Каждую среду вечером она приходила брать книги. Всегда в одном и том же порядке обходила стеллажи – с первого по второй этаж – и непременно выбирала только одну книгу. Фотоальбом с изображениями цирка, учебник по тайцзицюань, биографию профессионального скрипача, словарь болгарского языка, пособие по управлению недвижимостью, альбом работ Климта. Эта бессистемность завораживала Кадзуо. Чем она руководствуется, когда выбирает книги? Он не раз пытался найти закономерность, обдумывал, сидя за библиотечным столом. Но ответа так и не находилось. Масако всегда брала только одну книгу. Никогда больше и никогда меньше. Через неделю она ее возвращала и брала новую. Она всегда носила платья – с удачным кроем, подчеркивающим стройную фигуру. Цвет черный, серый или белый. Что-нибудь монохромное. У нее было маленькое личико овальное формы, примерно на уровне плеч Кадзуо, красивое и аккуратное. Под коротко подстриженными волосами виднелась шея, кожа белая, как мрамор, полупрозрачная. В лучах золотистого закатного солнца она двигалась между стеллажами с мягкой грацией котенка, а Кадзуо наблюдал за ней из-за стойки.

Когда число этих, казалось бы, случайных визитов за книгами перевалило за десяток, Масако принесла большую, толстую книгу. «Тажин:[55] рецепты приготовления» в обложке темно-коричневого цвета. У Кадзуо невольно вырвался возглас:

– Ах!

– Что-то случилось? – спросила Масако.

Это были первые слова, длиннее, чем «да» или «нет». Ее голос оказался таким же мягким, как походка, и тронул Кадзуо до глубины души.

– Простите. Просто… у меня есть эта книга.

Он поспешно взял ее из рук девушки и просканировал штрихкод. Пик – короткий звук сканера разнесся по тихому вечернему залу библиотеки.

– Правда? Вы готовите в тажине?

– Ээ… нет. Когда-то ездил в Марокко.

– И после этого вы полюбили это блюдо?

– Эм… не совсем. Я просто перед поездкой думал: интересно, какая у них национальная кухня? Ну и… как-то так получилось, что купил.

– То есть вы поехали в Марокко не за тажином?

На чуть насмешливый вопрос Масако он с натянутой улыбкой ответил, что, конечно же, нет, и передал книгу.

– Просто для меня это было впервые – поехать в страну пустынь. Я был напряжен перед путешествием, чувствовал тревогу. Поэтому, если находил любую книгу о Марокко, то сразу же покупал.

– И одной из них была вот эта?

– Да. Глупая история, не правда ли?

– Нет. Очень милая.

Масако прижала рецепты тажина к груди и улыбнулась. Эта книга цвета обожженного дерева казалась слишком большой для ее миниатюрного тела.

– Эм… можно задать один вопрос? – Кадзуо пристально посмотрел на девушку. В будний день в библиотеке не было других посетителей, и ничто не мешало им разговаривать.

– Конечно.

– Вы всегда берете очень необычные книги. Я долго думал над тем, как вы их выбираете. Они же абсолютно разные. Хотелось узнать, по какому принципу. Масако открыла рот в легком удивлении, а потом тихо вздохнула и посмотрела на него. В этот момент она была похожа на ребенка, игравшего в прятки, которого вдруг раскрыли. Немного жаль, но при этом приятно.

– Вы уже назвали правильный ответ.

– Что вы имеете в виду?

– То, что я выбираю книги случайным образом.

Кадзуо не сразу понял, что она имеет в виду. Он встретил человека, который берет книги попросту наугад, впервые за время работы в библиотеке и, возможно, в последний раз в жизни.

– У меня нет книг, которые я хотела бы прочитать, – призналась Масако почти шепотом. – У меня нет ничего такого, что я по-настоящему люблю или чего бы страстно желала.

– Таких людей, мне кажется, немало.

– Возможно, – Масако сказала это как бы самой себе, потом снова взглянула на него светло-карими глазами. – Я работаю в универмаге. Есть покупатели, которые тратят целый день на то, чтобы в конце концов выбрать одну вещь. А есть те, кто приходит и за пять минут скупает всю полку от одного конца до другого. Но у них есть кое-что общее. Знаешь, что?

– Что же?

