Винни надо еще немного потерпеть зной банкетного зала и взгляды Средансов, чтобы предупредить маму и Дэриана:

– Я уезжаю с Фатимой и близняшками.

Мама выглядит встревоженной, а Дэриан в замешательстве. Кажется, только Эндрю все понимает правильно.

– Ей нужен воздух, – объясняет он, повторяя то, что им уже сказала сама Винни, а выражение его лица говорит: «Эй, я тут разберусь. Беги, пока можешь».

Именно так Винни и намерена поступить. Ей даже удается выбраться из зала, миновать дополнительные столики, дойти до парадной двери, которая стоит распахнутой и впускает холодную ночь, но тут ее окликает Дэриан. Подруги Винни останавливаются.

– Идите-идите. – Винни машет в сторону парковки, которую почти не видно за распускающимися весенними деревьями. – Догоню через секундочку.

Они слушаются, и несколько мгновений спустя Дэриан присоединяется к Винни на ступеньках парадного крыльца.

– Ты ведь хотела что-то со мной обсудить, – начинает он, слегка задыхаясь. – Ты об этом? О том… что сейчас произошло? – Он машет куда-то за спину, примерно туда, где продолжает греметь ужин, не пострадавший из-за ухода Волчицы.

Винни кусает губу, теряясь, что ответить. Щеки Дэриана залиты краской, очки слегка перекошены. На свитере возле ворота выбилась ниточка, и Винни на девяносто девять процентов уверена: стоит за нее потянуть, и вся душа ее брата распустится.

Несмотря на это, он являет ей самую яркую, самую сияющую версию себя, какую ей приходилось видеть за эти четыре года.

«А ведь у него может снова появиться шанс стать советником!..» – соображает Винни и не может поверить, что это не дошло до нее раньше. Да, теперь Дэриан снова сможет пойти вверх по карьерной лестнице и попытаться однажды заменить Лейлу. Правило, которое ему это запрещало, относилось только к изгоям. Но не к изгоям, чье наказание аннулировано…

И в эту самую минуту Винни ясно понимает, что никак не может разрушить этот момент для своего брата. Не может рассказать ему об открытках, притаившихся в ее кармане. Винни не может рисковать его счастьем ради сумасбродной затеи, которая может в итоге завести ее в никуда. Как недавно только она могла пойти на испытания и встретиться с кошмарами, так и теперь она одна должна следовать за папиными подсказками, чтобы успокоить шарики для пинг-понга в своей голове и раскрыть полный смысл диаграммы Венна…

Для Дэриана огни городского центра – не лживые болотные огни, а настоящие сказочные гирлянды. Они – все, о чем он когда-либо мечтал, и теперь он может их себе вернуть.

И хотя лгунья из Винни просто никакая, она заставляет себя наклеить на лицо улыбку. Она заставляет себя сказать:

– Ну да. Мне просто все это внимание поперек горла. – Это правда. – И я думала, вдруг ты мне что-нибудь посоветуешь. – Не совсем правда, но недалеко от истины.

– Ох, Вин. – Лицо Дэриана морщится, и он сгребает ее в охапку (объятие, достойное медведя-Среданса). – Прости меня. Я должен был раньше заметить, как ты себя чувствуешь. И поддерживать тебя в эти две недели. Это же так долго!

Он говорит это все ей в волосы, и неистовая сила в его руках уносит Винни на четыре года назад, в одну из многих ночей, которые они провели, плача о папе и о том, что он с ними сделал.

Но сейчас Дэриан не плачет и Винни, на удивление, тоже. Она чувствует такое же облегчение, как в саду с Эммой, Бреттой и Фатимой. Словно она – воздушный шар, взлетающий в ночное небо.

Открытки Дэриана Винни откроет позже. Тогда она и получит необходимые подсказки, а Дэриану даже не надо будет знать о существовании папиных посланий. Считается ли это нарушением личного пространства? Может быть. Вполне вероятно. Но лучше так, чем полностью уничтожить ту радость, что сейчас наполняет его сердце.

