Анна села в кровати и сорвала с себя насквозь промокшую от пота футболку. Ощущение враждебного присутствия рассеялось, но в комнате стоял такой жуткий холод, что больше всего на свете ей хотелось спрятать влажное, потное тело под одеялом и, стуча зубами, снова погрузиться в забытье.

Она поступила иначе. Сквозь ставни пробивался первый, пока еще дымчато-тусклый утренний свет. Скоро Николь всех разбудит – не дай им бог опоздать на поезд до Флоренции отправлением в восемь ноль шесть. Анна выскользнула в коридор, торопясь первой успеть в душ.

Отличная ванная – современная, с хорошей сантехникой. В душе приятное дополнение: режим «тропический дождь». Анне действительно удалось расслабиться, смыть все плохое под струями горячей воды. Мыслями она вернулась к повседневности – вспомнила душ в своей нью-йоркской квартире: температура скачет, напор то увеличивается, то падает. Не заняться ли поисками нового жилья? Шампунь, который Анна привезла с собой, пах пинаколадой. Мыльная пена распушилась между пальцами, заскользила вниз по шее.

Анна зажмурилась, наслаждаясь чувством очищения: вода все унесет, все пройдет, ничто не постоянно. Внезапно воздух дрогнул. Анна открыла глаза. Свет не мигал, но стал заметно тусклее. В то же мгновение ей показалось, будто она находится в движущемся лифте. И рядом кто-то еще. Кто-то или что-то ехало в этом лифте вместе с ней.

Анна оперлась рукой о кафельную стену. В глазах дьявольски щипало от шампуня, а нужно было еще нанести на волосы бальзам, и она, мать вашу, это сделала, нанесла и выждала целую минуту, прежде чем ополоснуть, затем побрила подмышки и ноги, промыла ранки на ступнях – порезы от гравия, по которому бегала во флигель за ключом, и все это время она не отрывала взгляда от края душевой занавески. Стиснув зубы, ждала: сейчас что-то сюда ворвется. Схватит. Утащит.

Выключив воду, Анна помедлила еще немного, дожидаясь, пока стечет вода. Нагота делала ее уязвимой, словно бы кожа была не толще папиросной бумаги.

Из коридора донесся бодрый призыв Николь ко всем членам семьи поторопиться со сборами. Звонкий голос сестры вернул Анне ощущение нормальности. Воспользовавшись этим светлым промежутком, она выскочила из ванны и завернулась в полотенце.

Так-то лучше. Теперь она в броне.

От горячей воды комнату заволокло паром. Вытяжной вентилятор Анна включать не стала – ей не нравилось его агрессивное жужжание. Она наскоро вытерлась и нанесла на лицо увлажняющий лосьон, а когда подняла глаза на запотевшее зеркало, то увидела сзади нечто.

Анна выронила флакон. Схватилась за раковину.

Взгляда не отвела.

Размытая фигура. Так близко, что может цапнуть ее за шею.

Сантиметра на три выше Анны.

Волосы скорее желтые, чем белокурые, прямые, свисают длинными прядями.

Пятном в тумане – мутный контур платья, тоже желтого.

У Анны перехватило дыхание. Дрожащими пальцами сжимая гладкий бортик раковины, она не сводила глаз с отражения. Она остро сознавала, что тень за ее плечом не дышит, и храбрости это не прибавляло. Казалось, сущность чего-то ждет.

– Мой ход, что ли? – пробормотала Анна.

Одним резким движением она провела ладонью по зеркальной глади, стерев конденсат. В зеркале отражалась только она сама, похожая на привидение. Или на утопленницу.

Анна открыла дверь и шагнула назад в отпускную реальность. Полный дом живых людей, которые готовятся к выходу; девочки с визгом спасаются бегством, хотя все, что им грозит, – это необходимость намазаться солнцезащитным кремом.

Кристофер стоял в коридоре, держа в руках украшенную монограммой косметичку с туалетными принадлежностями, и буквально притопывал от нетерпения. Явный пример реального поведения реального человека в реальной жизни.

– Удачной помывки, – бросила Анна, проскользнув мимо него в своем банном полотенце.

Она оделась, натянула на саднящие ступни носки, сунула ноги в кроссовки. Налила себе кофе и обвела взглядом семью. Веселые, беззаботные, оживленно болтают. В кои-то веки мать не приставала к Анне с едой. Никто не заметил, как тряслись ее руки, обхватившие кружку с кофе.