– И те и другие в момент, когда получают пакет с покупками, выглядят очень довольными. У них в той или иной степени есть то, что они любят, чего искренне хотят. И я думаю, это прекрасно. Я тоже хочу найти что-то подобное.

Из окна второго этажа в помещение проникал густой оранжевый свет закатного солнца. Запах бумаги окутывал их. Пылинки в лучах искрились, как золотая пыль. Масако, глядя на это мерцание, тихо продолжила:

– Поэтому, приходя в библиотеку, я медленно обхожу все стеллажи от начала и до конца. Затем возвращаюсь к той полке, возле которой мне было приятнее всего, закрываю глаза и наугад выбираю книгу. Потом читаю ее в течение недели.

– Вы нашли здесь что-нибудь, что вам понравилось? Что захотелось бы иметь у себя дома? – спросил Кадзуо, и Масако тихо покачала головой.

– Пока нет. Ни одной книги, которую я захотела бы перечитать. Или купить.

Автоматическая дверь открылась, и в библиотеку, прижимаясь друг к другу, зашли парень и девушка. Видимо, парочка. В тени стеллажа, тайком, они нежно взялись за руки. Масако проследила за ними взглядом, а потом повернулась к Кадзуо с озорным видом, будто спрашивая: «Видел?» Он улыбнулся в ответ:

– Позвольте мне поискать для вас. То, что вам понравится. То, что вы захотите, – сказал Кадзуо, окликнув Масако, когда девушка уже собиралась уходить. – Каждую среду я буду выбирать одну книгу и ждать вас.

С тех пор каждый день после работы он обходил стеллажи. «Толкование сновидений» Фрейда, руководство по выращиванию малины, индийская архитектура, альбом с фотографиями горизонта, экзамен на Санта-Клауса, энциклопедия инопланетян, словарь исчезнувших городов и сел. До среды он выбирал одну книгу и выдавал ее Масако. В надежде, что ей что-то по-настоящему понравится.

Они передавали друг другу из рук в руки самые разные издания. Прошло полгода, и вот Масако сказала: «Мне больше не нужно, чтобы вы выбирали для меня книги». Как гром среди ясного неба[56]. Эти слова сильно ранили Кадзуо. Он уже успел полюбить эту девушку.

– Я расстроен, что больше не смогу выбирать, что вам почитать, – признался Кадзуо, опустив голову. При мысли о том, что все заканчивается, в груди защемило. – Потому что время, когда я думал, какую бы книгу вам порекомендовать, было самым счастливым для меня.

– …Спасибо.

– Поэтому, если выбор литературы прекратится, мне будет очень грустно.

– Мне тоже.

– Но ведь вы…

– Вы меня неправильно поняли. Мне тоже было радостно каждый день представлять себе, какую именно книгу вы мне предложите, – сказала Масако, глядя Кадзуо прямо в глаза. – Но теперь я в порядке. Потому что наконец-то нашла то, чего по-настоящему хочу.

Ровно через год после этого Кадзуо и Масако поженились. Они сняли квартиру в старом, но ухоженном доме, и начали жить вместе. Просыпались в одной постели, завтракали рядом за маленьким столом, по дороге до ближайшей станции обсуждали планы на выходные и, возвращаясь домой, делились, как прошел рабочий день. Они больше не брали и не давали друг другу книги. Но зато искренне хотели проводить время друг с другом. Дважды сменились времена года, и Масако забеременела. «Девочка», – сказал врач.

На снимке УЗИ плод выглядел так, словно свернулся калачиком, оберегая что-то очень важное. Увидев это «круглое» дитя, Кадзуо и Масако назвали дочку «Мадока»[57].

Мадока родилась и через какое-то время научилась ходить. Как и многие дети в ее возрасте, она жадно хотела получить все, что попадалось на глаза, – еду родителей, игрушки с витрины, щенят, что бегали вокруг, одежду друзей. Каждый раз Масако спрашивала: «Ты действительно этого хочешь?» Но тогда Мадока, немного подумав, отвечала: «Мне и так хорошо». Ей было три года.

