Я вспомнил своих спутников, которых раздавил грузовик. Вспомнил тех, кто погиб от пуль в окружении стонов, криков, крови. Звук пуль, вонзающихся в черепа, глухие удары тел, отлетавших от отдачи и падавших на пол.
Я уставился в одну точку и тихо сказал:
– Люди действительно умирали. Их убивали – жестоко, как скот.
– Когда это было? – спросил Джон Доу с удивлением, будто искренне не понимал, о чем речь.
У меня сдавило горло, будто кто-то сжал его изнутри. Как объяснить, что я говорю о том, что еще не произошло? Или уже произошло? Это было в будущем? Или в прошлом, которое почему-то помню только я? Или – если оно еще не произошло, – значит, все было не по-настоящему?
Только я помню случившееся. Только я.
Я, видимо, повысил голос – Со Чжихёк без слов шагнул вперед, схватил Джона за голову и со всей силы впечатал в пол. Раздался сдавленный хрип.
– Все в порядке, док? – спросил Чжихёк, окинув меня тревожным взглядом.
Нет. Ничего не в порядке. Мои мысли похожи на клубок спутанных нитей. Почему все члены Церкви Бесконечности утверждают разное? Может, они и правда хотят попасть в прошлое? Просто жертвуешь деньги и золото, сидишь ждешь и тебя переносит назад?
Тогда кто те ублюдки, которые расстреливали людей? Зачем нужно было уничтожать Исследовательский комплекс торпедой? Кто разгуливает по Подводной станции с автоматами?
…Почему все так чертовски запутано? Я обычный человек. Мне достаточно чашки кофе, чтобы почувствовать себя счастливым. Хочется сказать, что ничего не в порядке, но кто знает, что тогда сделает Чжихёк с нашим пленником? Поэтому я втянул воздух, проглотил тяжесть внутри… и солгал:
– Да, все в порядке.
Продолжая вжимать голову мужчины в пол, Чжихёк сказал:
– Не слушайте, что несут эти сектанты. Они скажут что угодно, лишь бы заманить людей в свои ряды.
Чем больше я слышу о Церкви Бесконечности, тем сильнее понимаю, что ничего не понимаю.
Люди гибнут – это факт, а значит, либо внутри Церкви полный разброд, либо кто-то из тех, с кем я говорил, откровенно лгал. Эта мысль царапнула, словно наждачка.
– Кто-то… определенно врет. Но я уже не понимаю, что ложь, а что правда.
– Конечно сектанты врут, – ответил Чжихёк, не отрывая взгляда от пленника. – Мой отец был пастором церкви, пока одна такая секта не уничтожила все к чертям. Им даже оружие не понадобилось. Только язык. Этого хватило.
Церковь может просто исчезнуть? Впрочем, почему бы и нет? Учитывая, что прямо сейчас у нас на глазах разваливается четырехуровневая Подводная станция, видимо, разрушиться может вообще все.
Что вообще значит «обращаться с людьми как можно гуманнее»? Типа если я спокойно поднимусь на Вторую подводную базу и встану на колени, то меня пощадят? Смешно. Носить автоматы и при этом говорить о милосердии – само по себе оксюморон. Если для проявления великодушия нужно оружие, то это уже не великодушие, а способ самоудовлетворения.
Как можно верить в мир, построенный на чужом милосердии, если оно в любой момент может закончиться?
С какой стати я вообще должен быть благодарен за то, что в меня не стреляют?
…Эти люди больны.
И самое поганое – каждый из них говорит что-то свое.
– Я просто… уже не знаю, во что верить.
– А вот тут все просто, – с уверенностью сказал Чжихёк и обернулся к Ли Чжихён, которая сидела с планшетом и просматривала форум. – Чжихён!
– Что?
– Что делать, когда не знаешь, кому верить?
– Что ты вообще несешь? Кроме Господа, никому верить нельзя!
– Слыхали? – Чжихёк посмотрел на меня и пожал плечами, будто это все объясняло.
Это и есть ответ? Никому не верь?
Что ж, по крайней мере, разговор с Чжихёком немного меня отвлек. Напряжение, растерянность и ощущение полной беспомощности, которые распирали мне грудь, потихоньку начали отступать. Осталась только усталость. Я тяжело вздохнул. За прошедшие дни я навздыхался на десяток лет вперед.
В следующую секунду раздался плач, и я понял: Генри наконец проснулся.
– Па-а-а-апа! Ма-а-ама! Где мама?! Ма-а-ам!!
Рядом с мальчиком стояли в растерянности Ю Гыми и Туманако. Первая шипела, будто змея, видимо стараясь его утихомирить:
– Ш-ш-ш, ш-ш, все хорошо… Не плачь. Ш-ш-ш…
– Да не плачь. Твоей мамы тут нет, – подключилась Туманако.
– Почему нет?! – Генри расплакался еще сильнее.
– Ой-ой! Есть! Она где-то здесь! Прости, глупость сморозила!
Туманако попыталась как-то сгладить ситуацию, но стало только хуже – Генри завыл еще громче, завалился на спину и начал колотить ногами по полу, захлебываясь в слезах. Ю Гыми и Туманако всеми способами пытались его успокоить, но ничего не помогало. Я молча порылся в рюкзаке и достал несколько леденцов. Жаль, не взял с собой плюшевую игрушку, – возможно, помогло бы лучше.
Я подошел, аккуратно поднял всхлипывающего мальчика, крепко прижал его к себе и начал мягко похлопывать по спине. Удивительно, сколько силы в маленьком ребенке. Вспомнилось, как однажды я держал двадцатикилограммовую собаку друга, пока он обрабатывал ей лапу. Держать собаку было легче. Хотя бы потому, что собаки не брыкаются.
