В последние сто лет отношение к понятиям диалектика и рефлексия менялось не просто кардинально, но в противоположных направлениях.
Диалектика, невероятно модная после Гегеля и марксистов, примерно со второй половины прошлого века стремительно теряла популярность и такими крикливыми «рубаками», как Поппер[45], едва ли не проклиналась. Рефлексия же, напротив, считаясь до 1950-х – 1960-х гг. уделом невротиков и яйцеголовых интеллектуалов (в СССР – интеллигентов), прозрениями великих советских, как ни странно, философов (Щедровицкий), психологов (Выготский, Леонтьев), логиков (Лефевр) заслуженно вознеслась на трон мыследеятельности. И удивительно, и символично, что все перечисленные ученые (особенно Щедровицкий) почитали и глубоко понимали Гегеля.
Диалектика – форма и способ понимания, осознания, осмысления объекта с точки зрения имманентных для него противоречий.
Великое открытие Гегеля состояло в том, что наличие этих противоречий непременно для всего, что стремится к развитию. Он говорил о развитии «бытия, духа и истории», но его последователи, в частности марксисты, пришли к пониманию, что такое бытие характерно для любой деятельности человека. По Гегелю, сосуществование-взаимодействие противоречий, которое он называл «единством и борьбой», есть неиссякаемый источник развития, имеющий эволюционный характер, пока накапливаются количественные изменения, и революционный, скачкообразный, когда объект или явление приобретает принципиально иное качество[46].
Диалектическое мышление – процесс познания развития/существования объекта с точки зрения тех его свойств, которые мыслящий субъект считает имманентно противоречивыми, противоположными.
Рефлексия – обращение ума (интеллекта) на самого себя, на анализ своей деятельности, решений, представлений, убеждений, устремлений, поступков, симпатий и антипатий; на понимание скрытых причин возникновения и проявления всего этого комплекса или отдельных его частей.
Упоминаемая еще в трудах античных мыслителей рефлексия до, условно говоря, середины XX в. привлекала внимание представителей всех сколько-нибудь значимых философских школ: схоластиков, эмпириков, сенсуалистов, позитивистов, рационалистов, корифеев немецкой классической философии, марксистов, эмпириокритиков и экзистенциалистов. А затем начался бум, охвативший практически все области общественных и гуманитарных знаний: к рефлексии обратились методологи (прежде всего Г. П. Щедровицкий и В. А. Лефевр), психологи, социологи, экономисты, специалисты в области педагогики, науковедения, конфликтологии, военного дела и т. д. и т. п.
Например, в экономической науке из изучения рефлексии родилась теория формирования рыночной конъюнктуры на основе ожиданий участников рынка относительно этой же конъюнктуры. Вот вам яркий пример самосбывающегося пророчества, то есть справедливости кажущейся абстрактной теоремы Томаса[47]: «Если ситуация считается людьми реальной, то она реальна по своим последствиям». Таким образом, суть рефлексии можно выразить так: «Человек изучает и познает самого себя, особенности своей индивидуальной мыследейственной триады «интеллект-чувствование-действие». Другими словами, обретает непрерывно корректируемое и все более глубокое понимание системы «Я».
Классический пример блестящего сочетания рефлексии и диалектического мышления – это «Быть или не быть», внутренний монолог Гамлета из III акта одноименной пьесы. «Википедия» насчитала более 50 переводов его на русский язык; среди них в основном поэтические – великого князя Константина Романова, Михаила Лозинского, Бориса Пастернака, Владимира Набокова, однако есть и переводы в прозе. Взяв за основу труд Михаила Морозова[48], мы «породили» свой вариант:
«Быть или не быть, вот в чем вопрос. Покорно ли терпеть пращи и стрелы яростной судьбы или благороднее бороться и пытаться покончить с ними? Ведь умереть – это, в сущности, уснуть навечно – и эта беспробудность покончит с болью, испытываемой плотью от тысяч жизненных ударов. Да, это можно пожелать себе от всей души! О, умереть, уснуть и, быть может, даже видеть сны!.. Однако вот оно, препятствие: какими они будут, эти сны, лишь только мы освободимся от земных тягот? Это неизвестно, и эта неизвестность – вот причина, вынуждающая нас переносить бедствия долгой жизни, несправедливость угнетателя, презрение гордеца, боль неразделенной любви, проволóчку в судах, наглость чиновников и удары, которые достоинство получает от недостойных. И кто б согласился тащить на себе это бремя, кряхтя и потея под его тяжестью, когда б не страх того, что после смерти – закрытая для живых страна, откуда не возвращается ни один путешественник. Вот что смущает нашу волю и заставляет смириться с известными бедствиями, а не рваться к другим, о которых ничего не знаем! Так сознание делает нас трусами; так врожденный румянец решимости покрывается бледным оттенком мысли; так предприятия большого размаха и значительности теряют имя действия…»[49]
Здесь и драматический накал, и тонкий психологизм, но кроме того – главное! – сплетение рефлексии и диалектического мышления.
Остановимся на этом подробнее: буквально с первой же фразы Гамлет, размышляя о своих колебаниях в осуществлении мести, завещанной ему призраком убитого отца, переходит от рассмотрения самосистемы «Я» к рассмотрению системы «Мы», анализируя не свое частное «Я», а то абстрактное, то общее, элементом коего это «Я» является.