В отличие от других девочек, которые выбирали хип-хоп или плавание, Мадока, посетив пробное занятие, влюбилась в балет. С тех пор она проводила все свободное время, передвигаясь по дому на цыпочках или кружась на месте. Кадзуо был против этих занятий. Тридцать тысяч иен в месяц за уроки. Плюс пятьдесят тысяч – затраты на ежегодный концерт. Это было им не по карману. Масако поначалу согласилась, и разговор о балете больше не поднимался. Поэтому, когда она неожиданно сказала: «Я хочу, чтобы Мадока занималась балетом», Кадзуо удивился. Чтобы Масако передумала – такое редко случалось. А теперь в ее тоне ощущалась такая сила и уверенность, что муж, сбитый с толку, спросил:

– Почему ты так решила?

– Все это время я спрашивала ее каждый день. Действительно ли она хочет заниматься балетом. И неужели обязательно именно балетом.

– И что же Мадока?

– Каждый день она повторяла, что да, хочет. Она у нас смышленая девочка. Если бы не хотела по-настоящему, уже отказалась бы.

– Значит, правда, хочет.

– Думаю, что да. Заниматься балетом – это первое, чего она по-настоящему захотела, начиная с самого рождения. И поэтому я хочу ответить ей взаимностью.

Чтобы оплачивать балетные занятия Мадоки, Масако снова устроилась работать в универмаг. Утром Кадзуо отводил Мадоку в детский сад, вечером Масако ее забирала. Жена готовила и стирала, а Кадзуо взял на себя уборку, мытье посуды и вынос мусора.

Каждую субботу Мадока ходила на уроки балета, а раз в год участвовала в концерте. Кадзуо и Масако сидели в зрительном зале рядом, держались за руки и смотрели, как дочка танцует. Сказать, что она была талантливой балериной, было бы преувеличением. Но, наблюдая, как она понемногу взрослеет, год за годом, они как будто тоже росли вместе с ней – как семья.

О долге младшего брата стало известно, когда Мадока только пошла в начальную школу. Кадзуо хотел как можно быстрее рассчитаться и вернуться к нормальной жизни. Они переехали в квартиру подешевле, сократили расходы на еду и коммуналку. Кадзуо устроился работать ночью на хлебозавод. Тратить несколько десятков тысяч иен в месяц на балет стало непосильным. После долгих раздумий он сказал: «Нужно бросить балет». Но Масако покачала головой.

– Она не бросит балет. Я готова работать больше. И ты же сам знаешь – для нее балет необходим, она живет им.

Так ответила его жена и наотрез отказалась. Кадзуо не понял, что она имеет в виду. Когда им едва хватает денег на еду, он не мог себе представить, что балет – это что-то жизненно необходимое.

«Почему ты не согласился на помощь моих родителей?» – «Так ведь расплатиться за долг младшего брата – это обязанность старшего». – «Не стоило взвалить на себя эту ношу». – «Это проблема только моей семьи». – «Нет, нужно принять любую помощь, не думая о том, как ты будешь выглядеть». – «Не могу так». – «А чем лучше работать до изнеможения? Это тоже не выход». – «Надо скорее вернуть долг». – «Мадока хочет видеть папу». – «А я просто хочу, чтобы мы скорее стали нормальной семьей, как раньше…»

С начала жизни «в долгах» прошло полгода. Все, что не обсуждалось раньше, что они деликатно замалчивали, упреки, что копили в себе, теперь выплыло на свет, взорвалось из-за балета Мадоки. Кадзуо и Масако разговаривали каждый вечер, но, как только речь заходила о деньгах, они все яснее понимали: в этом вопросе взаимопонимания между ними нет.

Масако сняла маленькую квартиру неподалеку от следующей станции и теперь уходила, забрав Мадоку. Кадзуо тоже съехал из дома, который стал слишком просторным для одного, и решил поселиться в общежитии при хлебозаводе. Семилетняя малышка Мадока, держась за руку матери, шла к станции, снова и снова оглядывалась на отца. Казалось, она изо всех сил сдерживает слезы, понимая, что если заплачет, то все испортит. Кадзуо прокричал, словно подбадривая: «Береги себя! Однажды я обязательно приду за вами!» И в этот момент из уголков глаз ребенка потекли слезы. Пока ее маленькое личико было мокрым от влаги, она изо всех сил замахала отцу рукой, с такой силой, что казалось, рука сейчас оторвется. С того дня Кадзуо больше ни разу не видел, как Мадока плачет.

