Девиз этого утра: быстрота и тщательность. Всем не терпится убраться из дома. Дети одеты, завтрак съеден, остатки пищи утилизированы (умница, Николь!), посуда вымыта и вытерта насухо, Джастин уже в водительском кресле, двигатель мерно урчит на холостом ходу.

Отец в их с матерью авто повернул ключ ровно в тот момент, когда Анна, в шортах и легкой майке, прыгнула в машину к Бенни и Кристоферу и хлопнула дверцей. Всё!

– Нам необязательно ехать за ними, – обратился к Бенни Кристофер. – У меня есть навигатор.

– Помнишь, что она говорила насчет въезда в зону с перегруженным движением, или как там это называется? – ответил Бенни. – Может, лучше держаться вместе?

Радость Анны по поводу того, что сегодня рулить взялся Кристофер, почти сразу испарилась. Он летел по грунтовке с такой скоростью, что на повороте к шоссе напугал даже козла; тот был все так же привязан к колышку и с каждым днем выглядел все более меланхоличным. «Тем, кто на итальянских дорогах уделывает самих итальянцев, вообще нельзя выдавать права», – подумала Анна.

На автостраде они дважды чудом избежали смертельной аварии, хотя, справедливости ради, нужно отметить, что лишь в одном из двух случаев вина лежала на Кристофере. Сам он даже не заметил, что был на волосок от гибели, и продолжал увлеченно рассказывать о какой-то квартире в Майами, которую хотел приобрести в качестве инвестиционной недвижимости.

Анна вполглаза поглядывала на соседние полосы – не мелькнут ли номера двух арендованных кроссоверов – и все равно удивленно выпрямилась, когда слева их обошел отцовский автомобиль. Мать энергично махала и вроде бы даже пыталась опустить стекло, однако Анна и Бенни, не сговариваясь, сделали вид, что ее не заметили.

На подъезде к Сиене два других автомобиля из семейного каравана Пэйсов свернули на большую парковку у подножия холма, но Кристофер не последовал их примеру и продолжил движение.

– Не понимаю, зачем оставлять машины так далеко, если впереди есть еще одна парковка. – Он смотрел не на дорогу, а на экран навигатора и, перестраиваясь в соседнюю полосу, едва не зацепил мопед.

– Возможно, она как раз в этой зоне, – сказал Бенни.

– В какой еще зоне?

– В той самой! Въезд на перегруженные участки дорог платный.

У городских ворот Анна заметила дорожный знак: большой красный круг с надписью: ZONA TRAFFICO LIMITATO[23]. Наклонившись к переднему сиденью, она вытянула руку:

– Смотри, ты прямо туда и едешь. Может… Так, ладно, знак видишь? А надпись?

Кристофер не повернул головы и даже не притормозил.

– Какой знак?

– Ну… тот. – Анна большим пальцем показала себе за спину.

Они миновали высокие городские ворота. Пешеходы смотрели им вслед с легким беспокойством. Дорога, узкая и очень, очень старая, предназначалась для запряженных мулами телег. Все повороты вели к домам.

– Погоди, так что там было написано? – не останавливаясь, спросил Кристофер.

– Что за въезд тебе придется заплатить типа пятьсот евро.

Размера платы Анна не знала, брякнула наугад, просто чтобы посмотреть на реакцию Кристофера, но такого уж точно не ожидала:

– Блядь!!!

Кристофер ударил по тормозам. Все дернулись вперед и удержались на сиденьях только благодаря пристегнутым ремням.

– А что, если… Так, я сейчас просто развернусь. До того, как мне выпишут квитанцию.

Кристофер начал разворачиваться, выбрав для маневра самый узкий участок. Местные автомобильчики, которым он перекрыл проезд, возмущенно сигналили, а Кристофер так бешено матерился, что Анне от смеха пришлось закрыть лицо ладонями.

– Там наверняка есть камера, да? – По лбу Кристофера, с обеих сторон от косого пробора, струился пот. – Штраф придет мне по почте. Через три месяца. Именно тогда, когда я забуду про него думать.

– Скорее всего, – сказала Анна, а Бенни одновременно с ней произнес:

– Сильно сомневаюсь.

– Анна, – прорычал Кристофер, – там есть камера? Есть или… Черт, вон она.

