:

– Даже думать не хочу об этой поездке – я имею в виду плохие моменты, и я сейчас очень стараюсь протянуть тебе оливковую ветвь мира, окей? Мама и папа сильно злятся, но ты мне сестра, и для меня это очень важно. Надеюсь, для тебя тоже.

– А ты злишься из-за того… – Анна качнула головой, – что я уехала, не попрощавшись, или…

– Прекрати.

Анна представила, как Николь, в руке у которой настоящая оливковая ветвь, бросает ее на землю и топчет острыми каблуками.

– Анна, просто замолчи. Я все знаю, ясно? Ты думала, девочки мне не расскажут? Я только одного не понимаю: с какого хрена тебе взбрело в голову так сильно их пугать? Запереть Мию в башне! Это ненормально, Анна, я всерьез считаю, что тебе нужна помощь специалиста, только поэтому я еще не прекратила с тобой общаться. Вот.

– «Еще не»?

Книга о знатных флорентийских семействах слетела с журнального столика, ударилась о стену, упала на пол и раскрылась на странице с изображением Катерины. Анна от бешенства даже не испугалась, а только захлопнула ее пинком.

– После всего случившегося ты вправду считаешь, что за этим стою я? – заорала она в трубку. – И… как же, по-твоему, я это провернула?

– Что именно провернула? – В интонации Николь сквозила сухая уверенность эксперта с канала «Фокс ньюс». – Ничего нового, ты была в своем репертуаре, просто в этот раз на твои бредни повелись мы все.

– Но ты же сама видела! Если не призрака, то как минимум двери, которые захлопывались сами собой, и…

– Анна, я ничего не видела. И знаешь что? Я опросила всех. Никто ничего не видел. Никто, кроме тебя. Странно, да? Послушай, мы знаем, что это ты переставила мебель в тот день. Ты шутки ради заперла бедняжку Мию в башне. Это была шутка? Никто из нас ее не понял! Анна, у нас из-за тебя кошмары по ночам, у нас всех, как будто мы заразились от тебя тем же психическим заболеванием, что и…

Во рту у Анны было сухо, как в пустыне.

– Выпавший день. Как ты это объяснишь? – тускло спросила она.

Последовала пауза, затем послышался дрожащий голос Николь:

– Анна. Не было никакого выпавшего дня.

Даже если бы у Анны хватило сил спросить, что они помнят о том дне, ответ она знала заранее: это был бы набор воспоминаний, надерганных из других дней. «Мы играли в „Уно“, Николь приготовила простую пасту, потом мы немножко поплавали, потом смотрели твои рисунки, разве забыла?»

Ложь, хоть они и не лгали. Они в это верили. Руками и ногами цеплялись за ложные воспоминания.

– Послушай, Анна, объясни, зачем ты так поступила, и, может быть, я…

Анна нажала на кнопку отбоя. Прижала к лицу диванную подушку, чуть погодя принялась яростно лупить ею айфон. Она давила подушкой на экран, пока не сочла, что окончательно задушила Сири, а когда выплеснула гнев и наконец смогла вздохнуть свободно, огляделась по сторонам, оценивая обстановку.

Так, вроде бы никто не выглядывает из засады, не скребется, не мелькает. Бесполезные амулеты лежат на своих местах. К съестному, оставшемуся на кухне, она не притронется – опасно. Можно, конечно, выйти из дома, купить немного еды и много алкоголя, но завтра на работу, а карту с похмельем она сегодня уже разыграла. Вдобавок вид копошащихся в вине червей полностью лишил ее аппетита.

Поразмыслив, Анна осталась дома и, не обращая внимания на голодные спазмы, взялась за дело. Установила на мольберт большой холст, смешала на палитре новые цвета.

Спустя какое-то время появилось еще несколько эскизов. Анна сменила кисть на угольный карандаш и рисовала, рисовала, пока не свело пальцы. Она вымыла руки теплой водой, ополоснула лицо, взглянула в зеркало, и да, призрак был там, где она и ожидала, прямо за ее плечом, но в этот раз невидимый.

Она приняла снотворное. Лучше бы не принимала. Ей приснился сон, вязкий, тяжелый, из какого пытаешься вырваться, даже зная, что все происходит не по-настоящему, и ты бешено сопротивляешься, а он держит тебя, точно якорь.

Анна опять очутилась на вилле, пустой, без мебели, и темной, причем темнота казалась неестественной, похожей на слой краски. Анна была не одна.

Она стояла в очереди, наблюдая, как люди движутся, останавливаются, отходят в сторону, ложатся на землю, вжимаясь лицом в грязный пол. У стоявшей впереди девушки были короткие волосы, выкрашенные в розовый цвет.

Все это что-то смутно напоминало, и лишь когда в начале очереди Анна увидела желтую, словно старая газетная бумага, Катерину, которая держала в руках чашу и подносила ее к губам каждого, кто к ней приближался, она вспомнила, как в детстве ходила в церковь и во время причастия нарочно отхлебывала побольше, удовлетворенно глядя, как скисает блаженная улыбка священника.

На полу лежало уже двенадцать человек. Дюжина. В странных позах.

