Ким Гаён посмотрела на Кану с явным беспокойством:

– Ты хоть знаешь, на что пошли эти деньги?

– Думаю, на внутренние нужды организации. Наличкой я отдал только десять миллиардов. Остальную сумму – драгоценностями.

То есть у него дома лежали драгоценности на сумму свыше четырехсот миллиардов? Как это можно хранить дома?!

Драгоценности… В голове что-то щелкнуло. Я вспомнил выставочные залы, заставленные огромными камнями, некоторые были размером с туловище, другие – с человека. Неужели среди них были и те, что пожертвовал Кану? Интересно, сколько стоит один такой камень? Дотягивает ли до сорока миллиардов?

– Сколько же там было камней… – пробормотал я, не успев себя остановить.

Кану прищурился:

– Интересно. Обычно люди спрашивают, о каких драгоценностях речь, а не о том, сколько их было.

Я застыл, разинув рот от неожиданности. Проклятье. Он что-то заметил. По телу пробежал холодок. Видно ли, как дрожат мои зрачки? Я почувствовал невыразимое облегчение оттого, что Эмма забрала у меня фонарик и теперь никто не мог разглядеть мое лицо в темноте.

Я едва не прокололся, но заставил себя расслабиться и выжидающе смотрел на Кану, будто ничего не произошло. Пусть думает, что это ошибка переводчика или сложности перевода. Что я неудачно сформулировал вопрос.

Кану усмехнулся, как будто это показалось ему забавным, и ответил:

– Чуть меньше двух метров в высоту.

Кевин, до этого молчавший, растерянно сказал:

– Да ты бы лучше раздал по двадцать миллионов случайным людям на улице – двумстам семьям жизнь улучшил бы!

Кану невозмутимо ответил:

– Я думал об этом. – Он посмотрел на Сэма и пожал плечами. – Думал, что если раздать по миллиарду каждой семье в черном районе, то они станут счастливее. Но знаете, что я понял? Семьи, которые жили в бедности и были несчастны, с деньгами не всегда становятся счастливее.

– Да ты хоть раз был без денег?! Ты знаешь, каково это – оказаться на дне?! – взорвался Картер.

Кану философски пожал плечами:

– Знаю. Но не хочу вдаваться в детали того, на каком дне я был.

Картер пробормотал что-то о том, что он распорядился бы этими деньгами намного лучше и «не просрал их на сектантов».

Сэм вдруг хлопнул Кану по плечу:

– И что же ты собираешься делать, вернувшись на шестьсот лет назад, бро?

Этот же вопрос задавали и я, и Ю Гыми, но Кану каждый раз уклонялся от ответа.

Но теперь он замер, глядя на Сэма. Поколебался. Медленно провел пальцем по алмазу на зажигалке. И заговорил:

– Ты помнишь, что африканцев впервые начали продавать как товар в тысяча четыреста сорок первом году?

– Что?..

– А в тысяча четыреста сорок четвертом году в португальском Лагуше открылся первый в мире рынок африканских рабов. После этого чернокожие, в отличие от ирландцев и коренных американцев, стали особенно востребованным товаром, потому что лучше переносили болезни и выдерживали тяжелый физический труд.

– Ох…

Сэм выглядел так, словно не знал, что сказать.

Мы с Ю Гыми и Ким Гаён непонимающе переглянулись. Только сейчас я осознал, что мы все из научной сферы, как и Ли Чжихён. Насколько хорошо она знает историю? Лично я ее вообще толком не изучал. Биология и химия были для меня в приоритете. Корейскую историю я хотя бы зубрил перед экзаменами, а вот мировой не касался со времен средней школы.

Кану, мягко улыбнувшись, сказал Сэму:

– Мы даже не знаем, что потеряли. Я хочу увидеть Африку до того, как она стала чьей-то колонией. Хочу увидеть своих предков до того, как их похитили.

Сэм растерянно смотрел на него. Приоткрыл рот, собираясь что-то сказать, но в итоге так и не нашел слов.

– Это… слишком… – Он нахмурился, помолчал, а потом похлопал Кану по плечу.

Повисла тяжелая тишина. Никто не знал, что сказать. И тут Бенджамин громко фыркнул:

– И что ты собрался делать? Собрать армию, поднять восстание и начать резать белых? Ты в курсе, что чернокожие сами продавали своих соплеменников в рабство?

Я ошеломленно повернулся к нему. Логан, до этого лениво подпиравший голову рукой, так дернулся, что она соскользнула, и он чуть не впечатался лицом в пол. Судя по сдавленному проклятью, он прикусил язык.

Эмма молча подняла фонарик и направила его прямо в лицо Бенджамину. Тот поморщился от резкого света, но Эмма не отвела луч:

– Закрой пасть.

– Ты кто такая, чтобы мне приказывать?!

– Мне стыдно за тебя! Еще одно слово, и я сама тебя заткну!

– Ну давай! Давай, попробуй!

Эмма молча уставилась на Бенджамина. Казалось, сейчас даже мифические чудовища со дна океана не смогли бы ее напугать.

Кевин сжимал в руках топор, не сводя глаз с Бенджамина. А если Эмма действительно набросится на него? Может, дать ей выпустить пар и только потом вмешаться? А надо ли вообще вмешиваться? Лучше проследить за тем, чтобы Бенджамин не ударил в ответ. Вряд ли он будет сидеть сложа руки. И еще… надо попросить Эмму не бить его по лицу. Лишняя работа мне ни к чему.