Мадока с красным рюкзаком за спиной сбегала по лестнице. Она опаздывала на пять минут. Видимо, очень спешила. Подол ее светло-розового платья взлетал и опадал. Глядя, как Мадока спускается по ступенькам к турникету на станции, Кадзуо отметил про себя, что походка у нее все еще детская, и ему захотелось окликнуть: «Эй, не торопись так. Можно и медленнее спуститься. Опоздание не конец света». С их последней встречи прошло полтора месяца – 45 дней с того судьбоносного розыгрыша призов в лотерею. Позже перед ним оказались триста миллионов иен, и он, пьяный, позвонил Масако из дома Цукумо.

До вчерашнего дня они с женой не общались. Наверняка тот разговор она приняла за пьяный бред. С тех пор как Цукумо исчез вместе с тремястами миллионами, прошел месяц. Все это время Кадзуо пытался его разыскать. Но рассказы Товако, Момосэ и Сэндзю лишь еще больше сбивали с толку. Разбогатев вместе с Цукумо, каждый из них пытался самостоятельно ответить на вопрос: «Как связаны деньги и счастье?», но ни один из их ответов не показался Кадзуо правильным. Никто не знал, где находится Цукумо, и ниточка, ведущая к нему, казалось, окончательно оборвалась.

 «Цукумо всегда рядом с тобой».

Кадзуо снова и снова прокручивал в голове слова Сэндзю, но это не давало никаких подсказок. Он был в тупике и валялся в постели, прижав к себе котенка Марка Цукерберга. В тот момент он понял: когда человек пребывает в отчаянии, все, что ему остается, это обнять кошку и попытаться уснуть.

На второе утро своего футонного затворничества[58] он получил звонок от Масако: «Встреться с Мадокой. Она хочет тебя видеть».

День встречи с дочерью не оговаривался заранее – он наступал, когда у нее появлялось желание. Оно всегда возникало внезапно, но сейчас спонтанность принесла Кадзуо облегчение. Правда, когда он все же встретился с Мадокой, она не выглядела особо радостной. Возможно, слова «хочет тебя видеть» были всего лишь проявлением заботы со стороны Масако.

Два часа неограниченных напитков – 500 иен. Для Мадоки, как для школьницы, – половина стоимости, 250 иен. Всего – 750 иен. Заплатив, они зашли в тесный лифт.

Караоке-клуб не принадлежал к известной сети и был частным заведением, но, даже несмотря на дневное время, оказался битком забит людьми. Влюбленные, прижимаясь друг к другу, пели в микрофон. Компания пожилых, седовласых гостей исполняла песни хором, в такт хлопая в ладоши. А девочки-старшеклассницы скакали на диванах. Идти по узкому коридору и наблюдать за этими сценами через маленькие окошки в дверях комнат – все равно что гулять по зоопарку.

Мадока уверенно шагала вперед по коридору, рюкзачок за ее спиной весело подпрыгивал. Когда они встретились у станции, Кадзуо спросил:

– Куда хочешь пойти?

И она, не раздумывая, ответила:

– В караоке. Я скоро иду туда с подружками, так что сегодня у нас секретная тренировка! С этими словами она изобразила, как держит микрофон.

Когда они еще жили втроем, караоке было семейной традицией. Инициатором всегда была Мадока, а Масако с радостью поддерживала. Кадзуо, который не особенно любил петь, ходил с неохотой. Но стоило Мадоке взять микрофон, как она, обычно молчаливая, становилась разговорчивой.

В последний раз они ходили в караоке три года назад, на Рождество. После обеда в простом итальянском ресторане Масако неожиданно сама предложила зайти попеть. Она выпила вина и была в приподнятом настроении. Подхватив мужа и дочь под руки, она быстрым шагом вошла в караоке-бар и с необычным энтузиазмом пела песни, одну за другой, не давая никому и слова вставить. Кадзуо и Мадока были поражены ее напором и энергией, хлопали в ладоши и подпевали. Они втроем просто пели, только и всего, и при этом постоянно смеялись. На узком диванчике, плечом к плечу, друг к другу, пели песни… Сейчас, оглядываясь назад, Кадзуо мог сказать точно: тогда они действительно были счастливы.

 Грустно, что большую часть счастья осознаешь только после того, как его потеряешь.