Да, под знаком висела большая камера видеонаблюдения, и да, дорожная полиция свяжется с автопрокатом, и с безмозглых turisti[24] стрясут денежки.

– Не переживай. – Бенни погладил Кристофера по руке. – Ничего страшного. Встанем, где…

– Хрена с два! Я еду назад. – Кристофер вырулил за ворота. Уличный музыкант, мимо которого они проехали во второй раз, помахал им рукой, наслаждаясь зрелищем. – На хер Сиену. Ноги моей там не будет.

– Можно тогда высадить меня? Где-нибудь на обочине? – Анна умоляюще посмотрела на брата. – Нет?

Бенни ее проигнорировал.

– Я все оплачу. Зай, ты не виноват. Если пришлют штраф, я заплачу. Давай уже припаркуемся.

– Бенни. – Терпение Анны иссякло. – Ты сидишь на окладе учителя!

Он обернулся и прожег ее гневным взглядом:

– Да, я оплачу штраф. И наш обед. И на обратном пути поведу сам. А вы можете выпить вина.

На часах было без четверти десять, но в прошлый раз, как отметила про себя Анна, это их не остановило. А что, с учетом обстоятельств – неплохая мысль.

Они проехали мимо остальных членов семьи, шагающих вверх по тротуару. Бенни помахал из окна. Николь жестом спросила: «Какого черта?» – Анна пожала плечами.

Она планировала заплатить за парковку, раз уж Кристофер подвез ее до Сиены, но здешние правила требовали поместить оплаченную квитанцию на лобовое стекло, а Анне совершенно не хотелось возвращаться к машине и потом пешком идти до города в компании Бенни и Кристофера, поэтому она выскочила из авто, крикнула через плечо: «Пойду догоню наших!» – и заторопилась прочь, подальше от счастливой парочки.

Холмистая местность давала приятную возможность размять ноги. Анна порадовалась своей удобной одежде. Интересно, каково сейчас Николь, обутой в шпильки на ремешках?

Объемная сумка оттягивала плечо. Анна набрала слишком много принадлежностей для рисования, которыми, скорее всего, не воспользуется, и все же ей нравилось иметь под рукой весь свой реквизит. Случались, и нередко, моменты, когда она спрашивала себя: «Зачем я здесь?» – когда окружающие считали себя вправе обсуждать самую цель ее существования. «Анна, к чему ты стремишься? О чем мечтаешь? Ну прямо семейная тайна!» Но, доставая из сумки альбом, пастельные и угольные карандаши, она чувствовала, что входит в роль. Роль одиночки. Роль, для которой необходимы сосредоточенность и покой. Вот вам и ответ. Уходите. К тому же Анна любила искусство само по себе. Искусство доставляет ей радость, и этого достаточно.

Мать стояла у городских ворот, маясь ожиданием. Ворота Туфи – средневековые, кирпичные, с тремя арками и характерными зубчатыми навершиями – первый шанс зарисовать Сиену. Мать, однако, не пропустила Анну за ворота.

– Давай дождемся твоего брата.

Забавно, что мать не упомянула спутника Бенни, отметила Анна.

– Они пойдут за вином и после присоединятся к нам, – сказала Анна, почти не солгав.

– Вино – так рано? – качнула головой мать.

Анна пожала плечами:

– Они на отдыхе.

– Бенни заслужил отдых, он так много работает. – Мать вздохнула. – Что поделаешь…

Анна взглянула на нее, недоумевая, к чему конкретно относится это «что поделаешь», но как только они вошли в город через узкую западную арку, открывшийся перед ними вид оборвал последнюю нить разговора.

Анна обожала сказочное ощущение новой локации, восхитительного шага в неизвестное. Приятный трепет. Во всяком случае, приятный для нее. То же чувство, догадывалась она, побуждает американцев за границей вести себя более шумно. Взять хотя бы ее семью. Пэйсы стараются замаскировать дезориентированность чем-то родным и знакомым – своим языком, собственными голосами. Анна, в свою очередь, предпочитает молчать, упиваться контрастами, быть вырванной из привычной среды и наслаждаться смятением. А как иначе впитать атмосферу, эстетику, искусство, культуру и яркую реальность нового места? Особенно такого, как это.

Анна двинулась вперед, все зашагали следом.