Замечательный метод, способ, прием: рефлексирующий субъект, изучающий самого себя, самосистему «Я», поднимается над собой и постигает не процесс принятия им самим того или иного решения, но выявляет общую, коренную препону, не дающую начать действовать!
И ставит диагноз: только принципиальная непознаваемость инобытия, этого так называемого потустороннего мира, заставляет «Мы» смиряться с уродствами мира (а то и множить их): «несправедливость угнетателя, презренье гордеца, неправедность судов, наглость чиновников и удары, которые достоинство получает от недостойных». Не физиологический страх смерти, а именно боязнь шагнуть от Зла известного в неизвестность, где тоже (скорее всего) царит другое Зло!
И ведь нет у Гамлета, когда тот произносит монолог, причин для физиологического страха смерти: убивший его отца Клавдий наперебой с незамедлительно прыгнувшей в постель убийцы королевой Гертрудой расточает племяннику пылкие заверения в любви и сочувствии.
Однако Гамлет, принц датский, волей-неволей вступил уже во второй, гораздо более трудный, даже мучительный период рефлексии: а так ли уж необходимо выполнять завет призрака отца и становиться тем «Я», которое отделяется, обособляется от смирившегося «Мы»? Так ли необходимо вступать в борьбу с «пращами и стрелами яростной судьбы»? И вот она, неизбежность перехода на уровень диалектического мышления, хотя от времен принца и Шекспира до появления великих трудов Гегеля оставалось еще несколько веков.
Да, Гамлет прав: осознание своей никчемности в масштабах Мироздания делает нас трусами.
Но нет, Гамлет не прав: не «врожденный румянец решимости» покрывается «бледным оттенком мысли», а в точности наоборот – горделивость мысли, взывающей к справедливости и гармонии, принижается врожденной (и воспитываемой всеми государственными надстройками) смиренностью!
Но это диалектическое единство-борьба противоположностей – сознания и мышления – сменяется импульсом к действию, лишь только Гамлет осознает, что Зло не остановится, пока не отправит его, принца датского, вслед за отцом; что оно, примитивное Зло, считает его, Гамлета, рефлексию желанием вступить в схватку за отнятый у него трон; что мать не только знает об убийстве прежнего мужа, но и, скорее всего, участвовала в нем; что два университетских приятеля охотно согласились «отконвоировать его на закланье»…
И тогда разум умолк, рефлексия закончилась, диалектика отступила – и загнанный в угол Гамлет начал войну на уничтожение.
Последовало восемь смертей – и по этой горе трупов на датский трон взобрался резвый викинг Фортинбрас…
А теперь, «покончив с высоким», вернемся к примеру из раздела 3.1.1. Мы прервали его обсуждение, поскольку абстрактное/аналитическое мышление, предложившее не рвать отношения с незадачливым «Банком», само же потом и уточнило: надвигается финансовый кризис, и санированный банк рухнет одним из первых. Стало быть, реализация предложения заводит нас в ситуацию очень высокой неопределенности, что не может нравиться.
Помогут ли внести ясность рефлексия и диалектическое мышление?
Для начала, вспомнив принца датского, попробуем отрефлексировать: почему нам так хочется иметь якорного арендатора, а в качестве такового – непременно банк?
Ответ прямо-таки по Шекспиру: и то и другое отражает наше подспудное стремление к стабильности и покою: «Мы спим, а денежки текут». Более того, не желая это стремление обнаруживать – кому охота выказывать трусость и лень? – мы маскировали его «глубокими» бизнес-соображениями. Например: долговременные отношения с якорным арендатором помогают сокращать издержки, так как ко всем его требованиям, прихотям и капризам мы умело приспосабливаемся, а потому слывем клиентоориентированными. Далее: ведь и арендатор к нам привык, так зачем же ему суетиться и бросать насиженное место ради чего-то нового и непривычного? А то, что этот якорный арендатор – именно банк, повышает престиж нашей недвижимости, создавая ауру очень больших денег и очень высокой надежности.
Ну что ж, все ясно, рефлексия отработала, пора включать диалектическое мышление.
А оно напоминает: мир стал настолько турбулентным, что противоречие между стремлением к стабильности и стремлением к изменениям, присущее любой системе – экономической, политической, социальной или общественной, – потеряло привычные черты и особенности.
Условно говоря, между двумя крайностями – бурлением стартапа и стабильностью бюро похоронных услуг – находится всё большее количество систем, демонстрирующих то ли стабильную переменчивость, то ли переменчивую стабильность. А отсюда следует, что бизнес-система в такой динамичной и всем необходимой отрасли, как торговля – например, гипермаркет «Ашан» или «Лемана Про», – будет лучшим вариантом якорного арендатора, демонстрирующим то самое «единство противоположностей».
«Стоп! – вмешалось аналитическое мышление. – Гипермаркет был бы хорош, но для него необходимо раза в три увеличить площадь подземной парковки и обеспечить непрерывный подвоз товаров – пусть даже не в длинномерных фурах, а в мини-грузовиках "последней мили". Но как углубить парковку, оставив прежний фундамент, и как быть со сверхнасыщенным трафиком центра города?!»
Приходится опять прерваться – и, дабы завершить разбор ситуации, перейти к следующему подразделу[50].