Весь оставшийся день похож на нудный, утомительный труд опарыша, растущего в трупе вампа. У опарыша день даже поинтереснее будет. Поэтому на уроке истории светочей профессора Самуэля Винни начинает рисовать на полях тетради настоящих опарышей.

Chrysomya megacephala. Они такие верткие, такие бледные. Представители именно этого вида, способные улавливать запах мертвого тела за несколько миль, обычно налетают на мертвечину первыми. И хотя большинству людей нет до них никакого дела, они могут многое рассказать о лесе.

Судебная энтомология лесных трупов позволяет точно оценивать время смерти кошмара или человека. На человеческих останках многие виды членистоногих в конце концов вырастут во взрослые особи, а вот на кошмаре они никогда не преодолеют первую, личиночную стадию. Изучение мертвых личинок выявило в их организмах магию: ученые считают, что концентрация этой магии смертельна, словно чары диан, которые крадут у лесного духа слишком много энергии…

– Винни Среданс, отвечайте на вопрос.

Винни вскидывает голову; ее карандаш замирает, прижатый к тетрадке, где она только что дорисовала заостренный хвостик личинки Chrysomya megacephala на третьей стадии. Винни обнаруживает, что профессор Самуэль пристально смотрит на нее из-за очков-хамелеонов, которым сегодня вздумалось остаться стремно-темными. Его хлебом не корми – дай помучить Винни вопросами, на которые она, как он знает, не может ответить. Она, в свою очередь, обожает представлять себе, как профессор Самуэль нарывается в лесу на василиска, и его очки тут же превращаются в камень, повторяя судьбу окуляров Винни.

– Э-э, – честно отвечает она, и Маркус хихикает в нескольких партах от нее.

– Кто основал Маскарад кошмаров? – гавкает Самуэль.

Он направляет руку на маркерную доску, а его лазерная указка приземляется на одно-единственное имя.

Джанна Субботон.

Так-так, это имя вообще-то знакомо Винни. Хотя ей откровенно плевать на историю светочей – это все слишком абстрактно и старо, – но какие-то азы она все же знает.

Например, то, что Джанна была первой из Субботонов в Цугута-фоллз и прославилась тем, что выскочила замуж за принца какой-то крошечной средиземноморской страны. По меркам Субботонов, это самый что ни на есть успешный успех. Кстати, по мнению Винни, мерзопакостноть Драйдена на девяносто процентов объясняется досадой, что ему никогда не дотянуться до уровня прапрапрабабки. Остальные десять – это просто стариковская горечь.

Однако до этого самого момента Винни была не в курсе, что Маскарад кошмаров основала тоже Джанна. Жаль, что Винни не может переместиться в прошлое и высказаться по этому поводу. Прошу прощения, а вы не могли бы издать закон, который гласит: «Не проводить Маскарад, если весь город в опасности»?

Вслух Винни, разумеется, ничего подобного не говорит. Она просто озвучивает имя с доски и отодвигается на стуле. Ее лицо теплеет, частично от смущения, но больше от раздражения. А когда профессор Самуэль сдвигает очки на переносицу тем же движением, каким это обычно делает Винни, ее раздражение только разбухает.

Если ее и Самуэля изобразить на диаграмме Венна, у их кругов вообще не должно быть пересечений, спасибочки.

– А теперь, – продолжает Самуэль, проволакивая свой затемненный взгляд по всему классу, – пусть кто-то еще мне скажет, какие мероприятия включала первоначальная программа Маскарада?

Рука Маркуса взлетает к потолку.

Ну, кто бы сомневался.

– Это был просто нарядный бал с масками и всем таким. Только в 1950-х появилось колесо.

Винни бы ничуть не удивилась, если бы Маркус сейчас обернулся и показал ей язык. Она почти разочарована тем, что он этого не делает.

Самуэль поворачивается к доске и скидывает колпачок с черного маркера. Профессор Иль-Хва любит делать свои записи цветными – особенно когда рисует анатомические схемы кошмаров. Самуэль – другое дело. У этого всегда черные маркеры, причем обязательно тонкие, чтобы на задних партах все глаза себе сломали.

