Мы с Туманако помогли Джону и Сумирэ подняться. Шедшая позади Ли Чжихён глянула на нас и, тяжело вздохнув, вяло пробормотала:

– Я-то думала, что повидала немало странных людей… но, похоже, мир куда разнообразнее, чем я думала. Аминь.

Она перекрестилась, на что Туманако слабо хихикнула.

Убрав гантель за спину, Со Чжихёк подошел к Ли Чжихён и спросил:

– Расскажешь про этих странных людей?

– С чего вдруг?

– Просто любопытно. Особенно хотелось бы послушать, чем они тебе насолили.

Пэк Эён подошла ближе, мельком глянула на запястья Джона и Сумирэ и, не говоря ни слова, ушла в хвост группы. Видимо, решила, что эти двое притворно ссорятся, чтобы освободиться.

Не знаю, как именно Син Хэрян их связал, однако паракорд не ослаб ни на миллиметр. Джон фыркал и судорожно втягивал носом воздух. Глядя на него, я подумал, что, наверное, кляп все же надо снять – дышать тяжело.

В этот самый миг Джон резко вскинул голову и со всего размаха ударил Сумирэ затылком. Звук был как от шлепнувшегося на пол арбуза. Джон и сам пошатнулся. Я невольно вздрогнул – он что, устроил ей сотрясение мозга?

Оба грохнулись, как мешки с грязным бельем.

Ли Чжихён, с каменным видом наблюдавшая за происходящим, сказала Со Чжихёку:

– Знаешь, по сравнению с этими двумя, все придурки, которых я встречала в Корее, – просто дети.

Я подскочил к Сумирэ и Джону и потряс их за плечи – проверить, в сознании ли. Позвал по имени и услышал в ответ стоны вперемешку с отборными ругательствами…Ну хоть живы. Я хотел было проверить, нет ли сотрясения, но они не давались – вертелись, дергались, пытались друг друга ударить.

– Да угомонитесь уже, а!

Наша группа опять встала, спереди подошел Хэрян, сзади – Пэк Эён. Посмотрели на парочку на полу.

– Если еще раз упадут, стреляй в обоих, – сказал Син Хэрян и вернулся в начало колонны.

Лицо у него даже не дрогнуло. Похоже, не шутил. Кан Сучжон закатила глаза, страдальчески вздохнула и тоже ушла. А Пэк Эён склонилась над сладкой парочкой и, устало выдохнув, сказала:

– Эй. Даже патронов на вас жалко. Может, перестанете дышать и помрете сами?

Учитывая, что человек не может умереть от задержки дыхания, идея так себе.

Туманако уставилась на Пэк Эён как на сумасшедшую. Та, заметив ее взгляд, добавила:

– Наверное, я кажусь слишком жадной? Надо бы щедрее быть, да?

Туманако вздохнула:

– Выйдем отсюда, дам тебе десять баксов.

Пэк Эён осталась сторожить наших пленников и теперь замыкала колонну. Я снова помог этим двоим встать на ноги. После всего увиденного мне даже подумалось: проще уж мне понести Сумирэ, чем снова смотреть на страдания Джона.

У Сумирэ пошла кровь из носа. Она тихо всхлипнула… а потом разрыдалась:

– За что мне все это?! Что я сделала не так?! Почему я?! Это нечестно! Вы нелюди! Почему вы так со мной обращаетесь?!

– М-мф! Мф-мф! – возмущался сквозь кляп Джон, но старался не уронить ее.

Поглядывая на идущую впереди группу, Пэк Эён прищурилась и бросила:

– Замолчите, пока я не потеряла терпение и не пристрелила обоих.

Тон, которым она говорила, пугал больше самих слов. Подействовало мгновенно: оба притихли.

Я наклонился к Пэк Эён и шепотом спросил:

– Вы серьезно?

– А я похожа на человека, который шутит такими вещами?

Честно? Не знаю насчет Со Чжихёка, но Пэк Эён и Син Хэрян шутить не привыкли.

– Нет.

Пэк Эён посмотрела на сектанта и болтающуюся у него на спине социопатку, потом перевела взгляд на меня и, чуть помедлив, сказала:

– Люди не меняются. Можно хоть всю жизнь их перевоспитывать – толку не будет. Если человек мерзавец, то мерзавцем и останется. Я не верю, что кто-то вроде нее способен измениться. Она всю жизнь будет обвинять других и ни за что не признает, что виновата сама. Не жалейте ее. Такие умеют пользоваться чужой жалостью и делают это мастерски.

– Я тоже не из симпатии предложил ее взять.

