Пэйсы собрались вместе на парковке pronto soccorso[60] при большой больнице, расположенной вблизи автострады. Везде горел свет, однако, судя по всему, этой ночью они были единственными посетителями.

Пригнувшись на заднем сиденье, Анна надела бюстгальтер и сменила футболку, затем провела расческой по волосам. Сочтя свой вид достаточно презентабельным, вышла из машины и потянулась.

Джастин сидел на тротуаре перед травмпунктом и курил. Анна подошла к нему, улыбнулась – впервые за сутки.

– Где взял?

– У прохожего. – Джастин пожал плечами.

Анна уселась рядом и выжидающе смотрела на зятя, пока тот не протянул сигарету ей.

– Спасибо. – Она глубоко затянулась, услышала, как стоявшая неподалеку мать укоризненно цокает языком, и, по обыкновению, ее проигнорировала.

Никотин сразу ударил в голову. Пожалуй, ей все же не стоит начинать курить. Анна вернула сигарету. Джастин кивнул. Они помолчали, потом Джастин приподнял брови и сказал:

– Все-таки рвануло.

От этих слов оба разразились сдавленным смехом. К ним подошла мать.

– Как вам не стыдно! Девочки расхворались, у Бенни из ладони торчит кусок железа, а им весело!

Дождавшись, когда она, пыхтя от негодования, удалится на достаточное расстояние, Джастин и Анна опять согнулись пополам от безмолвного смеха, утирая катившиеся по щекам слезы.

Анна вернулась на почти пустую парковку к отцу. Тот стоял, засунув руки в карманы брюк, и неотрывно глядел на вывеску PRONTO SOCCORSO.

– Готов к разбору? – спросила она.

К счастью, отец понял, что имелось в виду.

Они воспользовались багажником самого большого из трех арендованных кроссоверов, автомобиля Николь, и принялись аккуратно складывать и заново упаковывать вещи, в спешке распиханные как попало. Наткнувшись на шкатулку с материными драгоценностями, Анна передала ее отцу.

– Хорошо, – кивнул он.

Это называлось у него «приводить в порядок мир». По крайней мере, отец пришел в себя. Сейчас, подозревала Анна, он наводил порядок в собственной памяти – что-то стирал, что-то подчищал, выстраивая ровную цепочку впечатлений о счастливом семейном отдыхе. Анна его не винила. Последние события уже приобрели налет какого-то сюрреализма. Все это было, конечно, было, однако теперь сомнения начали одолевать и саму Анну.

Прислонившись к капоту и наблюдая, как по небу медленно разливается нежный рассвет, Анна вспомнила прикосновение невидимых пальцев, скользящих вверх по бедру, и моментально напряглась, крепко сжала ноги.

Первым из травмпункта вышел Бенни, рука у него была забинтована туго, словно у мумии. Анна, как и полагалось сестре, проявила заботу:

– Насколько серьезная рана?

– Нерв не задет, – бросил Бенни на ходу.

Анна зашагала рядом, стараясь поспевать в ногу.

– Швы, укол от столбняка. И нет, я не хныкал и не вел себя как мелкий говнюк.

Они подошли к его машине. Здоровой рукой Бенни нажал кнопку на брелоке, плюхнулся на пассажирское сиденье и захлопнул дверцу у Анны перед носом.

На секунду она зажмурилась так крепко, что перед глазами засверкали звездочки, потом пошла прочь, спряталась за машиной отца. Села по-турецки на асфальт, с силой вжалась затылком в автомобильную дверь – кажется, металл даже немного прогнулся. До нее смутно доносился разговор Джастина с тещей – слов она не разбирала, улавливала лишь тревожную мелодику. После услышала, как мать открыла пассажирскую дверь машины Бенни, потом захлопнула, успев крикнуть: «Просто скажи, милый, чем тебе помочь», и голос ее, вновь прозвучавший жалобно и тонко, стих, потонув в смиренной тишине.

Небо окрасилось в болезненно-пастельный цвет. Какой пейзаж мог бы получиться, подумала Анна. Тосканская больница на рассвете. Она зевнула, горбя плечи, и полезла в сумку за альбомом. Почему бы нет? Отдельные листы выскользнули из-под обложки и разлетелись по асфальту. Шесть или семь штук, все – портретные этюды. На всех оно. Она. Белая Дама. Лицо размыто, затенено, повернуто в профиль.

На одном наброске Анна все же изобразила глаза, запомнившиеся ей по портрету в Уффици, только здесь они резко очерчены, взгляд пронзительный, бесовской. На другом рисунке щека полностью сгнила, ухмылка обнажает коренные зубы.