– Во время Маскарада каждый клан открывает двери своей усадьбы, приглашая всех на экскурсии и вечеринки. По одной вечеринке на каждый день недели. – Скрипя маркером, Самуэль дописывает на доске еще одно имя. – А эта традиция была внедрена в 1970-х Тессой Вторниган. Посетив Всемирную выставку в Осаке, она захотела устроить нечто подобное здесь. Именно она первой пригласила светочей из других стран, и с тех пор каждое из мировых представительств проводит свою собственную вариацию Маскарада. Однако наш – самый крупный. – Здесь он приторно ухмыляется, будто этот факт каким-то образом делает Цугута-фоллз лучше других общин светочей.

А для Винни это лишь значит еще больше потенциальных жертв Ворчуна… или вервольфа. Или, черт возьми, может, даже дианы.

Господи. Винни действительно сходит с ума.

Какая ирония! Ведь еще две недели назад Винни не допустили бы до участия в Маскараде, и ездила бы она мимо всей этой подготовительной кутерьмы на своем велосипеде, полная разочарования и злости оттого, что снова приходится подглядывать со стороны. Потом на неделе вечеринок она сидела бы дома, как в норе, притворяясь, будто ей не обидно, что буквально все остальные в Цугута-фоллз празднуют возвращение весны.

К тому же Винни двухнедельной давности и представить себе не могла, что в мире существует такой кошмар, как Ворчун, и что он способен разрывать на части невинных охотников – таких как Грейсон Пятницки. Могла ли та Винни подумать, что во всем этом обвинят вервольфа, который заодно покусает и ее?

Могла ли она подумать, что у нее будут основания поверить в папину невиновность?

Все это иронично, даже забавно, да только смеяться не хочется.

Когда звонок наконец раздается, чтобы выпустить пленников истории на волю в коридор, профессор Самуэль зовет:

– Винни!

Ее лицо кривится. Внутри у нее все тоже как-то сминается. Она же была так близко к выходу. Так близко!

– Да, сэр? – отзывается она и плетется к доске, которую он теперь трет с энтузиазмом каратэ-пацана[6], возюкая туда-сюда стеркой, пока доска не становится почти белоснежной.

Винни остается только ждать и наблюдать, потому что второй стерки нет и помочь ей нечем.

– Я хочу реферат, – заявляет профессор, закончив. (Он пропустил одно пятнышко внизу. Винни ему об этом не сообщает.) – По истории Маскарадных вечеринок у Средансов. Пять страниц, одинарный интервал. Начать можете со школьной библиотеки, но я буду рад увидеть дополнительные источники.

То есть он рассчитывает увидеть дополнительные источники.

– Погодите, – говорит Винни, когда слова Самуэля связываются в ее мозгу по смыслу. – В смысле я должна написать реферат?

– Пять страниц, одинарный интервал.

– А все остальные? Это весь класс пишет?

– Нет, – улыбается он; его очки становятся еще темнее. – Все остальные слушают мою лекцию.

– Да я слушаю!

– Рисуя червяков?

– Это Chrysomya megacephala, – парирует она. – И да, я могу рисовать и слушать одновременно.

– Превосходно. Тогда все, что я рассказывал сегодня, послужит вам отличным стартовым материалом.

Он поворачивается к своему столу, и до Винни доносится запах нафталина и старой шерсти. Винни приходится сдерживать желание схватить маркер и исчеркать всю его идиотскую беленькую досочку. Червяков захотел? Вот она ему покажет червяков!

– Пять страниц? – выдавливает она, пока он усаживается на мяч для фитнеса, который использует вместо стула. – Одинарный интервал?

– Именно.

– А сдавать когда?

Он быстро переводит глаза навстречу ее взгляду: два темных пятна за стеклами. Его ухмылка дала бы Маркусу сто очков вперед в плане самодовольства.

– До завтра успеете. Вы же утверждаете, что слушали? Значит, управитесь без проблем.