Поменять рейс на более ранний оказалось на удивление легко. И почему она не сделала этого раньше? Например, неделю назад.

Сон сморил Анну еще до взлета. Снилось что-то туманное, неясное, какой-то секс, в котором она играла роль обоих партнеров, то мужчины, то женщины, а то и стороннего наблюдателя. Не кошмары, нет, ничего похожего на сновидения, терзавшие ее на вилле, просто недолгая отключка с приятным налетом эротики.

Она проснулась, поела, осушила несколько больших бокалов красного, которым щедро поят пассажиров, дабы усмирить на все девять часов полета, посмотрела «Настоящих домохозяек» на крошечном экране, вмонтированном в спинку переднего кресла. Сериал был ее тайной слабостью и самым большим удовольствием, особенно сейчас. Боже, это так обыденно. Так же банально, как реальный мир, так же безвкусно, тупо и нелепо. Анна смотрела на экран, по-детски подтянув колени к груди, и с ее лица не сходила улыбка.

Сумку она в багаж не сдавала, поэтому прошла паспортный контроль и покинула аэропорт имени Джона Ф. Кеннеди свободно и бессознательно, как лунатик. При виде стоянки такси, всех этих выстроившихся в ряд желтых автомобилей, водителей, перебранивающихся друг с другом в открытые окна, она испытала столь невероятное облегчение, что защипало в глазах.

Всю дорогу до Манхэттена Анна ехала с опущенным стеклом, вдыхала выхлопные газы, слушала глухую вибрацию моста под колесами, ритм которой не совпадал с ритмом индийской музыки из радиоприемника.

Мидтаун-Ист. Она вышла из такси на ближайшем углу и окунулась в тень жилых шестиэтажек, скромно соседствующих с деловыми небоскребами и низкими навесами ресторанов. Город урчал, словно огромный зверь; человеческие голоса, гудки клаксонов, лязг разгружаемых фургонов – все слилось в единый гул, единое рычание. И она, Анна, всего лишь блоха на спине этого зверя. Честно говоря, это немного пугало. Забавно, но подобное чувство она переживала всякий раз, когда возвращалась в Нью-Йорк, а через несколько дней о нем забывала, влившись в городскую среду, снова сделавшись толстокожей, как все остальные.

В любом случае, она уже не в гребаной Тоскане, так ведь?

Анна вбила код домофона и бочком протиснулась в дверь, любезно придержав ее для пожилой соседки, которая толкала перед собой тележку с дряхлой белой собачонкой.

Писем в почтовом ящике накопилось немного – счета да рекламные листки. Чуть дальше по улице заработало новое мексиканское кафе навынос, уже четвертое из открывшихся и закрывшихся на этом месте за те шесть лет, что Анна снимала эту квартиру. Поднимаясь на лифте, Анна изучила меню и выбрала, что закажет на ужин: буррито по-кубински, на гарнир – жареные бананы. И пиво.

Дверь открылась с легким хлопком. Воздух внутри был затхлым, но то была особая затхлость, ее собственная. Отмершие частички кожи приветствовали возвращение хозяйки.

Бросив сумку на пол, Анна потянулась и огляделась по сторонам. Казалось, за две недели с отъезда все вещи слегка изменили цвет. Вот этот ковер – он всегда был зеленоватым? Видимо, да.

А еще стало как будто теснее: компактная кухня примыкает к гостиной, которая одновременно служит студией, жилое пространство символически отделено от рабочего клеенкой, расстеленной на полу, чтобы уберечь его от пятен краски и сохранить четыре тысячи обеспечительного залога.

На мольберте – незавершенная картина. Вечный «долгострой», Анна валандается с ней уже больше семи месяцев. Теперь, взглянув на свою работу после времени среди великих художников Ренессанса с их богатством форм и оттенков, Анна почти решилась ее уничтожить. Это пейзаж, написанный по памяти, – вид из окна Анниной комнаты в Огайо, дерево во дворе перед домом, толстая изогнутая ветвь которого почти дотягивалась до окна – но лишь почти. Анна пыталась что-то выразить через этот пейзаж, но сама не могла понять, что именно, в этом-то и крылась проблема. Картина была заурядной. Наверное, ее могли бы выставить в галерее какого-нибудь приморского городка, куда съезжаются туристы. Вот насколько она заурядна.

Анна распустила собранные в хвост волосы, почесала голову, поморщилась, ощутив под ногтями жирные чешуйки. От нее воняло самолетом.

В спальне – незаправленная постель, дверцы шкафа распахнуты, ящики выдвинуты, всё из-за спешных сборов в последнюю минуту. Смятая подушка манила к себе, кровать приглашала отдохнуть, такая широкая, привычная, удобная, однако Анна намеревалась восстановить временной режим, дождаться ночи, проспать до утра и забыть последнюю неделю, как страшный сон.

В этом доме вода в трубах всегда нагревалась не сразу, поэтому Анна заранее включила душ и только потом разделась.

За окном на кондиционере ссорились голуби. Закинув руки за голову, нагая Анна понаблюдала за ними, чтобы позже сделать быстрый набросок. Внезапно птицы замерли, уставились на нее, словно оскорбившись, и улетели.

Из ванной потянуло паром. Значит, пошла горячая. Собираясь достать туалетные принадлежности, Анна поставила сумку на кровать и расстегнула молнию. Со свистом втянула воздух. Быстро отдернула руку. Бедра, живот, руки покрылись мурашками.

Она же его выбросила. Зашвырнула подальше. Убежала, уехала, улетела, в этом нет сомнений. Но… Вот он, лежит сверху. Ключ от башни.

Воздух вдруг потяжелел, и так ощутимо, что объяснить это влажностью или даже ее собственной тревогой было нельзя. На рациональные объяснения у Анны не осталось сил. В окне спальни, сквозь которое в комнату лился яркий дневной свет, ничего не отражалось, поэтому подтвердить свои подозрения она не могла.

И все же.

Она знала.

Анна прошла мимо картины в раме, мимо блестящих дверных ручек, мимо раскрытого ноутбука на столе, и в горле запузырилась кислая слюна.

Зеркало в ванной затуманилось, но пока не настолько, чтобы Анна не заметила у себя за плечом ее. Спутанные пряди желтых, цвета мочи, волос, намокшие от пота рукава, лица не видно.

– М-да, – проговорила Анна. – Вот дерьмо.