Разумом я понимал, что мы должны взять Сумирэ с собой. Но сердцем… уже раз десять мысленно скормил ее акулам, отчего чувствовал себя последней сволочью.

Пэк Эён опустила пистолет и тихо сказала:

– Вы человек порядочный. Вежливый, совестливый. И такие, как она, этим пользуются. Своей совести у них нет, а на чужую давят без стеснения…Если все так, как вы говорили в объявлении, то дальше нас ждут только такие люди.

Мне сразу вспомнилась наемница у лифта. Вспомнилась ее пугающая улыбка. Она стреляла по людям без тени сомнений. Все происходящее казалось кошмаром… Даже сейчас не верилось, что все это было на самом деле. Трудно принять, что есть люди, у которых напрочь отсутствует совесть или чувство стыда. Наверное, именно потому, что для меня совесть – вещь само собой разумеющаяся.

Я постоянно проверяю свои слова и поступки: не перешел ли черту, не сказал ли что-то обидное. Иногда, конечно, устаешь, срываешься, и тогда внутренний фильтр дает сбой. Но в целом совесть, как компас, помогает не сбиться с пути и спать спокойно.

Иногда, конечно, встречаются люди без этого фильтра. Но не часто. Только вот здесь… Такое ощущение, будто все они собрались в этом месте.

Глядя Сумирэ в затылок, Пэк Эён холодно, почти отстраненно произнесла:

– Вот увидите. Скоро она начнет плакать, говорить, что ей больно, что она все осознала, что сожалеет. И тогда я нажму на спусковой крючок.

– Может, она и правда изменится?

– Я таких «прозревших» ни разу в жизни не видела. Ну разве что перед самой смертью у кого-то промелькнет что-то вроде сожаления.

После этих слов мне почему-то вспомнился Бенджамин. Он был хитрым, злобным, плевал на правила с высокой колокольни. Все говорило о том, что я ему даже не нравлюсь. Почему же он закрыл меня своим телом? С чего вдруг? Хотел совершить что-то хорошее перед смертью? Или, может, по башке получил, пока я не видел?

Сомневаюсь, что Бенджамин хоть когда-нибудь мучился угрызениями совести. Такие не мучаются. Один хороший поступок не превращает его в хорошего человека, но… я единственный, кто знает, что он тогда сделал. И от этого становится как-то… тоскливо.

Я вспомнил Кевина Роя из Исследовательского комплекса. Окровавленный, с топором наперевес, а оказался нормальным человеком. И вот теперь я думаю: а правильно ли судить о людях по слухам и первому впечатлению? Особенно в такие времена?

Я мог понять и инженеров из команды «Ка», которые решили никого не спасать. Наверняка у них были свои причины.

Мне все труднее делать выбор. Я сомневаюсь в каждом шаге, словно сам не знаю, что правильно, а что нет. Сомневаюсь, туплю. С зубами было проще. Смотришь в рот, и видно, что внутри.

Пэк Эён будто хотела, чтобы я сам предложил бросить этих двоих. Или хотя бы «случайно» потерять по пути…Но я пока не готов.

Я увидел, что Сумирэ и Джон, покачиваясь, продолжают идти, и поспешил вперед – к Ю Гыми.

Она шла, положив руку на плечо Генри, и выглядела очень уставшей. Увидев меня, спросила:

– Сзади все спокойно?

– Более-менее. Идут.

Кан Сучжон только хмыкнула.

Генри тут же повернулся ко мне и спросил:

– О чем бубнит та тетя?

Ю Гыми виновато посмотрела на меня и призналась:

– Я сказала, что вы все потом объясните.

У Генри не было переводчика, и мы с ним общались на английском. Между собой – кто на корейском, кто на английском. Сумирэ же говорила на японском, который был для мальчика набором непонятных слов.

Что сказать? Объяснить, что «тетя» убила несколько человек просто потому, что ей так удобнее? Что ей плевать на чужие жизни и что она подвергла риску всех нас?

Я немного подумал и сказал:

– Она говорит, что хочет домой. Скучает по маме с папой.

– Взрослая тетя, а ноет как младенец.

И правда. С детьми бывает легче, чем со взрослыми.

– Бывает… Иногда взрослые хуже детей, хотя должны подавать пример.

Генри поежился. Одет мальчик был очень легко, и я машинально похлопал его по плечу. Он действительно дрожал. Похоже, мы уже вошли в Чхоннёндон. Я нахмурился – температура здесь была ощутимо ниже, чем ожидалось.

Я сказал об этом вслух, но ни Син Хэрян, ни Кан Сучжон никак не отреагировали. Казалось, они вообще не чувствуют холода. Зато Ю Гыми вздрогнула и кивнула:

– Да, тут и правда зябко.