Поначалу это был эротический сон, примерно как в самолете, только на этот раз она ясно видела мужчину. Кожа с золотистым загаром, аккуратная бородка, волнистые волосы, в которые так и хочется запустить пальцы, что, собственно, она и делала, занимаясь с ним сексом в позе наездницы, – вцеплялась в волосы и тянула.
Ему нравилось.
Когда он запрокинул голову, она превратилась в него и увидела ту, что сидела на нем верхом, нависала над ним со всех сторон.
Глядя на Анну сверху вниз, Флорентийка ухмыльнулась с тем же торжеством, что и на картине «Благовещение». «Ты моя, – говорила эта ухмылка. – Все теперь мое».
Длинные желтые волосы занавесили лицо, когда она склонилась над Анной. Стремясь высвободиться, Анна извивалась и брыкалась, но стоило их губам сомкнуться, как она ощутила желание. Плесень пузырилась черными кругами, переползала с простыней на ее кожу, но Анну это не волновало, она отдалась страсти. Странное наслаждение волнами расходилось по телу, и вдруг все оборвалось… Раздался крик.
Кричала женщина. Это был вопль ярости – не страха, не боли, но гнева. Сперва Анна увидела волосы: неоново-желтый пронзал черноту. Затем появились руки, они вцепились в обвисшие пряди, принялись царапать залитое слезами лицо. Продолжая кричать, Белая Дама металась по комнате, пока кто-то ее не остановил, крепко прижав к себе и баюкая, как ребенка.
Другая женщина, пожилая, в платье немаркого серо-коричневого цвета и белом чепце, плотно завязанном под морщинистым подбородком. Возможно, служанка. Тем не менее Флорентийка слушала все, что та шептала ей на ухо.
Анна шагнула вперед, напрягая слух, и тут обе повернулись. Увидев ее, пришли в бешенство и злобно зашипели.
Анна упала навзничь.
И ударилась о твердую землю.
Видимо, она где-то в поле. Нет, земля обработана уступами – значит, Анна на винограднике. Сейчас ночь. Чувствуя, как между пальцами лопаются переспелые ягоды, она оперлась на руки и встала. Аромат, стоявший вокруг, был свежим и ярким, но затем изменился. Потянуло кислятиной.
Неподалеку Анна разглядела корявую оливу. Под деревом, слившись в неловком объятье, замерли две темные фигуры в длинных одеждах. Анна нутром почуяла, что зрелище не предназначено для ее глаз, но продолжала наблюдать, приняв его за романтическое свидание, пока не увидела между фигурами какую-то извивающуюся ленту. Когда лента совершила бросок, Анна поняла: это змея, гадюка.
Змея снова и снова атаковала более крупную из женщин, пока вторая, та, что была худее и выше ростом, не сбросила ее на землю, после чего прибила камнем и ногой отшвырнула в сторону.
Первая женщина осела на землю, точно груда белья.
Высокая повернулась к Анне. Свет полной луны блеснул на лезвии ножа у нее в руке. Озарил желтые волосы.
На глазах у Анны Белая Дама склонилась над старой служанкой и принялась что-то вытаскивать у той из живота. Что-то мягкое, рыхлое. Внутренние органы, кишки, что-то еще. Разрезав вынутое на части, Флорентийка сложила все это в ямку, засыпала землей и только тогда увидела Анну.
Она бросила нож на землю и подошла ближе, предлагая мир, однако Анна все равно рванулась прочь. Крик замер на ее устах. Ногам что-то мешало, как если бы ступни проросли корнями глубоко в землю. Она могла трепыхаться сколько угодно, но с места не двигалась.
Белая Дама приближалась. С ее пальцев капала кровь. Подойдя, она взяла лицо Анны в свои окровавленные ладони, притянула к себе и запечатлела на ее губах сладчайший поцелуй.
Вилла. Она на вилле.
Одна, но в чужом теле. На щеках – пушок, в паху – настойчиво пульсирующее желание. Теперь она – тот молодой итальянец, прекрасный юноша.
Эта вилла «Таккола» была меньше размерами и выглядела новее. Пахло свежеструганой древесиной. Окна распахнуты навстречу ветру, двери открыты – радушные объятья для детворы, носящейся туда-сюда. Анна переместилась в небольшую комнатку, сушильню, где хранили травы и мололи зерно. Она посмотрела в окно на дорогу, и сердце забилось, как строптивый конь, рвущий поводья.
