Смотритель жил на южной окраине деревни, на извилистой улочке с живописным видом на долину, который, однако, портили оживленное шоссе и серый шлакобетонный супермаркет. Аккуратный домик смотрителя был выкрашен в коричневато-розовый цвет, в приоконных ящиках буйно цвели красные и розовые пионы. Такой дом, подумалось Анне, вполне годится для сдачи внаем туристам. Может, не доискиваться ответов, а просто попросить разрешения пожить здесь до конца недели?

Она спряталась за спиной Джанни, когда тот постучал в дверь. Долгое время изнутри не доносилось ни звука. Джанни напрягся. Обутый в мягкие спортивные туфли, он постоял, неловко переминаясь с ноги на ногу. Анна оглянулась. Мимо медленно проехал автомобиль с опущенным стеклом. За рулем сидел один из мужчин, куривших возле табачной лавки. Поймав взгляд Анны, он прибавил газу.

А потом дверь открылась.

Человек, появившийся в дверном проеме, был одного роста с Джанни, но худым и жилистым, с мрачным лицом. Даже когда он обнял племянника, это суровое выражение не смягчилось, а значит, скорее всего, было постоянным, одинаковым и в хорошие, и в плохие дни.

Джанни заговорил с дядей на итальянском, так быстро и тихо, что Анна не могла разобрать ни единого слова. Старик нахмурился еще сильнее. Наконец, вытянув шею, он посмотрел через плечо племянника и обвел Анну долгим взглядом, в котором сквозила некая уважительность. Его прищуренные глаза на миг встретились с ее глазами, затем он кивнул, развернулся и скрылся в доме. Пропустив Анну вперед, Джанни вошел следом, затворил входную дверь и уселся у входа, как охранник в музее.

Внутри оказалось неожиданно темно – южные окна затеняла пергола, густо заросшая вьющимися растениями, – однако чисто и на удивление современно. Подобный интерьер можно было встретить в любом кондоминиуме для пожилых, и, вероятно, именно поэтому так бросались в глаза отдельные элементы декора: красные перчики-корничелло над каждой дверью; гирлянды из чеснока и букетики засушенных трав, разложенные на подоконниках, а под ними – стеклянные голубые глаза на ниточках; настенное украшение – металлическое дерево, перевернутое кроной вниз, и еще одно в виде руки, оканчивающейся грубо вырезанным кулаком. Картины в рамках – аляповатые изображения Христа и папы римского – соседствовали с многочисленными распятиями. Рядом с маленьким плоскоэкранным телевизором стояла стеклянная банка, в которой виднелось нечто похожее на клочок шерсти и клык.

Анна заметила неясное движение в темном углу, что-то шевельнулось и на диване. От страха у Анны перехватило дух, однако в следующее мгновение она поняла, что перед ней лениво потягиваются кошки. Причем знакомые. Четыре, нет, пять. И как минимум три сидели у нее на коленях на заднем дворе виллы «Таккола», когда она только приехала. Так вот куда они все подевались. Может быть, та старуха – жена хозяина дома? Он присматривает за виллой, она – за кошками. И не крадет их, а спасает.

Старик жестом пригласил Анну за небольшой круглый обеденный стол и одновременно обратился к племяннику, выдав короткую пулеметную очередь слов на итальянском. Джанни взял одну из белых свечей, лежавших на подоконнике, зажег ее и поставил в центре стола. Анна встревожилась, не собирается ли он устроить спиритический сеанс, но все-таки больше было похоже, что пламя свечи используется как оберег. Старик перекрестился, набрал полную грудь воздуха и заговорил. На итальянском, с сильным местным выговором.

Очевидно, Джанни предупредил дядю, что Анна понимает по-итальянски – должно быть, тогда в ресторане ее акцент звучал убедительно, – и теперь она не решалась прервать монолог смотрителя и попросить его изъясняться медленнее или проще. Английского он не знал. Анна вспомнила, как жаловались на это ее родственники. А сейчас она видела, что стесняет старика: явилась в его дом, в его убежище, защищенное со всех сторон, и нарушила эту защиту.