Наконец, на последнем – не только лицо, но и тело. Нагое тело, руки откинуты назад. Кровь, льющаяся изо рта, стекает по грудям, обагряет нежный круглый пупок. Запястье левой руки тоже кровоточит – видна странная череда порезов. Этот этюд не завершен, Анна знает, что можно добавить.

Палец сам собой провел по тени под левой грудью Дамы. По контуру соска.

Анна моргнула.

Собрала листки, скомкала их в тугие маленькие шарики и один за другим ссыпала в мусорную урну за дверью больницы как раз в тот момент, когда из нее вылетела Николь с девочками.

Уэйверли и Мия выглядели как сомнамбулы, в отличие от Николь, взбудораженной до предела. Она щелкнула пальцами, веля мужу встать с тротуара, и легонько подтолкнула девочек, чтобы те двигались попроворнее.

– Уезжаем, уезжаем, – прошипела Николь. Заметив Анну, она перешла на шепот: – Что означает servizi sociali?

– Социальная служба. Служба опеки.

– Точно. Вот ублюдство.

– Мамочка, не ругайся! – мгновенно встрепенулась Уэйверли.

– Дети, садитесь в машину. Живенько.

Обхватив голову руками, Николь обратилась к подошедшему Джастину:

– С девочками все в порядке, просто воздействие алкоголя. Температуры нет, ничего такого, но медики начали куда-то звонить и говорить про servizi sociali. Потом провели полный осмотр, обнаружили синяки и царапины, мою… рану на лбу, и у них возникли вопросы. Понятное дело!

– Синяки? – переспросил Джастин. – У девочек?

– Нам пора. – Николь резво направилась к машине. – Я забронировала номер во Флоренции. Три спальни и гостиная. Бенни придется поспать на диване.

Мать просеменила к автомобилю Бенни и осторожно постучала в окно. Николь с опаской покосилась на Анну:

– А ты… можешь лечь на полу… если хочешь. Или… – Она прокрутила вниз страницу в телефоне. – Поблизости есть и другие гостиницы. Например, вот эта, на пьяцца… Как это произносится?

Николь подняла глаза на сестру, но той уже не было. Ушла.

Завидев через дорогу железнодорожную станцию, Анна перекинула сумку через плечо и зашагала к ближайшей платформе, чувствуя, как усталость растекается по телу, словно жар.

Если верить вокзальной карте, до аэропорта Флоренции можно добраться на маршрутном автобусе, идущем с центрального вокзала, а следующая электричка подойдет уже через несколько минут, вот и способ быстренько смотать удочки.

Впрочем, это совершенно не имело значения. Никто не стал ее догонять. Три арендованных авто вырулили с больничной парковки и проехали мимо станции, двигаясь на север, в город.

Анна проводила их взглядом. Никто даже не помахал ей рукой. С другой стороны, она ведь тоже им не махала.

Ее пронзило такое привычное, такое болезненное чувство стыда. Она опять накосячила. Не удержалась в оговоренных рамках правильного поведения. Она еще наслушается попреков. Возможно, всю жизнь будет их слушать. Нельзя сказать, что Анна ушла изящно, красиво, – просто ушла, без прощальных объятий и благодарностей или объяснений, но сейчас она так взвинчена, что ей все равно.

Правда в том, что Анна до сих пор в бегах. Она бежит прочь с виллы, прочь из этого отпуска, прочь от всего. От всех них. Ей нужно, чтобы это испытание закончилось, а ее семейка – одно сплошное продолжение мучений.

Пассажиров в поезде было немного. Спустя некоторое время Анна отважилась обвести глазами вагон, взглянуть на себя, увидеть свое слабое отражение в оконном стекле. Только свое. Наконец-то. Сегодня она похожа на девушку-туристку, встреченную в поезде несколько дней назад: независимую, кочующую с места на место, чуть грязноватую. Эта мысль отчего-то успокаивала.

На самом деле она тоже так может. Бросить все и уехать в никуда. А что, вполне себе вариант, даже если у нее никогда не хватит на это смелости.

Анна представила, как, заселившись в новый номер во Флоренции, Пэйсы откупоривают бутылку кьянти. Наверняка говорят о ней, обсуждают ее уход «по-английски». И ни слова о Кристофере – нет-нет, они же не хотят расстраивать Бенни. Не вспоминают об ужасах прошлой ночи и всех допущенных ошибках, которые к этому привели. У них играет все та же заезженная пластинка: «Анна – ох, это нечто».

Она даже не обижалась. Им необходимо сделать то же, что делал отец, – заново перепаковать все сумки, сгладить острые углы последних событий, размыть изображения, и все это ради того, чтобы вернуть ощущение нормальности.

Во Флоренции Анна вышла на центральном вокзале Санта-Мария-Новелла и по-своему тоже попыталась забыться.