Я постарался говорить как можно мягче и спокойнее:
– Проснулся, а рядом одни незнакомцы. Страшно, да? Понимаю…
Поймет ли он мои слова, не так важно. Главное – чтобы почувствовал себя в безопасности. Напуганным детям нужно время, чтобы прийти в себя. Я продолжал ритмично похлопывать Генри по спине, чувствуя, как рубашка постепенно намокает от его слез и соплей.
– Ма-а-а-а-ма-а-а… па-а-а-а-па-а-а…
– Все хорошо, правда. Я знаю, тебе очень страшно. Но все будет хорошо. Я найду твоих маму и папу. А если вдруг не смогу, тогда другие помогут. Не бойся, Генри. Сейчас не нужно бояться. Мы их найдем. Обязательно найдем.
Я почувствовал, как мальчик постепенно затихает. Даже взрослый перепугался бы до чертиков, проснувшись в незнакомом месте среди незнакомцев. Для семилетнего ребенка Генри вел себя даже смело.
В спортзале по-прежнему царила темнота. Изредка тусклый свет от планшетов освещал чье-нибудь лицо, делая его похожим на призрака. Вокруг – нагромождение странно расставленных тренажеров, а на стене – огромный рисунок змея. Все это выглядело довольно жутко. Вот если бы я проснулся в такой обстановке, то заорал бы так, что все оглохли бы.
Поглаживая Генри по спине, я продолжил говорить:
– Мы обязательно найдем твою маму. И папу тоже. Но ты должен быть смелым, Генри. Хорошо?
Мальчик немного успокоился, после чего я осторожно опустил его на пол и посмотрел ему в глаза. Он все еще выглядел так, будто вот-вот разрыдается и начнет звать родителей. Поэтому я быстро развернул леденец и протянул ему три штуки:
– Я стоматолог, Генри. Вот тебе три леденца. Съешь, и пойдем искать маму с папой.
– Но… мама говорила, что от конфет… зубы портятся… – пробормотал мальчик.
Губы у него задрожали, глаза наполнились слезами, и я понял – несколько секунд, и он снова разрыдается.
Я спокойно и твердо, не допуская сомнения, сказал:
– Съешь леденцы, и пойдем искать твоих маму и папу. Ну же, давай.
Все еще захлебываясь слезами, Генри послушно сунул в рот леденец. Будь я его отцом, он, скорее всего, продолжал бы плакать. Но я – чужой человек, а дети ведут себя по-разному в зависимости от того, кто рядом.
Пять минут в обнимку с плачущим ребенком, и я выжат как лимон. Впрочем, это только отсрочка. Скоро Генри снова заплачет. Скорее всего, как только поймет, что я соврал.
В клинике дети обычно начинают плакать еще на пороге. Родители зачастую врут им, чтобы затащить внутрь. Если ребенок приходит к стоматологу впервые, то просто не понимает, что его ждет. Некоторые слышат из коридора звук бормашины и убегают. А родители потом гоняются за ними по коридорам. Бывают такие, что бьются в истерике и плачут так, что потом можно шваброй полы вытирать.
– Молодец, Генри. Ты очень смелый мальчик. Доедай, и пойдем искать твоих маму с папой.
«Быстро хвалите его!» – беззвучно велел я, глядя на девушек.
Ю Гыми и Туманако отреагировали мгновенно и начали осыпать Генри похвалами – пусть и говорили так, будто из них выкачали всю жизнь.
– Генри, ты такой молодец! Вот доешь, и пойдем искать маму. У меня к ней много вопросов, – убитым голосом бормотала Ю Гыми.
– Я хочу к папе. Хочу домой.
– Ах ты, мой хороший. Вкусно, да? Вот умничка, – подхватила Туманако. – Да, пойдем домой. Вот найду твоего папу, наголо его побрею, честное слово. – Последнюю фразу Туманако прошептала сквозь стиснутые зубы.
Я с трудом сдержал смех, глядя, как Генри серьезно, с полной самоотдачей рассасывает огромный леденец, и осторожно погладил его по волосам.
Он всего лишь поплакал, а у меня в голове будто прояснилось. Все встало на свои места.
Надо думать только об одном: как отсюда выбраться. Все. Хватит забивать себе голову Церковью Бесконечности и ее мотивами. Мне плевать. Я просто хочу домой. Хочу выбраться отсюда. Остальное – не мое дело. Пусть их вера трижды гнилая; какая, к черту, разница?
Кан Сучжон многозначительно посмотрела на притихшего Генри и сказала мне:
– А вы хорошо с детьми ладите.
– В стоматологию редко приходят дети с идеальными зубами, – ответил я, криво улыбнувшись.
Недели три назад ко мне привели шестилетку после неудачного падения – сколотый передний зуб, разбитая губа. Не переставал реветь до самых дверей. К тому времени мать, волочившая за собой эту непрерывно орущую сирену, выглядела как зомби.
Кан Сучжон, скривившись, повернулась к своему тимлиду и сказала:
– Вы уверены, что в такой ситуации тащить с собой ребенка – хорошая идея? Он ведь даже не гражданин Кореи. Его папаша – тот ублюдок из американской команды, Леонард.
Син Хэрян оторвал взгляд от схемы на планшете и спокойно ответил:
– Мы берем его с собой.
Кан Сучжон громко вздохнула.
Я потрогал мокрую от слез и соплей рубашку и тихо сказал:
– Я о нем позабочусь.
– В свое оправдание скажу, что, если бы у этого ребенка был корейский паспорт или нормальные родители, я бы и слова не сказала.
Но мы же знаем, что ни один ребенок не может сам выбрать ни первое, ни второе.