Дэриан размыкает объятия первым. В конце концов, в их семье такое не принято, если речь не идет о форс-мажорных обстоятельствах. У него на очках теперь пятна от век, прижатых к поликарбонату, так же как и у Винни. Он улыбается. Она улыбается в ответ, теперь без усилий над собой.

– Повеселись там с подружками, – напутствует ее брат, и к ним возвращается привычная фамильная неловкость. Он похлопывает ее по плечу. – Мама, Эндрю и я будем удерживать крепость этой ночью. А завтра давай встретимся по-человечески, идет?

– Конечно! – отвечает Винни, хотя оба знают, что этому не бывать. В конце концов, тестовые площадки не будут работать сами по себе, и Маскарад кошмаров тоже сам себя не подготовит. – Поболтаем завтра, Дэриан.

В «Джо в квадрате» яблоку негде упасть. Столики убраны, совсем как в ту ночь, когда Винни украдкой пробралась на выступление «Забвенных». Нити гирлянд обвивают колонны и опорные балки, наполняя все помещение своим сиянием.

На низкой сцене изливает душу пожилой скрипач. Его смычок порхает по струнам. Душевная, задорная пьеска так и скачет, так и пляшет по голым кирпичным стенам кофейни. Одна посетительница особенно зачарована выступлением. Она стоит у самой сцены, ее браслеты позвякивают в такт, а ее оранжевый свитер светится, как дорожный конус.

Да это же мисс Праздникс! А скрипач или ее жених, или она мечтает, чтобы он таковым стал.

Умильная картина.

Как и обещала Бретта, близняшки и Фатима находят тихий уголок возле черного хода, и как только им удается разжиться стулом для Эммы, Бретта воздевает палец к потолку.

– Смузи! – провозглашает она. – Какой ты хочешь, Винни?

– Клубнику с бананом, – отвечает Винни, опуская голову, когда на них бросает взгляд кучка светочей из-за соседнего столика.

Здесь все в тени – можно надеяться, что ее не узнают. Вот бы ей сейчас ее худи, старую добрую толстовку с капюшоном – да, заношенную, да, старомодную, но способную укрыть Винни целиком и сделать невидимой так же эффективно, как рассветный туман.

– Ой, Бретта, смотри не забудь про мою бронь! Устроим пирушку за счет Марио.

Бретта и Фатима удаляются в поисках пропитания, а скрипач завершает свою программу. Винни и Эмма хлопают вместе со всеми посетителями. Громче всех аплодирует и восклицает мисс Праздникс. Она даже кричит:

– Бис! Бис!

Но на бис скрипач не играет.

Так проплывают полчаса – гладко, как измельченные блендером клубника с бананом, которые вскоре становятся ужином Винни. Вокруг нее клубится тепло, напитанное кофейным ароматом, и это именно то, чего просила душа. Никто не замечает Волчицу, забившуюся в угол у черного хода. Никто, кроме Джо, которая заговорщически ей подмигивает и подсовывает бесплатный маффин с черникой.

На сцену забираются новые артисты. Сначала застенчивая девчонка с банджо, которую Винни с трудом вспоминает, – видела на злополучном трупном дежурстве в понедельник (все ее с жаром приветствуют), а за ней дуэт сестер среднего возраста, которые поют а капелла на итальянском.

Винни улавливает пару знакомых слов. Например, «инкуби» и «фореста».

Когда сестры заканчивают, перерыв перед новым номером затягивается. Джо дважды выходит к микрофону и выкликает: «Следующий участник, вы здесь? В списке указана только фамилия – Четвергссон!» Пока все ждут, кофейню заполняет гул разговоров. Пчелы в улье. Мантикоры в гнезде. Все громче гудят голоса, рубятся фрукты на смузи, перемалываются кофейные зерна.

Все вместе звучит как Ворчун. Осязается как Ворчун. Не хватает лишь запаха жженого пластика, от которого волосы встают дыбом.

Фатима и Бретта обсуждают Маскарад кошмаров. Эмма копается в телефоне, а Винни позволяет себе медленно сползать по кирпичной стене. Шарики для пинг-понга вернулись, но теперь принялись непринужденно плавать в пространстве. Они покачиваются и пританцовывают, разбросанные на водной глади ее разума.