Зеленые ставни, бледно-желтая кирпичная кладка. Лабиринты проулков, один из которых тянется до самого горизонта, ведет мимо дворика, где эхо разносит пение одинокой скрипки.

– Долго еще мы будем идти? – хнычет Мия.

Вытянутые церковные башни цвета охры, лента дороги огибает поросшее кустарником поле. Николь отпрыгивает на обочину, уворачиваясь от мопеда, хватается за пятку, спрашивает, нет ли у кого пластыря. Мать достает из сумочки пластырь. Пот течет по спине Анны, собирается в поясничных ямках. Надо было свернуть, это неверная дорога, бурчат сзади ее родственники, глядя в телефоны, но Анна идет вперед, поднимается по темной-претемной лестнице, все следуют за ней и выходят именно туда, куда нужно: на Соборную площадь, Пьяцца-дель-Дуомо.

Кафедральный собор. Какое великолепие. Первым порывом Анны было унизиться, рухнуть на колени прямо тут, на раскаленной брусчатке. Рука уже скользнула в сумку, нашаривая угольный карандаш, но мать крепко взяла Анну за локоть.

– Ты должна рассказать нам, что это за сооружение, – засмеялась она.

И Анна подчинилась. Провела всю компанию внутрь и, как положено экскурсоводу, показала мозаичный пол, витражи, «Маэсту»[25], алтарь Пикколомини[26].

– Симпатично, – оценивал отец абсолютно все, на что указывала Анна.

Каждый предмет искусства словно бы тускнел и съеживался от ее заученного описания. Год создания, автор – те же сведения, которые можно прочесть на табличке, но – нет, семья желала, чтобы их озвучила Анна, чтобы объяснила, почему им важно это видеть. И давай покороче, Анна, девочкам уже скучно.

Первая возможность порисовать представилась после обеда, на Пьяцца-дель-Кампо, когда Николь наконец уступила дочерям, с утра выпрашивавшим мороженое. Связаться с Бенни и Кристофером по-прежнему не удавалось, что очень тревожило мать, но в предвкушении мороженого успокоилась даже она.

Они расселись на ступеньках фонтана. Джастин принес целый ворох разноцветных рожков и креманок, эффектно пристроив их на сгибе локтя.

– Анна, точно не хочешь? – Джастин подбородком указал себе за плечо, намекая, что готов сбегать за мороженым еще раз.

Закусив кончик карандаша, она прищурилась, разглядывая невозможно высокую башню Торре-дель-Манджа[27].

– Я попозже сама куплю, – сказала она, потом прибавила: – Но все равно спасибо.

С благодарностью она немного запоздала: Джастин уже ушел раздавать угощение и ее не слышал.

– Не обляпай платье! – рявкнула Николь.

Анна замерла, решив, что слова адресованы ей, но секунду спустя сообразила, что на ней не платье, а майка с шортами, и что она не ест мороженое.

– Ты взял салфетки? – еще резче спросила Николь у Джастина. Он протянул ей стопку салфеток, она протиснулась мимо него, буркнув: – Пойду принесу еще.

В череде жарких недель эта выдалась особенно жаркой. Мороженое таяло быстро, девочки едва успевали его слизывать. Так же быстро плыл и грим на лбу Николь.

Анна посмотрела на племянниц, на башню, на альбом, и ей стало смешно. Девочки, одетые в лучшие платьица – белые, в цветочек, – были в миллисекундах от того, чтобы безнадежно испачкать свои наряды, но в последний миг к ним подлетела Николь с целым мешком салфеток. Она принялась лихорадочно обтирать размякшие рожки, успев обезвредить и лимонно-желтые потеки на запястье Мии, и малиновое пятно на мордашке Уэйверли.

– Держите мороженое подальше от себя, – велела детям Николь. Ее собственная порция в креманке, оставленной на ступеньках, превратилась в суп. – Подальше, Уэйверли, я же сказала, подальше! Как ты только додумался купить им рожки! – упрекнула она мужа.

Джастин невозмутимо поглощал свое мороженое.

– М-м-м, Ник, попробуй вот это, фисташковое. Вкуснятина!

– Зачем нужно было наряжать девочек в платья? – не удержалась Анна.

