Сумирэ ловко ощупала тело собаки, приоткрыла наполовину опущенные веки и аккуратно выдавила мазь на побелевшие, затуманенные глаза. Потом мягко закрыла веки и легонько их помассировала. Несмотря на длинные ногти, все эти действия она выполняла без малейшего колебания – так, словно это было частью повседневной рутины, вроде умывания или чистки зубов.
На Подводной станции было столько странных резервуаров, что я поначалу принял стоящую в углу барокамеру за очередной аквариум. Но нет. Я огляделся в поисках переноски, в которой можно было бы унести собаку, но ничего подходящего не увидел. Влезет ли она в эту хозяйственную сумку? Бумажный пакет точно слишком маленький.
Сумирэ медленно гладила собаку по голове, как будто вообще никуда не торопилась. Пес тяжело дышал и не двигался. То ли не хотел, то ли не мог пошевелиться – не разберешь. Казалось, в этой комнате время замедлилось. Только я один суетился, как будто спешил за всех.
– Станция может рухнуть в любой момент!
– Потише, – ответила Сумирэ.
Видимо, я говорил слишком громко.
Голос Сумирэ был спокойным и тихим. Прежде она вела себя как раздраженная львица, но здесь, в этой комнате, отдавала все свое внимание и заботу этой собаке. Даже шум, время и воздух словно замирали, затаив дыхание.
Время от времени откуда-то из недр Подводной станции доносился гул, от которого все здание будто дрожало.
Я посмотрел на комок шерсти, который еле заметно вздымался от дыхания, и шепотом спросил:
– А нельзя ли… положить собаку в сумку и унести ее?
Я уже совершил трехкилометровый марш-бросок с котом и змеей в рюкзаке. Пожалуй, не самый гуманный способ перевозки, но зато действенный. Может, и с псом получится. На вид он даже легче, чем кот.
Если я понесу Сумирэ, а она – свою собачонку, то теоретически сможем выбраться. Конечно, будет чертовски тяжело… Но не попробуешь – не узнаешь.
Сумирэ слегка поежилась от холода и аккуратно накрыла пса пледом.
– А нельзя как-нибудь… положить собаку в сумку и унести?
– Теко не выдержит такого стресса.
Тогда как пес вообще попал на Подводную станцию?
Видимо, поняв, о чем я думаю, Сумирэ пояснила:
– Я усыпила его лекарствами и провезла на корабле. Была готова похоронить его здесь, если не очнется.
Псу тридцать лет, – это много или мало?
Краем уха я слышал, что уличные животные живут три-четыре года. Вроде мне попадалась статья о том, что из-за улучшения условий жизни и питания, а также благодаря развитию медицины средняя продолжительность жизни домашних животных выросла, – но, честно говоря, я тогда даже не вчитывался. У меня никогда не было питомцев. Долгое время в нашей семье хватало проблем и без них: на протяжении двадцати лет в доме было двое больных – я и мама. Да и сейчас завести питомца – все еще непозволительная роскошь.
Если бы я знал, что мне доведется в таких обстоятельствах встретиться с котом, собакой и змеей, я бы хоть энциклопедию домашних животных почитал. Я посмотрел на Сумирэ, которая, кажется, совсем не интересовалась ни спасением, ни бегством, и задался вопросом: есть ли кто-то, кто ждет ее на поверхности?
– Сумирэ-сан, у вас есть семья?
– Только он.
– Я о семье в Японии.
– Только он.
– А друзья или близкие?
– Только он.
Сумирэ даже не посмотрела в мою сторону. В ее ответах было что-то механическое, как будто она – андроид с голосом, записанным на пленку. Такое ощущение, что она впустила в свою жизнь только одно существо – эту собаку, а от всего остального отказалась. Жизнь, в которой все ценное – это одна-единственная собака. Э-э-э…
Похоже, ей абсолютно плевать на то, что Станция захвачена религиозными фанатиками, что Исследовательский комплекс уничтожен торпедой, что в Пэкходоне и Чучжакдоне поднимается вода, а в Чхоннёндоне вышли из строя системы жизнеобеспечения. Судя по всему, Сумирэ даже к собственному телу относится безразлично. Зато я не мог не думать о состоянии ее ноги, поэтому сказал:
– У вас ведь болит нога. Может, примете обезболивающее?
Сидя на кровати рядом с собакой, Сумирэ протянула руку и открыла тумбочку. Один из ящиков был доверху набит шприцами и таблетками. Сумирэ достала одну белую таблетку, похожую на ацетаминофен, налила в стакан воду из бутылки и запила.
– А здесь, на Станции, вы ни с кем не подружились? Или, может, среди членов команды есть кто-то, кто вам особенно нравился? – спросил я, вспоминая о Пэк Эён и Шу Лань, но Сумирэ мой вопрос явно не понравился, она даже не ответила. Просто молча продолжала гладить собаку.
Вдруг у нее на губах появилась улыбка.
– Никогда не видела, чтобы он так вежливо говорил, – тихо сказала она.
– Кто?
– Тимлидер Сато Рюскэ.
– А обычно он как разговаривает?
Когда мы с Сато встретились в Deep Blue, он говорил со мной вполне вежливо. Или просто переводчик вежливо переводил? Вроде бы нет. Пусть у меня и старенькая модель, но уж различать формальный и неформальный стиль он способен. Я попытался вспомнить, как разговаривали другие тимлидеры, – в голове всплыли только Владимир, Син Хэрян и Дженнифер. Из них только первые двое при мне общались со своими подчиненными. Если считать их стиль общения за норму, то эта Станция – просто ад для инженеров.