Она могла бы им рассказать. Предупредить всю семью. Но в графике Николь нет пункта «Прослушивание историй о призраках». А если бы и был, Анна не решилась бы говорить об этом здесь, на вилле «Таккола». Нет, сегодня у них по плану Флоренция. Во Флоренции хорошо, безопасно. Сосредоточившись на этой мысли, Анна допила кофе, а тут уже и время подошло валить подальше с чертовой виллы.

Николь спешно дописывала инструкцию по посещению аквапарка: что должны делать бабушка с дедушкой, чтобы внучки не утонули, не обгорели на солнце и не свернули себе шеи. Отец зачитывал список, заглядывая ей через плечо, словно это был свод правил поведения в зоне боевых действий. После этого компания, не обремененная детьми, втиснулась в один из трех автомобилей и за десять минут до отхода поезда выгрузилась на вокзале.

Порывшись в сумке, Анна нашла проездной, купленный на прошлой неделе. Убедилась, что Бенни на нее не смотрит, смяла билет, выбросила в урну и купила в автомате новый. Джастин запутался в подсказках на итальянском, поэтому Анна помогла ему разобраться с покупкой билетов, пока Николь недовольно взирала на них с платформы.

Анна видела: сестру прямо-таки распирает от злости, и дело, кажется, вовсе не в том, чего, конечно же, не могло произойти на прошлое Рождество, и не в том, что вчера Анна вовремя не уложила детей спать. Головная боль тоже вряд ли была главной причиной, хотя учитывать этот фактор стоило. Наверное, девочки все же рассказали своей маме о ночном приключении с башней. Если так, то Николь наверняка в ярости, что Анна ничего не сказала ей сама. А может, у сестрицы крутит живот от месячных, и она бесится, что Анна не проявила сочувствия и не синхронизировала свой цикл с ее. Вариантов так много, что голова кругом. Лучше не задумываться об этом, стоя на краю платформы, решила Анна. Да и вообще, ну его.

Правда, тогда придется подумать о чем-то другом. Анна вспомнила прошлую ночь. Сегодняшнее утро. Царапанье, комната на верху башни, ванная, запотевшее зеркало, желтое нечто за спиной…

Подъехала электричка. Анна отпрыгнула назад, проморгалась, потом вместе с остальными вошла в вагон.

Всю дорогу на север Анна стояла, прислонившись к поручню, и вслушивалась в убаюкивающее смешение языков. Бенни то и дело дергал ее – сообщал, сколько впереди остановок, точно она сама не в состоянии была прочесть текст на электронном табло, либо, как сейчас, интересовался, что именно она хотела бы посмотреть во Флоренции.

– Да все подряд, – лениво проговорила Анна.

Николь оторвала взгляд от зеркальца в пудренице, фыркнула, затем вернулась к своему занятию и тщательно запудрила шишку на лбу.

Внимание Анны привлекла девушка в дальнем конце вагона, которая сидела, поставив на сиденье одну ногу. Лицо сердечком, короткие волосы, видавший виды здоровенный рюкзак – типичная путешественница по Европе, но отчего-то невероятно милая. Девчонка-сорванец, свободная душа. Анна не сразу поняла, что колющая боль у нее в груди – не столько влечение, сколько зависть. От этого открытия смутное беспокойство, терзавшее Анну, превратилось в самую настоящую тоску, которая разлилась по рукам и ногам и угнездилась в животе.

Она упустила этот шанс – возможность объехать мир в одиночку. Анна редко ощущала свой возраст – по факту она молода, – но от короткого взгляда на эту девушку и эту жизнь через толстое стекло окна, для нее уже закрывшегося, у нее вдруг возникло чувство, что она – древняя старуха и пора со всем этим завязывать. Если бы завтра Анна с утра переняла стиль одежды и образ жизни этой девушки, окружающие попросту приняли бы ее за бездомную бродяжку. Никто бы ее не понял.

Бенни проинформировал, что им выходить на следующей. Анна задумчиво посмотрела на брата с сестрой и их партнеров. Прикинула. И сошла с электрички вместе со всеми.

Первым пунктом назначения была галерея Уффици. Через piazzale[32] змеилась очередь из туристов, но Николь гордо прошествовала к входу, размахивая распечаткой, которую извлекла из сумочки. Мать заказала им индивидуальную экскурсию, что определенно было и мудрым решением, и добрым жестом. Когда Анна приходила сюда в прошлую пятницу, ей пришлось простоять в очереди почти два часа.