Тем временем Кану, на которого, собственно, и была направлена провокация, лишь пожал плечами и скрестил руки.

– Думаешь, я смогу их объединить? Хм… Допустим, я попаду в прошлое. С чего людям той эпохи верить какому-то незнакомцу, который заявил, что белые будут похищать, пытать и убивать черных в течение шести веков, потому что не считают их людьми? Даже сейчас, в двадцать первом веке, люди отказываются верить очевидному. У каждого племени, у каждого государства свои интересы. Кто сказал, что они вообще станут меня слушать? – Кану широко зевнул, моргнул и добавил: – Да и вообще, я про белых ничего не говорил. Я просто сказал, что хочу что-то увидеть. – Он посмотрел прямо в глаза Бенджамину: – Но если ты хочешь, чтобы чернокожие начали резать белых, я подумаю, как это организовать. Если у меня получится, обязательно упомяну тебя как автора идеи. Так что за авторские права можешь не переживать.

Обстановка в лифте накалилась до предела. Люди, которые напряглись, ожидая драки, теперь перевели взгляды на Бенджамина – белого, который предложил устроить геноцид.

Лицо Бенджамина исказилось от злости.

– Ты гребаный псих! Фанатик! – прорычал он, затем резко повернулся к Картеру: – Ты-то хоть скажи что-нибудь!

– Чего?

– Ты же тоже белый!

– Воу-воу, полегче. Меня это вообще не касается.

Картер демонстративно попытался отодвинуться от Бенджамина, насколько это вообще было возможно в тесном лифте.

Тем временем Джеймс, сидевший рядом с Сэмом, вдруг издал утробный всхлип и провел тыльной стороной ладони по глазам, как будто утирая слезы.

– Если бы ты не открыл пасть, на первом месте были бы арабы.

– Что?!

– А так – поздравляю. Благодаря тебе белые теперь в топе списка фанатика, который готов спустить сорок с лишним лярдов, чтобы изменить прошлое. Прямо до слез благодарен.

– Да пошел ты!

Азиаты в лифте хранили стратегическое молчание.

Ким Гаён вздохнула и потянулась, заводя руки за спину.

Ю Гыми, задумчиво глядя на Бенджамина и Джеймса, вдруг очень тихо пробормотала:

– Вот оно что… Я ведь здесь уже слышала фразу «Вали в свою страну». А теперь, если подумать, у чернокожих даже нет такой возможности. Их похитили и насильно увезли в чужую страну. И чем больше проходило времени, тем меньше они знали о своих корнях.

Я на мгновение напрягся. Меня зацепили не эти размышления, а тот факт, что Ю Гыми слышала такие слова на станции. Значит, даже здесь нашлись люди, которые открыто разбрасываются расистскими заявлениями?

Я повернулся к Ю Гыми и негромко спросил:

– Кто вам такое сказал?

Она замялась:

– Один мерзавец.

– Если мне снова доведется открыть медкабинет на станции, просто скажите мне его имя.

– И что тогда?

– Ничего. Совсем… ничего.

Я человек далекий от насилия. Но если когда-нибудь при определенных обстоятельствах баланс сил изменится и я получу хоть небольшое преимущество перед теми, кто перешел границу… Не знаю, что сделаю. Смогу ли отомстить?

Я не герой боевика, совершающий великие акты возмездия, а всего лишь обычный человек, который пытается защитить тех, кто рядом.

Самое большее, что я мог бы сделать, – удлинить чей-то визит в стоматологию. Например, оставить пациента с открытым ртом и надолго «уйти в туалет».

Ю Гыми посмотрела на меня, слабо улыбнулась и покачала головой:

– Я уже забыла, кто это был. Да и, кажется, я заставила его извиниться.

Верно. Ю Гыми гораздо смелее меня.

Ким Гаён скользнула взглядом по Ли Чжихён, которая продолжала молиться, но потом переключила внимание на остальных. Кевин следил за Джеймсом и Бенджамином, но, к счастью, больше не сжимал топор. Честно говоря, каждый раз, когда канадец брал его в руки, у меня внутри тоже все сжималось.

Я негромко спросил, чтобы никто, кроме него, не услышал:

– Если начнется драка, ты собираешься использовать свой топор?

Кевин откинул волосы со лба и повернулся ко мне. Он ведь не станет размахивать топором в замкнутом пространстве, верно? Ясно. Вопрос риторический.

Если кто-то все же получит удар топором, то, скорее всего, это будет Бенджамин. Или Картер. Или какой-нибудь неудачник, который окажется не в том месте не в то время.

Размахивать топором в тесной кабине лифта – затея с непредсказуемыми последствиями. Топор может соскользнуть, отскочить, улететь в кого-нибудь. Лучше даже не представлять. А люди… люди – это всего лишь мешки с кровью. Если ударить, кровь разлетится по стенам, по остальным пассажирам. Эту картину невозможно будет забыть, сколько бы сил, времени и денег потом ни потратили, чтобы стереть ее из памяти. Так что лучше не направлять топор на человека.

Кевин кивнул на мой вопрос, посмотрел перед собой и тихо сказал:

– Впервые использую топор на людях.

– А раньше на ком использовал?

– Только на дровах.

Я никогда в жизни не колол дрова. Рожденный и выросший в городе, даже не держал топор в руках.

Мой взгляд скользнул вниз, к ноге Кевина.

– Как ты получил эту рану?

Кевин ответил ровно, как будто речь шла о чем-то незначительном:

– Упал, очухался, а топор уже там.