–Алло, можно мне один калпис[59], пожалуйста. – Как только они вошли в комнату, Мадока сразу сняла трубку и сделала заказ. – А ты что будешь, папа? Напиток!

– Эм… тогда улун.

– И один улун, пожалуйста, – добавила она.

Положив трубку, Мадока взяла в руки планшет с каталогом песен и начала составлять список, добавляя композиции одну за другой. В тишине раздавалось ритмичное постукивание пластикового наконечника стилуса.

– Смотри-ка, как ты уже наловчилась.

– Ага. Только маме не говори. Иногда хожу с подружками и их мамами.

Она ответила в микрофон, и голос прозвучал в три раза громче обычного. И может быть, из-за эха показался более жизнерадостным. Из колонок зазвучал оркестр, исполняющий электронную музыку. Долгое, пафосное вступление. Это была популярная баллада, которую часто крутили по радио. «Мое сердце болит от любви. Я тоскую, хочу тебя видеть». Выбор песни застал Кадзуо врасплох.

– Мадока, ты такое поешь?

– А что?

– Ну… это же песня о разбитом сердце.

– Ой, ну папа! У меня тоже есть мальчик, который мне нравится.

– Кто такой?

– Он в футбол играет, очень быстро бегает, он классный.

– И что с того? Откуда знаешь, что он хороший? – Кадзуо почти перекрикивал нарастающий звук оркестра. – Главное, чтобы он был добрым!

– Ну и пусть. Но если он не быстрый, то это все равно не считается. Ты вот вообще спортом не занимаешься, только книжки читаешь. Хоть и добрый, хоть и умный – если медленный, не годится!

Звонкий смех Мадоки отразился от стен маленькой комнаты. На экране появилась модель, идущая по пляжу. Белое платье, соломенная шляпа. Видимо, рандомно подобранное видео, совсем не по сезону.

– А знаешь, я когда-то тоже был быстрым. Эстафету бегал!

– Опять хвастаешься. Ну хватит уже, ей-богу.

Вступление, длившееся полторы минуты, подошло к концу, и Мадока начала петь. Ее мягкий голос очень похож на голос Масако. Три года назад она едва попадала в ноты, а теперь исполняла любовную балладу уверенно и чисто. Кадзуо, пораженный, глядел на ее профиль – дочь следила за строчками текста.

Мадока безо всякой логики переходила от песен айдолов к K-POP, затем к аниме-опенингам, то пела с чувством, то вдруг вскакивала на диван и начинала танцевать. «Папа, эта песня заканчивается! Быстрее, добавляй еще что-нибудь!» – подгоняла она. И Кадзуо в промежутках добавлял старые баллады времен студенчества или хиты рок-групп, продававшиеся миллионными тиражами. Когда он пел, Мадока снова начинала листать каталог. Они и не заметили, как пролетели два часа – в комнате зазвонил телефон.

– Алло? До окончания забронированного времени осталось десять минут.

– Понятно. Продлим?

– Нет! – ответила Мадока.

– Не продлеваем, спасибо.

После короткого разговора Кадзуо предложил:

– А давай споем последнюю вместе?

Пять минут они искали песню, бок о бок листая каталог. В конце концов выбор произошел сам собой. Зазвучало легкое вступление:

Raindrops on roses and whiskers on kittens[60]

Капли дождя на лепестках роз и усы котенка,

Bright copper kettles and warm woolen mittens

Медные чайники, начищенные до блеска, и теплые шерстяные варежки,

Brown paper packages tied up with strings

Бумажные пакеты коричневого цвета, перевязанные бечевкой, –

These are a few of my favorite things

Вот несколько вещей из того, что я люблю.

Кадзуо и Мадока, стоя плечом к плечу, громко пели «My Favorite Things». «Мои любимые вещи». Масако просто обожала эту песню. В фильме «Звуки музыки»[61] вокруг монахини Марии, работающей гувернанткой, собираются дети, испуганные грозой. Тогда Мария начинает петь. О том, какие вещи ей нравятся. И что стоит только вспомнить о них, как любые тревоги уходят и сердце успокаивается.

Образ поющей дочки наложился на образ Масако, хранившийся в памяти Кадзуо. Той Масако, что три года назад, в рождественскую ночь, встала и решительно запела эту песню. С радостной, по-настоящему счастливой улыбкой. Он вспоминал девушку, идущую по библиотеке в поисках книг. В те времена она еще бродила вдоль стеллажей, ища собственные «любимые вещи».