След. Садузаги. Среданс. Винни. Ведьмы. Ворожба. Ворчун. Ворчун. Ворчун.

Как же Винни доказать, что Ворчун – заклинание дианы? «Фамес», который поддерживает сам себя, пожирая все на своем пути? Она близко, так близко! Но это как прыгать через реку по камням: ты преодолеваешь бо́льшую часть пути, перемахиваешь стремнины, пороги и омуты, а в конце обнаруживаешь, что последний камень слишком далеко от берега. С него видно землю, но туда ни за что не допрыгнуть.

Винни горячо надеется, что ответы спрятаны в открытках Дэриана – или, может быть (ну вдруг, ну вдруг), в той книге, которую мисс Праздникс заказала из Италии.

Иначе это будет облом века. Она застряла посреди реки, а вокруг поднимается течение, и вода стаскивает ее когтями вниз. Придется делать выбор между безопасностью своей семьи…

…и безопасностью Цугута-фоллз.

След. Садузаги. Среданс. Винни. Ведьмы. Ворожба. Ворчун. Ворчун. Ворчун.

Через открытую заднюю дверь вползает ветер. Он пахнет мертвой листвой и утраченными воспоминаниями – ну и конечно, жаренной во фритюре едой из «Неупокоенной дочери». У Винни урчит в животе: смузи и маффин – это, оказывается, маловато для ужина.

Сквозняк усиливается и доносит до Винни звук, похожий на плач.

Ее спина мгновенно приходит в напряжение. Глаза широко распахиваются. Банши! Сердце Винни почти взрывается от выброса адреналина.

Но потом она снова слышит этот звук и понимает: это, конечно, никакая не банши. В переулке – человек, и этому человеку очень грустно и одиноко.

Мертвая листва и утраченные воспоминания.

Микрофон на сцене взвизгивает.

– Э-э, похоже, наш заявленный Четвергссон не пришел, так что мы переходим к следующему номеру. Если только… – Джо с надеждой оглядывает толпу сквозь очки. – Ладненько, участника с фамилией Четвергссон не видно, так что давайте поприветствуем на сцене наших следующих гостей. Представление им не требуется, ведь они уже неоднократно радовали нашу кофейню своими выступлениями.

Снова доносятся всхлипы, на этот раз вперемешку со стонами. Уловить удается лишь отголосок, потому что здесь, внутри, толпа просто взрывается от восторга, ведь все знают, кто сейчас появится. Даже Винни догадалась, когда Бретта и Фатима внезапно запрыгали, а Эмма завопила.

«Забвенные»! «Забвенные»!

Винни замечает, что и сама почти так же взволнована. Часть ее души все еще пленена выступлением двухнедельной давности на дне рождения близняшек. В тот вечер ей пришлось снова встретиться с чувствами, которые она когда-то похоронила почти так же глубоко, как злость на папу. Эти чувства продолжают бить ее в грудь, словно кулак дролля, и ей, как бы она ни старалась, не удается пережечь их в пепел и прах. В корм для аквариумных рыб.

Однако в переулке есть кто-то, кому она нужна. Над этим кем-то склонилась банши, а способного отогнать ее вервольфа поблизости нет.

Винни ускользает от подруг и вырывается в ночь. После полумрака кофейни растущий месяц на миг лишает ее зрения. Она ощущает запах картошки фри и бургеров. Слышит крики Арчи, объявляющего о готовности заказов (которые чаще всего забирает мама, но не сегодня).

Винни поправляет очки и, хмурясь, осматривается. Сначала никого не видно. Все как обычно: мусорный контейнер да стопка деревянных поддонов от недавних доставок.

Потом Винни замечает Эрику, спрятавшуюся в тени и прижавшую к стене прямую как шест спину. Эрика прикрывает ладонью рот и явно надеется, что Винни ее не обнаружит. У ее ног – футляр с гитарой: красный футляр, который когда-то принадлежал ее сестре.