– Мы в Италии, в Италии все носят платья! Ты тоже, кстати! – Николь взмахнула рукой в сторону Анны и растерянно заморгала. – Черт, я была уверена, что на тебе платье.

Анна осторожно почесала щиколотки – точки на месте укусов распухли и превратились в двухсантиметровые язвы, как оспины при ветрянке. И зудели так же сильно.

– Мамочка, почему та тетя машет мне рукой? – спросила Мия, когда Николь, вновь вооружившись охапкой скомканных салфеток, устроила второй раунд обтирания.

Анна оглянулась и увидела компанию пожилых итальянок, сидевших на складных стульях. Женщины и в самом деле махали Уэйверли и Мии – ах, голубушки, – широко улыбались и шевелили пальцами. На всех платья в цветочек длиной чуть ниже колена, волосы повязаны косынками, в руках бумажные веера. Как с картинки сошли.

– Buongiorno, – поздоровалась Уэйверли, к их вящему восторгу.

Старухи в самом деле ей зааплодировали.

– Не разговаривай с ними, – зашипела Николь, затем повернулась к Анне: – Чего они на нас пялятся?

– Итальянские бабушки любят детей, – ответила та. – Просто обожают. Сперва откармливают, а потом запекают в пироге. Это флорентийский деликатес.

– Прекрати, Анна, ты напугаешь девочек! – Мать так сильно шлепнула ее по руке, что карандаш выскользнул из пальцев и испачкал набросок.

Анне понравилась эта случайная линия. Она создавала интересный эффект затенения, который можно было удачно обыграть.

Девочки хихикали, однако Николь согнала их со ступенек, шепча:

– Не машите этим женщинам.

– Да ладно тебе, нужно быть вежливыми, – сказала Анна. – В Риме веди себя как римлянин, и все такое.

– Анна, мы не в Риме, а в Сиене, – пошутил Джастин, вставая, чтобы отнести мусор в ближайший бак. – Уже набралась?

– Даже не начинала, – пробормотала она и поймала улыбку Джастина.

«Осторожно, – сказала она себе, – иначе Николь обвинит тебя в попытке увести у нее мужа».

Анна посидела еще немного, заканчивая рисунок, после чего вынесла ему приговор и отправила в урну. Покидая площадь, она улыбнулась пожилым дамам, и, когда одна из них дружески подмигнула ей в ответ, Анна ощутила удовлетворение и даже некую гордость. Да, вот так ведут себя правильные туристы. А потом кто-то положил ладонь ей на предплечье, и она обернулась, не успев стереть с лица тревогу.

Одна из итальянок, не та, что подмигивала, что-то совала ей в руку. Анна непроизвольно прижала локтем сумку, как если бы шайка грабителей покушалась на ее кошелек. Она не могла отвести глаз от взгляда женщины, невероятно настойчивого и пронизывающего, и поняла, что ей в ладонь вложили какой-то предмет, только когда это уже произошло.

– Ты это бери, – на ломаном английском сказала женщина. – Да.

Украшение. Кулон без цепочки, красный… перец? С виду что-то знакомое. Анна покачала головой, попыталась вернуть безделушку.

– Да. – Старая женщина кивнула и, намереваясь усесться на место, жестом велела Анне уходить.

Анна ощутила желание забрать вещицу. Отчего-то это казалось важным, но потом она вспомнила, как вчера за ужином Николь перечисляла, «чего следует опасаться в Италии». Где-то в соцсетях сестра прочитала, что принимать «подарки», предложенные незнакомцами, ни в коем случае нельзя, так как потом с вас могут потребовать деньги или обвинить в краже. Анна положила кулон на землю к ногам старухи.

– Grazie, ma no[28].

Не глядя на нее, женщина зло зашипела, подняла с земли кулон и вернулась к разговору с товарками. Анна отошла на несколько шагов и оглянулась: старухи смотрели ей вслед, неодобрительно качали головами и что-то бормотали.

Членов своей семьи, в том числе заметно повеселевших Бенни и Кристофера, Анна нашла у башни Торре-дель-Манджа. Задрав головы, все рассматривали башню и переговаривались между собой. Отец, погруженный в задумчивость, стоял, засунув руки в карманы. Когда Анна подошла ближе, он сказал:

– Я взял нам два билета на башню. Давай поднимемся на смотровую площадку.