Дорога пустынна. Высоко в небе плывут пушистые белые облачка. Во дворе на землю слетела галка, слетела и тут же упорхнула. Вдали простирались пугающе темные виноградники. Лозу поразила гниль, вспомнила Анна. Урожай погибнет, дела сильно пострадают.
В облаке пыли подъехала карета, из нее вышла она, Белая Дама. Желтые волосы, по которым ее всегда можно узнать, скрыты под плащом с низко надвинутым капюшоном. По ней и не скажешь, что она кого-то убивала, вытаскивала, а потом закапывала внутренности. Сама невинность.
Анна бросилась к ней, опустилась на одно колено, поцеловала руку. Этот жест смутил высокородную даму, она небрежно отмахнулась, затем помогла Анне подняться и шепнула на ухо многообещающее: «В доме».
Поздний вечер. Анна уже не итальянский юноша, а просто тень, невидимый наблюдатель. Она видит семью, собравшуюся вокруг стола за ужином.
Статный бородатый мужчина во главе стола ел блюда, поданные пухленькой темноволосой женщиной, по-видимому, его женой. Между ними за столом сидели четверо детей, старший – тот самый пылающий страстью подросток, в чьем теле только что была Анна. Отец семейства показался ей более неряшливым и совсем не таким холеным, как в постели с Белой Дамой, однако неухоженный вид почему-то лишь добавлял ему привлекательности. Он наполнил вином кожаные кубки – налил даже детям, – и все они ели, пили и смеялись, и вот эту безмятежную семейную идиллию нарушила Белая Дама.
Ее появление вызвало замешательство. Глава семьи, побелев лицом, встал из-за стола. Казалось, он готов ударить нежданную гостью, но та прошествовала к столу с видом королевы, и ее уверенность в себе его обескуражила.
Она налила себе вина, подняла кубок в заздравном тосте и выпила все до капли.
И в эту минуту у детей открылась рвота. Это были они, «соседи», ragazzi.
Кровь хлынула у них из носа. Из ушей.
– Катерина? – проговорил юноша. Его глаза наполнились осознанием предательства, а затем – да, кровью.
Дама взяла его лицо в ладонь. Из носа у нее тоже потекла кровь.
– Ты хотел быть вместе навсегда. Ecco il tuo sempre.[62]
Анна почувствовала, что теряет свою бестелесность. Охватившая ее паника как будто загустевала внутри, превращалась в человеческую плоть. Вся семья посмотрела на Анну, на густую, с металлическим привкусом, кровь, которая фонтаном хлестала у нее изо рта, заливая босые ноги и холодный каменный пол вокруг.
Белая Дама широким движением руки смела со стола семейный обед, оставив лишь горящие свечи. На освободившемся месте она деловито, почти весело поместила предметы: обструганную зеленую палочку, зажженную свечу, пустую чашу, кинжал. Отвязала от пояса кисет, перевернула его над столом и высыпала содержимое: соль.
Затем Белая Дама поднесла лезвие кинжала к собственному запястью и начала резать.
Все члены семьи уже лежали на полу. Анна повалилась рядом. Прежде чем в глазах потемнело от боли, она успела ощутить, как ее сверху накрывают одеялом, которое затвердело и превратилось в доски: половицы сами утянули ее вниз и замуровали под собой.
Анна проснулась дома, в своей квартире, в реальности. С шипением втянула воздух – во рту сухо, никакого металлического привкуса, никакой крови, – и вздрогнула. В изножье кровати маячила тень. Женская фигура. Наблюдавшая ее сон.
Анна различала только смутный силуэт, но знала: призрак ухмыляется. Она чувствовала эту ухмылку, как фотонегатив, отпечатавшийся в мозгу.
«Ты моя, – говорила ей сущность. – Твои сны – мои сны, твой разум – мой разум. Все теперь мое».
Анна ждала, что она уберется, исчезнет, но этого не произошло, в лучах дневного света тень лишь померкла, ее очертания расплылись, так что теперь Анна не знала, стоит ли призрак все еще у кровати или находится прямо за ней. Над ней. В ней. И давно.