Сумирэ зевнула и безразлично ответила:
– С командой он никогда так не разговаривал. Жаль, Такахаси не видел ту переписку.
– Вы спрашивали меня о медицинской карте Тамаки. Значит, все же переживали?
– Я спросила только потому, что Сато велел. Все, что вносится в планшет, автоматически сохраняется. Наверное, он не хотел, чтобы осталась запись. А мне все равно, что делает Сато, кого Ямасита использует как боксерскую грушу, кому Сузуки вкалывает иглы или кого Итида режет ножом. Пусть делают что хотят.
После этих слов Сумирэ тихо выдохнула, сбрызнула ткань водой и начала аккуратно вытирать псу морду.
Заметив, что я наблюдаю за ее движениями, она бросила:
– Чоко – единственный, кому я доверяю.
– Нельзя хотя бы четверть этой любви отдать людям?
Все-таки на Подводной станции я встречал не только психов. Были и нормальные люди. Но Сумирэ, похоже, так не считала.
– Пусть поубивают друг друга и сдохнут. Нас и так восемь миллиардов, не жалко.
Я прожил не то чтобы много, но и не сказать чтобы мало, а с таким человеком столкнулся впервые. А впрочем… если подумать, среди всех, кого я встретил на этой Подводной станции – да и вообще за всю жизнь, – не было двух одинаковых человек.
В обычной жизни редко бывает повод глубоко вникать в чужие судьбы или обстоятельства. Интересно, встречал ли я кого-то, кто был хоть немного похож на Сумирэ? В обществе, конечно, пренебрежение к человеческой жизни стало привычным, но я не ожидал столкнуться с этим именно так – в экстренной ситуации.
Не могу сказать, что у меня мало опыта общения, и все же здесь, на Подводной станции, мне постоянно нечего ответить. Впрочем, если бы ненависть к людям можно было вытравить парой фраз, а желание жить внушить одним разговором, кто-нибудь уже давно протянул бы Сумирэ руку. И если бы у нее было желание, она, наверное, эту протянутую руку все-таки взяла бы. Я же мог только неловко протянуть палец. Не сказать, что ради нее, – скорее, инстинктивно.
– Вам ведь нравится мистер Син Хэрян. Почему бы не написать ему после бегства?
Сомневаюсь, что Син Хэрян проявлял к ней какой-то интерес, но Сумирэ к нему хоть небольшой, да проявляла, вот я и бросил наживку. Сказал, и почувствовал себя так, словно пытаюсь заманить в кабинет врача упрямого ребенка, обещая игрушку или конфету.
– Когда вертолет упал в море, все были заняты тем, что пытались спастись. Он один перерезал мой заклинивший ремень и вытащил меня.
Учитывая, что Син Хэрян был одним из виновников крушения вертолета и что его целью было уничтожить электронику, а не людей, возможно, он действительно хотел избежать жертв. Эта мысль скользнула в голове, но я ее тут же проглотил вместе с тяжелым вздохом.
– Я думала, раз помог, значит, потребует чего-то взамен. Но он ничего не потребовал.
– Значит, здесь помощь без условий – это редкость?
Сумирэ посмотрела на меня так, будто я сказал что-то до нелепости очевидное. Может, я живу в каком-то неправильном мире с неправильными представлениями?
Неужели помощь должна быть платной? Люди ведь иногда просто помогают друг другу. Разве обязательно требовать что-то взамен? Почему все здесь такие категоричные? Неужели от жизни под водой люди становятся такими холодными?
Сумирэ несколько секунд смотрела на меня, а потом спросила:
– Вы что-то хотите?
Ну хотелок у меня – хоть отбавляй. Для начала – хотя бы пятьсот исправных спасательных капсул и способ положить конец этой аномалии с временной петлей. Еще не помешал бы надежный метод упаковать всех сектантов из Церкви Бесконечности в тюрьму. Или хотя бы возможность отправить в Корею сигнал о помощи.
– У меня вдруг разболелась голова. Можно и мне таблетку обезболивающего?
Сумирэ снова открыла ящик и без лишних слов протянула мне тот же пузырек с таблетками. Я повертел его в руках, погладил пальцами и в последний раз попробовал уговорить ее. Это, пожалуй, все, что я способен сделать.
– Я, конечно, не ветеринар, но если мы выберемся, то я научусь лечить собак и проведу Чоко стоматологический осмотр. В крайнем случае хотя бы зубы фтором покрою. Точно не хотите пойти со мной?
– Я останусь здесь.
У меня нет ни сил, ни права тащить Сумирэ насильно. И переубедить ее я тоже не могу. Хочется запихнуть и собаку, и девушку в какую-нибудь переноску, сунуть в свалившуюся с небес капсулу и отправить на сушу. Сейчас здесь спокойно, но кто знает, когда и в Чхоннёндон начнет поступать вода? Что, если потом она пожалеет? Я беззвучно вздохнул и загнал беспокойство поглубже.
Сумирэ тем временем легла на кровать, и я почувствовал себя здесь лишним. С чувством тяжелого разочарования собирался выйти из комнаты, но внезапно в голову пришел вопрос, и я решил задать его напоследок:
– С другими вы ведь даже говорить не хотели. Почему же на мои вопросы ответили?
– Потому что вы были ко мне добрее, чем кто-либо другой на этой Подводной станции.
Правда? Не помню. Со всеми, кто приходит в медпункт, я общаюсь примерно одинаково. Не думаю, что с Сумирэ я вел себя как-то по-особенному, но от ее ответа на душе стало только тяжелее.
– В мире есть люди намного лучше меня.
Сумирэ ничего не ответила.
Я вышел, и дверь за мной бесшумно закрылась.