Она взглянула на листок, который экскурсовод вернула Николь. Шесть билетов. Видимо, мать рассчитывала, что с ними поедет и Джош. Анна уже хотела предложить позвать шестым кого-нибудь из очереди – почему бы не ту девушку с большим рюкзаком? – но людской поток протолкнул их внутрь, и выбрать везунчика она не успела.

Сегодня она не взяла с собой альбом. Знала, что в отсутствие жизнерадостного хаоса, который создают племянницы, в центре нежелательного внимания будет именно она, а значит, должна вести себя как все. «Анна, не отставай. Может, хватит нас игнорировать? Это семейный отпуск». В пятницу она сделала – и выбросила – несколько эскизов, но только сейчас заметила новые ракурсы, увидела, как свет скользит вдоль фасадов и падает на колонны, как тени создают эффект движения, вдыхают жизнь в статуи…

– Анна, – шепнул Бенни. Он ждал за дверями и теперь протягивал ей наушники. – Просто побудь с нами, ладно? Родители заплатили за это кучу денег.

Экскурсовод, итальянка лет под сорок, на нелепо высоких каблуках и в полной боевой раскраске, напоминала риелторшу, вознамерившуюся уломать их на покупку всего здания.

Надев наушники, Анна слушала, как экскурсовод на английском с густым итальянским акцентом рассказывает о династии Медичи, об их покровительстве искусствам и возведении дворца Уффици. Гид явно полагала, что раз они американцы, то ровным счетом ничего не знают.

Галерея представляла собой настоящую машину времени, путешествие от Античности к позднему Ренессансу: слишком много знаковых работ, чтобы оценить их за одно посещение. Экскурсовод, видимо, придерживалась такого же мнения, поскольку после короткой остановки в зале Джотто галопом провела их по Первому коридору с его шахматным полом, прыгая от статуи к статуе, от двери к двери. Сколько всего интересного они пропускали…

Анна ходила, задрав голову, и разглядывала гротескные изображения дружелюбных бесенят на потолке: языческие традиции тайком находили обратный путь, прокрадывались повсюду. Демонов во Флоренции не счесть, нужно только приглядеться.

– Давайте пройдем сюда, – услышала Анна в наушниках и вздрогнула, сообразив, что экскурсовод окликает ее уже из зала Боттичелли.

Выходит, все остальное Раннее Возрождение они пропустили. А как же «Битва при Сан-Романо»?[33] Как же фра Филиппо Липпи? Не найдя в себе сил на полноценный бунт, Анна ограничилась мысленным осуждением. Очень жестким.

Когда она присоединилась к своей группе и встала перед «Рождением Венеры», Джастин, склонив голову набок, шепнул: «Спалилась!» – чем вызвал у нее невольный смех.

Картина была безусловным шедевром, сокровищем, назвать которое просто «классической работой» не поворачивался язык, однако Анна изучила полотно так досконально, что смотрела на него как на постер в комнате какого-нибудь студента худфака, привычный глазу и оттого не вызывающий отклика. Когда экскурсовод начала разжевывать, что символизируют собой аллегорические фигуры, Анна убрала звук в наушниках и снова потихоньку отдалилась от остальных, чтобы полюбоваться менее эффектными произведениями, которые пропустила неделю назад.

Пейзажи. Библейские сюжеты. А еще – спрятанный за квадратным дверным проемом, прямо над электрической розеткой и огнетушителем, – небольшой портрет. Анна заметила его еще в прошлый раз и остановилась перед ним в основном из жалости к незавидному месторасположению.

Сейчас, однако, ее взгляд как будто приклеился к картине. Анна не смогла бы сойти с места, даже если бы захотела.

Якопо дель Селлайо. Флорентийка.

Ок. 1500 г. Темпера по дереву

Имени дамы не указано; ни по описанию, ни по деталям пейзажа не угадать Монтеперсо, глухую деревушку в пятидесяти километрах от центра флорентийской культуры. Но Анна узнала эту женщину.

Та же модель, что на фреске с Мадонной в деревенской церкви. Не страдающая Мария с «Пьеты», а та, самодовольная, ожидающая, когда Господь заронит жизнь в ее чрево.

У женщины на портрете ярко-желтые волосы. Ненатуральный цвет. Неаполитанский желтый – так называется этот оттенок, если вы рисуете по дереву, а не подбираете краску для волос. На большинстве женских портретов той эпохи художники изображали модель в профиль, эта же повернута в три четверти. Она смотрит на зрителя искоса, на губах играет та же надменная улыбка. Ее красота свернута тугими кольцами, от неподвижной позы исходит опасность змеи перед стремительным броском.