Глаза Эрики медленно закрываются. Она уже понимает, что попалась, но бежать не собирается. Нет, она смело предстанет перед неумолимо шагающим прямо к ней охотником.

Винни останавливается за пять шагов. Ночь становится по-настоящему холодной. Она, извиваясь, заползает Винни под кожаную куртку.

– Эр, – говорит она вместо приветствия.

– Винни, – отзывается Эрика.

– Так это ты… не стала выступать.

– Я.

– А я и не знала, что ты играешь на гитаре.

– Играю. – Эрика стискивает зубы, в ее глазах читается откровенный вызов, словно она горит желанием ввязаться в драку, а Винни как раз вовремя подвернулась.

О, Винни помнит этот взгляд: мама Эрики Марсия успешно применяет его для влияния на Совет.

А еще Винни помнит, как с ним справляться, – она отпускает шуточку:

– А я уж думала, что у тебя все время пластыри на пальцах, потому что ты диана.

У Эрики округляются глаза. Она поднимает пальцы и осматривает их, будто забыла, что да, на них регулярно появляются пластыри. Как вот сейчас на большом.

Винни подходит к стене и прислоняется. Стена со стороны улицы намного холоднее, чем внутри. Кирпичи будто дышат льдом.

– Так ты брала уроки?

– Ну типа того, – отвечает Эрика, и Винни наблюдает, как из собеседницы медленно вытекает воинственный настрой. Как, кап, все. – Я… нашла в инете пару каналов с видосами. Но… – Речь прерывается, сжимается горло. – Получается не очень. Не так, как, понимаешь…

– У Дженны.

– Ага. – Она втягивает воздух и опускает руки. – Не как у Дженны.

Тем временем толпа внутри просто-напросто сходит с ума. Прямо как на вечеринках в старом музее. Это неистовство хлещет из черного хода кофейни, точно газировка, извергающаяся из тесной банки. На несколько секунд в переулке становится невозможно разговаривать.

Потом к микрофону выходит солистка, Элэй Субботон.

– Эта песня для всех, кого мы потеряли. Грейсон, ты незабвенен.

И шум толпы непостижимым образом становится еще громче. Он врывается в душу Винни, точно торнадо. Он сбивает Винни с ног, словно вервольф, столкнувший ее с пути мантикоры. Она отшатывается, ее подхватывают и держат кирпичи. Но вот рев зала затихает и начинает звучать басовая линия, которая воспринимается скорее осязанием, нежели слухом. Она отзываться гулом у Винни внизу живота. А толпа погружается в оглушительное молчание. Память о недавнем неистовстве все еще висит в воздухе отзвуками эха, словно Винни и Эрику прямо в переулке окружили бабочки.

И на полсекунды, на крошечный проблеск целого мгновения, Винни успевает показаться, что она поняла, уловила. Тьма – тьма – свет.

Вступает гитара, а Элэй запевает уже знакомую Винни песню. Лишь тогда бывшие подруги возобновляют разговор. Винни замечает на лице Эрики ту же самую эмоцию, которую видела в старом музее, когда они встретились у фотографии Грейсона: печаль, посаженную на короткий поводок.

И вдруг Эрика резко поворачивается к Винни и заявляет:

– Я знала, знала Грейсона Пятницки!

Винни моргает. Потом снова моргает, ее ресницы опускаются в такт басу Джея.

– Потому что… он приглашал тебя на вечеринку в честь Дженны? – Винни силится вспомнить, что еще рассказывала Эрика субботним вечером.

Но Эрика качает головой:

– Нет. Потому что это он нашел Дженну в ночь, когда она погибла.

– Ох. – Винни запрокидывает голову. – Ох…

– Ага… – Эрика хмуро глядит на палец с пластырем, и ее укрощенная, дрессированная печаль уступает место клокочущему гневу. – Он тогда тоже был на испытании. Он нашел ее, пытался вернуть к жизни, и… ну, остальное сама знаешь.