«А есть ли у меня сейчас что-то любимое? И что сейчас нравится Масако?»

Когда они вышли из караоке, город был окрашен в оранжевый цвет. Кадзуо проводил Мадоку до станции. Их черные тени удлинялись и шагали впереди.

– Папа, ты выглядишь уставшим.

– Правда? Ну, я просто почти не спал.

– Что-то случилось?

Кадзуо не смог посмотреть Мадоке в глаза. Если бы он не упустил деньги, они могли бы сейчас снова жить вместе. Сдерживая охватившее его чувство досады и раскаяния, Кадзуо сказал:

– У твоего папы есть приятель… и похоже, что его обокрал близкий друг. Забрал много денег. Вот я и помогаю искать.

– Понятно. Это тяжело.

– Ну, по правде говоря, он сам виноват. Говорит, это его лучший друг, но они не виделись пятнадцать лет. И он доверил свои деньги такому человеку.

– Странно как-то. Даже если не виделись пятнадцать лет, все равно можно назвать кого-то лучшим другом?

– Вот именно. Может, тот человек уже перестал быть другом. Наверняка его просто обманули. А он все не может смириться. Говорит, что все равно не верит. Бред какой, да?

Кадзуо криво улыбнулся. Мадока, шедшая немного впереди, остановилась и обернулась.

– Это не бред, – сказала она, глядя на Кадзуо светло-карими глазами. – Мне кажется, и твой друг, и тот, кто сбежал, хорошие люди.

– …Почему?

– Потому что он до сих пор называет его лучшим другом, правда? Даже после того как тот украл деньги, он продолжает верить. Поэтому мне кажется, что они оба хорошие… ну, просто такое ощущение.

Когда они подошли к станции, небо уже совсем потемнело. Кадзуо ждал с дочерью поезд. Провожать Мадоку – привычный ритуал. То ли из-за аварии, то ли по другой причине, поезд опаздывал, и платформа была забита людьми. После захода солнца внезапно похолодало. Белые облачка дыхания растворялись в свете люминесцентных ламп. Почему зимой на станции особенно холодно? Может быть, из-за бледно-голубого света? Или из-за серого бетона? А может, потому, что это место, где люди расстаются?

– Мадока, прости, что все так скромно сегодня.

– Мне понравилось в караоке. Неплохая встреча получилась.

– …Ты велосипед от мамы получила?

– Нет. Ты же сказал, что сам купишь.

– Извини, просто твой папа…

Сейчас мне и так хорошо. Мадока перебила бодрым голосом, словно хотела заглушить слабеющий голос отца. Она с самого детства очень заботилась о чувствах родителей. Кадзуо всегда хотел, чтобы дочь была более открытой, прямолинейной, чтобы она жила так, как ей самой хочется.

– Когда сможешь, тогда и купишь. А есть у тебя деньги или нет – мне это, знаешь, не так уж важно.

– …извини.

Раздавленный и жалкий, он не смог продолжать. По громкоговорителю объявили, что поезд выехал с предыдущей станции с пятиминутным опозданием.

– Но знаешь… – сказала Мадока, не глядя на Кадзуо, смотря прямо перед собой. – Когда ты расплатишься с долгами, ты ведь вернешься, да? Мы снова будем жить вместе – мама, я и ты. Ты ведь для этого стараешься? Значит, велосипед пока не нужен.

Проговорив это чуть более высоким, чем обычно, голосом, Мадока опустила взгляд и тихонько взяла отца за руку. Ее маленькая ладошка была совсем холодной. Кадзуо бережно сжал ее в ответ.

– Да… мы снова будем жить вместе. И велосипед я тебе куплю. Папа постарается.

– А, точно! Чуть не забыла! – Мадока вдруг громко заговорила, будто хотела скрыть смущение. – Мама просила передать: в следующее воскресенье не хочешь пойти вместе с ней на мой балетный концерт?

– Правда? Можно?

– Да. Кажется, она не против. Ты ведь давно не был, да? На концерте.

– Да.

– Рад?

– Очень.