А может быть, Анне все это кажется лишь потому, что в прошлый раз она видела эту флорентийку сегодня утром. Прямо у себя за спиной. Видела эти длинные желтые пряди, проступающие сквозь туман запотевшего зеркала.

Это она. Та сущность на вилле. Анна чувствовала это нутром.

Ей показалось, будто по картине пробежала рябь – по лицу, по улыбке, как будто портрет давал понять: я знаю, что ты знаешь.

Чьи-то пальцы схватили ее за руку. Вздрогнув, Анна отбила нападение, резко стряхнула их с себя. Бенни попятился, в глазах всколыхнулась обида. Наклонившись к уху сестры, он прошипел:

– Мы переходим в следующий зал. Если, конечно, ты вообще с нами.

Анна заколебалась: не рассказать ли брату о портрете, о сделанном ею открытии, о сегодняшнем случае в ванной? Но Бенни на нее дуется, а переключаться на выяснение отношений сейчас не время. Нет, лучше она поговорит с ним позже, когда пара бокалов вина сделают его добрее.

– Ага, – пробормотала Анна, отворачиваясь от брата. Она не хотела надолго отрывать взгляд от флорентийки. Мало ли – вдруг вылезет из рамы?

– Она обязательно поведет вас в зал Леонардо. Я присоединюсь к вам у «Благовещения»[34].

Она затылком чувствовала, как Бенни сверлит ее взглядом, как окаменел его подбородок. Наконец, покачав головой, брат удалился.

Анна заново сосредоточилась, фиксируя в памяти текст на табличке, блеклый пейзаж за обтянутыми дорогой тканью плечами женщины. Запомнила белое платье, изящные дуги тонких, выщипанных по моде бровей, льдисто-голубые глаза, хвастливую усмешку. Флорентийка с большой буквы, не просто одна из тысяч горожанок. Возможно, именно поэтому автор не назвал ее имени. Или, наоборот, несмотря на всю самоуверенность этой женщины, все сведения о ней канули в Лету… С этой мыслью Анна и ушла.

Она не ошиблась: экскурсанты все еще торчали перед «Благовещением». Не самое великое произведение Леонардо, как всем известно, однако гиды неизменно водят туристов к наиболее крупным полотнам, чтобы члены группы могли удобно встать вокруг. Анна снова увеличила громкость в наушниках; экскурсовод как раз закончила рассказывать последний исторический анекдот:

– Если вам кажется, что мраморный стол в доме Богородицы смотрится немного странно, то вам не кажется! Леонардо написал этот стол в виде саркофага Пьеро Подагрика, правителя Флоренции из рода Медичи[35]. Считается, что саркофаг изображен на картине как знак уважения к роду Медичи либо как своеобразное memento mori – напоминание о том, что все мы, э-э-э, когда-нибудь умрем!

Экскурсовод расплылась в улыбке, Анна вежливо улыбнулась в ответ, остальные оживленно зашептались, и группа двинулась в следующие залы. Джастин смеялся над прозвищем «Подагрик», Николь делала вид, что они не вместе.

Анна вытерла влажные ладони о юбку.

Бенни обогнал ее справа, на ходу задев плечом.

– Я смотрю, ты хорошо знаешь, где тут что, – злобным шепотом бросил он.

Анна остановилась, сделала глубокий вдох.

Так, ладно. Он ее раскусил. Догадался, что она побывала во Флоренции с коротким соло-визитом. От Бенни ничего не скроешь. Как правило, Анна и не пыталась, но в этот раз – знаете что? Она даже рада, что всех обманула. Зато провела два дня в покое. Бенни сердился не из-за того, что Анна соврала, – брата уязвило, что она не позвала его с собой.

«Анна, я хочу с тобой поиграть!» Некоторые вещи не меняются.

До конца экскурсии Анна не отходила от группы, отключив звук в наушниках и послушно смеясь вместе с остальными. Взгляд ее лихорадочно метался, почти не задерживаясь ни на одном экспонате. Она поняла, что ищет ее – эту сущность, эти неестественно-желтые волосы, эту кичливую улыбку. Ни в одном другом зале Анна не обнаружила ту, которую искала, и, наверное, могла бы вздохнуть с облегчением, если бы только взгляд ее не выхватывал самые мрачные детали полотен во всей галерее: мертвые черные глаза персонажей «Алтарного образа Спедалинго»[36], нож в груди Святой Юстины[37], деловитую сосредоточенность Юдифи, отсекающей голову Олоферну[38]. Анну заново потрясла эта картина – темная кровь брызжет фонтаном, а Юдифь предусмотрительно отстраняется, чтобы капли не попали ей на платье.