Анна огляделась по сторонам: он действительно обращается к ней?

– Давай.

Впрочем, удивляться не стоило. Из троих отпрысков семейства Пэйс она тоже выбрала бы в спутники себя, если бы решила подняться на высокую часовую башню, однако психологически это все равно нелегко. Общение один на один с отцом. Ее ждет разговор? Порция нравоучений? Задушевное… что?

Они предъявили билеты, и Анна собралась с духом. Сперва они поднимались по винтовой деревянной лестнице, затем внутри стало просторнее, а деревянные ступеньки сменились железными, и это наверняка придало бы Анне уверенности, не будь они решетчатыми и оттого просвечивающими насквозь. Посмотрев под ноги, Анна увидела пустоту и где-то далеко внизу – землю. Если она оступится, если в приступе головокружения качнется влево и не удержит равновесия, туда и полетит. Шея набекрень, песенка спета, чудесный отпуск.

Отец шагал впереди, молча, упорно и размеренно, словно робот. Анна не отрывала взгляда от его широких плеч и, подлаживаясь под его темп, двигалась вверх, круг за кругом, пока наконец они не оказались на крыше и весь город не раскинулся перед ними как на ладони.

У нее закружилась голова – по-другому, по-новому. Парапет хоть и был высоким, но не создавал ощущения безопасности. Даже здесь, на площадке, достаточно споткнуться – и привет. Даже конструкция башни казалась какой-то ненадежной, точно ее могло пошатнуть порывом ветра.

Анна стояла рядом с отцом и напряженно ждала неминуемого разговора. Что это будет – совет по работе, сожаления по поводу ее разрыва с партнером? «Выше голову, детка». Или: «Тебе лучше вернуться домой, в Огайо». Или: «В нашей семье ты всегда была чужой. Уходи».

Отец смотрел на Сиену. Анна представила: начинается землетрясение, по городским стенам бегут трещины, башня слегка оседает, а затем медленно падает, увлекая Анну за собой, и Анна летит вниз, на брусчатку, алой жар-птицей.

Отец повернулся к Анне:

– Ну что, спускаемся?

Она подняла глаза:

– Да.

Так вот почему он позвал с собой только ее. Предположил, и не ошибся, что из всех троих детей лишь Анна не будет донимать его болтовней.

Корничелло, вспомнила Анна, осторожно двигаясь по головокружительному спиральному спуску. Вот как называется амулет, который совала ей в руку старая итальянка. Защита от дурного глаза.

На залитой солнцем площади Анна взглянула туда, где сидели старухи, но их уже не было – ушли, забрав свои складные стулья.

– Фотографировали? – спросила мать.

– Нет, – сказал отец.

– Я без телефона, – сказала Анна.

Мать закатила глаза:

– Два сапога пара.

Анна покосилась на отца. После этих слов, теплых и снисходительно-нежных, им полагалось как минимум обменяться заговорщицким взглядом – если честно, Анна ждала, что отец задорно ей подмигнет или, например, похлопает по плечу, – однако он прошел мимо нее своей обычной походкой сонного медведя, и момент был утрачен. Они очень похожи, Анна и ее отец, но зачастую это им только мешает. Они – как одноименные полюса магнитов, которые вечно отталкиваются.

Уэйверли задержалась позади остальных, дождалась Анну и зашагала с ней в ногу.

– Можно мне приехать к тебе в Нью-Йорк?

– Твоя мама ненавидит Нью-Йорк, – ответила Анна. – Но если мы вместе попробуем ее уговорить…

– Я имела в виду, что хочу приехать к тебе одна, – осторожно, пробуя почву, уточнила Уэйверли.

– А-а, ясно. – Анна улыбнулась. – А как насчет Мии?

Уэйверли ненадолго задумалась.

– Ну, возьму ее с собой в следующий раз. Когда она подрастет.

Анна кивнула.

– Думаю, это можно устроить.

Уэйверли на ходу подпрыгнула, победно выбросив в воздух кулак. Анна от души расхохоталась. При этих звуках Николь, шедшая в пяти метрах впереди, вздрогнула, обернулась и недобро, исподлобья посмотрела на сестру.

Il malocchio, внезапно осознала Анна. Зависть. Дурной глаз. Жаль, ей не подарили корничелло сразу после рождения.