Скрюченные, извернутые, как виноградные лозы, ноги подогнуты, руки мучительно искривлены – о да, их терзала боль, это читалось в каждом лице, в агонически распахнутых, невидящих глазах, в прерывистых вдохах-выдохах выпяченных грудных клеток.

Девушка с розовыми волосами спокойно сделала глоток из поднесенной чаши, но, как только Анна собралась шагнуть за своей порцией, круто развернулась и бросилась к ней.

– Помоги нам, – прохрипела девушка, и это были ее последние слова.

В следующий миг худенькое горло покрылось пятнами, словно кто-то сдавил его до синяков, лицо налилось краской и стало темнее волос, рот открывался и закрывался, точно у рыбы на суше, однако страха в глазах не было. Казалось, она двигалась механически, как если бы прежде много раз разыгрывала эту смерть. Девушка легла рядом с двенадцатью другими. Осталось одно место.

В памяти у Анны что-то мелькнуло – смутно, искаженно, как бывает, когда в сон пробивается реальное воспоминание, но это воспоминание было телесным. Ярким. Она помнила, как лежала на этом полу, какой он был твердый и как тошнотворно кружилась голова от вина. Помнила неподвижное тело рядом с собой – кто-то лежит на спине, лицо отвернуто вбок, руки и ноги изломаны под неправильными углами, белая рубашка-поло с расстегнутым воротником испачкана чем-то красным… красный ручеек вытекает из-под уложенных на косой пробор волос.

Белая дама протянула ей чашу, настойчиво поднесла к лицу. Анна теперь не видела ничего, кроме этой чаши, не могла ни о чем думать, могла только пить. Аромат вина был крепким, сладким, соблазнительным. Анна уже потянулась к чаше, губы приоткрылись навстречу напитку, но что-то внутри нее резко дернулось, рванулось вверх, на свободу, и это сработало.

* * *

Она проснулась.

Снаружи по-прежнему было темно. Три часа ночи. Считай, не спала, но второй попытки не будет. Анна открыла ноутбук и набрала в поиске: «Люси Монтроз». Да, это она. Та блогерка. Прическа на фото профиля другая – волосы длиннее, синего цвета, – однако интуиция подсказывала Анне, что на посмертных фото Люси выглядит именно такой, какой предстала ей во сне.

Казалось, квартира опустела. Анна зажгла свет, чтобы сварить кофе – если, конечно, он не сгнил прямо в морозилке, – и ей в глаза бросились плоды ее вчерашних трудов. Катерина была повсюду. Ухмыляющаяся, ликующая, удивительно красивая. Не безупречностью черт, но собственной уверенностью. Дерзко-прекрасная, она словно бы настаивала на своей красоте, бросала вызов.

По обыкновению, Анна хотела уничтожить рисунки, но руки внезапно задрожали. Все тело покрылось липким потом. Она побежала в туалет, уверенная, что сейчас ее вырвет, но провела несколько минут, тяжело дыша над унитазом, и тошнота отступила.

Когда она вернулась, комнату заливал солнечный свет, лучи перпендикулярными полосами лежали на перепачканном полу. В замешательстве Анна сгребла телефон и растерянно заморгала, увидев на дисплее время: 08:13. Должно быть, проснувшись, она перепутала время. Теперь она опоздает на работу, но в общем и целом даже неплохо, что она ошиблась. Значит, она спала дольше, чем предполагала, и, что важнее, теперь у нее есть повод до вечера не трогать эту гребаную арт-галерею.

Для августовского дня Анна оделась слишком тепло, но выяснилось это лишь после того, как она вышла из дома и ее обдало волной влажности, от которой буквально через пару минут по ложбинке между грудями потек пот.

Однако хуже всего был не душный кокон из одежды – боже, вырядилась в шелк и черный кашемир, – не плавящая город жара, не людские толпы, а призрачная сущность, которая дышала ей в ухо, нависала над головой, огромная бесплотная пиявка, которую она везла на себе.

Когда Анна прошла через турникет метро, поезд как раз отъехал от платформы. Целых четыре минуты ей пришлось ждать следующего, чувствуя, как горячее ритмичное дыхание колышет волоски у нее на затылке. Она похвалила себя за то, что сдержалась – не махала руками, не вздрагивала, но, когда поезд, грохоча колесами, выехал из тоннеля, Анна подняла глаза и в оконном отражении увидела Белую Даму. Та стояла на шаг позади, выставив перед собой ладони. Готовая действовать.

Все, что Анна успела, – это изумленно разинуть рот, а в следующую секунду она ощутила толчок и почти полетела на рельсы, чудом сумев затормозить в считаных сантиметрах от приближающегося поезда, что снес бы ее, словно лезвие меча.

Стиснув кулаки, она развернулась.

– Ты вправду хочешь убить меня именно здесь? Застрять здесь? Так понравился Нью-Йорк? А мне вот кажется, что ты все же предпочла бы свою чертову виллу!

Поезд остановился. Люди выходили и заходили, но в один вагон с Анной не сел никто. Все косились на нее с опаской и бочком отодвигались подальше. Анна вошла в вагон, плюхнулась на сиденье и просидела на нем всю дорогу.