Нет. Остального Винни не знает, потому что все случилось как раз после папиного ухода – ее дружба с Эрикой уже успела оборваться. Знает Винни лишь то, что Дженна погибла на своем втором охотничьем испытании, когда надо продержаться ночь в лесу в одиночку. И что выглядело это ужасно. По-настоящему чудовищно: ее тело было измельчено вампом, и никто не понимал, почему Дженна вообще оказалась на этом испытании.

Словно подумав о том же самом, Эрика говорит:

– Она никогда не хотела быть охотником. – Эрика теребит свой пластырь: отклеивает краешек, а потом прижимает обратно. Ее слова вылетают изо рта с облачками пара: ночь становится еще холоднее. – Я прокручивала это в голове снова, и снова, и снова: она же не хотела быть охотником, так почему пошла на испытания?

Винни знает, что Эрика не ожидает ответа, но промолчать не в состоянии:

– Не знаю. Она же хотела уехать из Цугута-фоллз, и я тоже никогда не могла понять, почему все так вышло.

– Вот, – всхлипывает Эрика. – Это невозможно понять.

Потом лицо Эрики искажает гримаса – какая-то жестокая улыбка растягивает ее губы, словно она – подменыш, который впервые пытается имитировать человека. Это выглядит еще более неестественно оттого, что улыбка адресована не Винни, а направлена куда-то мимо нее, словно Эрика улыбается какому-то привидению, парящему вне зоны видимости.

И вдруг Винни понимает, что сейчас стоит сказать. И решается за долю секунды, будто снова прыгает в водопад.

– А знаешь, я ведь ее слышала. Когда была под водопадом. – И зачем Винни добавила «а знаешь»? Конечно Эрика не знает. Поэтому Винни ей и рассказывает. – Это единственное, что я помню, Эр. Прямо перед тем, как все почернело, я слышала, как она поет. И это было… – Винни подергивает плечом. – И это было прекрасно. Ее музыка и теперь трогает людей. Может быть, даже спасает.

– Ах. – Эрика поднимает кулак ко рту, словно пытаясь удержать слезы внутри. Когда она снова обретает дар речи, ее голос звучит абсолютно ровно: – Спасибо, что поделилась.

Винни хочется ответить, сказать: «И тебе спасибо за этот разговор». Но ей не удается. «Забвенные» доиграли свою первую песню и переходят к следующей.

– Тебе стоит вернуться туда! – говорит Эрика, точнее, кричит, потому что на посетителей кофейни снова находит коллективное помешательство.

– Да не-е, – отзывается Винни, но тут она снова ловит взгляд Эрики и видит, что в глазах у той больше нет ни гнева, ни жестокости. Теперь это тот взгляд, который Винни помнит с вечера субботы. Взгляд, который она помнит с детства. Озорной и дразнящий. Взгляд-вызов.

И как это понимать в нынешней ситуации??

Ясно лишь одно: этот момент между ними окончен. Этот момент искренности, уязвимости и мимолетного доверия, с запахом фритюрного масла, – он окончен. Эрика еще не полностью вернулась к образу Снежной королевы, но и на беспомощную жертву банши уже не похожа. Винни в роли спасателя ей больше не нужна.

Когда внутри кофейни крики и овации фанатеющей толпы сменяются тишиной предвосхищения, Эрика подхватывает футляр с гитарой, проводит пальцами по глазам, размазывая тушь, и повторяет:

– Поверь, тебе стоит вернуться туда. Я думаю, тебе зайдет их сегодняшнее выступление. Особенно одна песенка… – Она делает паузу, притворяясь, что обдумывает свои слова. Это часть ее озорства, часть игры. – Услышишь, расскажи потом, как она тебе.

Винни не успевает ничего ответить: Эрика разворачивается на своих двухдюймовых каблуках и шагает прочь. Ее шаги не слышны на фоне музыки, ее спина прямая, несмотря на тяжесть гитары, которая не может не перетягивать ее на одну сторону.

Эрика всегда была не из тех, кто сгибается. И не из тех, кто ломается.

Она уже выходит из переулка, огонек гирлянды, несущий свое мерцание в мир болотных огней. Еще один огонек, пропавший в холодной ночи.