Смотритель оживился, стал активнее жестикулировать, тембр его голоса сделался низким и мелодичным, как у рассказчика, и все же казалось, что необходимость говорить причиняет ему физическую боль. Анна завороженно слушала, наблюдая за игрой света и тени на худом морщинистом лице старика, и почти не дышала, боясь пропустить хоть одно понятное слово. Впервые за всю поездку она пожалела об отсутствии телефона, с помощью которого могла бы перевести или записать разговор. Что ж, нет так нет, придется положиться на память. Кошки терлись о ноги Анны, то запрыгивали к ней на колени, то спрыгивали обратно на пол. Она ощущала себя как во сне: вот сейчас проснется, и сновидение водой утечет меж пальцев, лишь усилив ее растерянность и ощущение угрозы. Анна цеплялась за нить повествования, когда та не ускользала, что-то понимала совершенно четко, а чего-то не понимала вовсе, и, пока она про себя запоминала ключевое слово, все последующие улетали в пустоту. Кроме того, отдельные выражения попросту казались лишенными смысла. Например, старик все повторял: dobbiamo nutrire – «мы должны кормить», «вынуждены кормить». Фраза имела отношение к питанию, но как это вязалось со всем остальным, Анна хоть убей не могла взять в толк.

Наконец смотритель откинулся на спинку стула. Сумрак еще больше сгустился. Наполовину сгоревшая свеча с одного бока оплыла сильнее и закапала воском стол. Анна, потная и усталая, чувствовала себя опустошенной; поясница приклеилась к деревянному стулу. Старик кивнул.

– Mi dispiace, – произнес он и потянулся к ее рукам. – Perdona, perdona[53].

– No, no. Grazie. – Анна с жаром стиснула его пальцы.

«Вы не виноваты», – хотела сказать она, но сомневалась, что это действительно так, да и нужных слов на итальянском подобрать бы не сумела. Все, что она когда-то учила, как будто выветрилось из головы, а для нее сейчас было важно сохранить в памяти то немногое, о чем говорил смотритель. Насколько она его поняла.

Почувствовав, что встреча подошла к концу, она выпустила его сухие руки и встала. Повернулась туда, где сидел Джанни, однако тот исчез. Скорее всего, потихоньку вернулся в ресторан, пока дядя разговаривал с гостьей. Наверное, им уже пора открываться, предположила Анна. Даже как-то странно думать о такой нормальной, позитивной, нацеленной на радость жизни штуке, как ресторан. Ты приходишь туда, чтобы поесть и поддержать силы, насладиться общением, потом выходишь и живешь дальше.

В ресторанах тебя кормят.

А как насчет виллы «Таккола»? Белая Дама. Ее тоже нужно кормить?

Dobbiamo nutrire – мы должны кормить… дом?

Прихрамывая, смотритель проковылял в тесную кухню и, бормоча себе под нос, принялся рыться в шкафчиках. Анна решила уйти не прощаясь, просто закрыть дверь и самостоятельно найти обратную дорогу на виллу.

Больше идти было некуда, а еще Анне вдруг отчего-то захотелось снова там очутиться. Либо собрать вещи, распихать всю родню по машинам и убраться прочь, либо вступить в противостояние, но прежде всего – найти лист бумаги и записать все услышанное.

Безмолвно шевеля губами, Анна прошла через деревню – а, ресторан закрыт, она ошиблась, – перешла на другую сторону улицы и двинулась по дороге на виллу, спиной чувствуя на себе взгляды курильщиков, собравшихся возле бара. Оказавшись за пределами слышимости, она начала произносить итальянские слова вслух. Несмотря на жару, кожа ее покрылась мурашками, однако Анна упорно повторяла фразы, чтобы они не вылетели из головы.