Не считая этого, ну и того, что Бенни вслед за Николь перестал с ней разговаривать, Анна провела последний час вполне приятно. Почти можно было представить, будто она пришла в галерею одна.

Возле кафе экскурсия завершилась аплодисментами и неловкими перешептываниями по поводу чаевых. Не дождавшись конца совещания, экскурсовод удалилась, а туристы вышли из галереи и вновь оказались на улицах Флоренции, где их встретила стая шумно вспорхнувших голубей.

– Где будем обедать, дорогая? – осведомился Джастин у жены.

На лице Николь мелькнула паника.

– Я ничего не бронировала. Подумала, будем действовать спонтанно!

Плановая спонтанность. При других обстоятельствах Анна и Бенни обязательно бы переглянулись, но поскольку Бенни усердно делал вид, что не замечает сестру, ей пришлось адресовать свою многозначительную улыбку какому-то японцу позади него.

Импровизация не задалась. Видимо, в глубине души Николь знала, что так и будет, а потому нарочно внесла этот пункт в расписание, дабы все убедились в важности планирования и до конца путешествия сверяли каждый свой шаг с распечаткой. В отсутствие заказанного столика на поиски открытых ristoranti ушло сорок пять минут. Они бродили по улицам, широким и узким, читали отзывы в мобильниках, приходили в одно заведение за другим, ждали, пока Кристофер изучит меню и в итоге неизбежно состроит гримасу: «Нет, не годится». В конце концов Джастин потерял терпение, встал посреди дороги и заявил:

– В общем, так. Я хочу жрать. У этого кафе миллион прекрасных отзывов на «Трипэдвайзоре». Давайте уже зайдем и возьмем по тарелке чертовой пасты.

Кафе «с миллионом прекрасных отзывов» оказалось большим унылым пространством – пластиковые растения, на стенах сплошь картины с Помпеями, ламинированное меню полностью на английском, – но к этому времени даже Кристофер так проголодался, что не стал спорить.

С Анной никто не разговаривал. Она бы не удивилась, если бы ее вообще вычеркнули из компании и заказали столик на четверых, однако ее спутники просто сели, не обращая на нее внимания. Правда, как только к ним подошел официант, все вновь посмотрели на Анну в расчете, что она возьмет инициативу в свои руки. Что она и сделала.

Беседа за столом вращалась вокруг поданных блюд и напитков. Анна первой управилась со своей pici all'aglione[39] и, извинившись, сказала, что отлучится в уборную – надо же, Бенни удостоил ее взглядом! – но вместо этого вышла на улицу.

Боже, почему она не курит? Изумительное оправдание, чтобы вырваться на волю, пускай и вредное для здоровья. Может, на этой неделе и она вступит в ряды курильщиков. Вон сколько итальянцев с сигаретой она видела перед баром в Монтеперсо, в том числе и молодых, хорошо осведомленных о рисках.

Анна вспомнила водителя такси, его буйную шевелюру и попытки флиртовать, в которых ей чудилось что-то неуловимо опасное. Знаком ли он с тем сексуальным официантом из ресторана в Монтеперсо? Они примерно одних лет, возможно, росли вместе. Оба знали о вилле. О вилле «Таккола» знали, кажется, вообще все.

Вернувшись в кафе, Анна попросила чек и заранее оплатила свою часть обеда, чтобы потом не пришлось рассыпаться в благодарностях за то, что не дали ей умереть от голода.

На улице Николь обнаружила, что забыла на столике свои солнцезащитные очки от «Диор». Анна любезно сходила за ними. Николь немедленно водрузила их на нос и даже выдавила из себя приглушенное:

– Ох, слава богу, спасибо.

Поскольку эмбарго на общение с ней было снято, Анна отважилась произнести еще одну реплику:

– Как там девочки после вчерашнего? В порядке?

Лицо Николь напряглось, смущение уступило место досаде:

– Нет. Да. Нормально. – Николь раздраженно вздохнула. – Я так понимаю, ты имеешь в виду ваши поздние посиделки, но проявлять пассивную агрессию не обязательно. Я даже не разозлилась. Знала, чем все кончится, когда оставляла девочек на тебя.

То есть ни про запертую дверь, ни про хождение Мии во сне Николь до сих пор не знает. Анна улыбнулась:

– Дальше по плану Дуомо?

– Угу.

– Сгораю от нетерпения.

Анна пошла впереди остальных. Дорогу она знала.