Ынби снились кошмары.

Она с криком просыпалась от них, я забиралась к ней в кровать и крепко прижимала к себе. Иногда мне тоже снились кошмары.

Маленькие пухлые руки Ынби трясли меня, чтобы разбудить. Но это не ночной кошмар.

И я не проснусь.

Я видела и не видела одновременно. Не в том смысле, в каком я понимала это значение. Глаза работали, но сердце – нет. Оно перестало биться в груди. В грудной клетке лежал мертвый орган. Оно никогда не забьется снова.

* * *

Мои глаза видели.

Сердце – нет.

Тело Ынби, маленькое и обмякшее. И Чан, ревущий от ярости. Одним резким движением он свернул шею Дойуну и бросил его Сонаги и ее детям, которые издали крики ярости и шока. И Руи – его губы беззвучно шевелились, когда он повернулся ко мне, агония, ярость и ужас исходили от него в виде синего пламени.

И я опустилась на колени над ее телом, прижимая руки к своему мертвому сердцу.

Теперь я ничего не видела. Ничего не чувствовала. Ничего не слышала.

Кроме Пророчества.

Маленькое и обожженное. Цепляющееся за самый дальний уголок моего сознания. Отказывающееся отпускать. Отказывающееся окончательно пасть и оставить меня в полном одиночестве в этом жестоком, холодном мире. Я чувствовала, как его покрытые волдырями, скрюченные пальцы искали опору, когда он произнес мое имя.

И когда он позвал меня, я прислушалась.