Переполненный поезд плавно въехал на платформу. Малышка Мадока ловко пролезла между людьми и юркнула внутрь. Двери закрылись, и тяжелый состав, полный пассажиров, тронулся. Мадока прижалась лицом к стеклу и слегка помахала рукой, уезжая прочь. Кадзуо невольно улыбнулся и стал энергично махать в ответ.

Здание, где проходил концерт, казалось больше, чем два года назад. Поток нарядных родителей с детьми плавно стремился внутрь, словно само пространство его поглощало. На лицах сияли улыбки перед торжественным выступлением. В вестибюле звучала «Весна» Вивальди, а на столах стояли поздравительные букеты. Потрясенный давно забытой атмосферой торжественности, Кадзуо вошел в видавший виды концертный зал – внутри было тепло. На отполированную деревянную сцену был опущен большой занавес с замысловатой вышивкой. Зал, рассчитанный примерно на восемьсот мест, заполнялся, начиная с первых рядов. Среди зрителей (в основном это были родители выступающих детей) можно было заметить и пожилые пары, вероятно, бабушки и дедушки. Тихий шум голосов мягко разносился по залу. Кадзуо стал искать взглядом Масако. Пришло сообщение: «Самое последнее место слева от сцены». Он поднял голову – в углу последнего ряда сидела Масако. Кадзуо поспешно поднялся по лестнице и сел рядом с ней.

Длинные черные волосы были аккуратно собраны, открывая шею цвета белого мрамора. В ее образе не было ничего кричащего, одежда неброская, но качественная. Узкий черный костюм, серый свитер с круглым вырезом, небольшое ожерелье из жемчуга и подходящие к нему серьги. С тех пор как они познакомились, а прошло уже больше десяти лет, она по-прежнему любила монохромный стиль.

Рядом с ними большинство мест пустовало, при этом, несмотря на последний ряд, сцена прекрасно просматривалась. Это было так на нее похоже. Когда все устремлялись вперед – она выбирала самый задний ряд. Когда все спешили – шла медленно. Когда все были раздражены – оставалась спокойной. Не из упрямства, просто она знала, что именно такой выбор является правильным.

– Мадока нервничала? – спросил Кадзуо, стараясь отдышаться.

Масако тихо улыбнулась:

– Очень. Сколько бы ни занималась, все равно волнуется.

Они казались счастливой супружеской парой, пришедшей посмотреть на звездный час дочери. Словно вместе проснулись утром, позавтракали, сели в одну электричку и приехали сюда – отец и мать. Еще не слишком поздно, убеждал себя Кадзуо.

– Мы ведь в прошлый раз были в позапрошлом году, верно?

– Да.

– Спасибо, что позвала. Я рад.

– Я хотела, чтобы ты увидел Мадоку сейчас, повзрослевшую.

В зале погас свет, раздались аплодисменты, словно шум прибоя. Громко зазвучал «Щелкунчик» Чайковского. Восемь девочек – еще совсем маленьких, лет трех или четырех – выбежали из-за кулис и начали танцевать, больше похожие на заводные куклы, чем на щелкунчиков. Тук-тук-скрип-скрип. Нельзя ни закружиться легко и свободно, ни подпрыгивать.

– Милые. Мадока ведь тоже когда-то была такой.

– Шесть лет уже… Как она начала заниматься балетом.

– Вот как? Это уже столько времени прошло?

– Да, держится, не передумала. Это же было первое, чего она по-настоящему захотела.

Интонации Масако не изменились с тех пор, как они познакомились. Эта мягкость приободрила Кадзуо.

– Точно… ты права.

– Ты ведь был против.

– Это было дорого, и, главное, я думал, она быстро бросит.

– Ошибся, выходит.

Под звуки трубы маленькие балерины на сцене начали кружиться. Вдруг одна из самых маленьких девочек, танцующая позади остальных, упала. Возможно, подвернула ногу. Не двигалась, ее унесли со сцены. Это напомнило Кадзуо случай из прошлого, когда Мадока, будучи примерно в том же возрасте, тоже упала на сцене. Музыка продолжала звучать, пока она сидела неподвижно, согнувшись, на полу, а затем занавес опустился. Кадзуо и Масако бросились за кулисы. «Я не смогла нормально станцевать. Папа, мама, простите…» – слезы полились по ее лицу. Она плакала и извинялась. Кадзуо вытер ей щеки, а Масако обняла.

– Такая ностальгия… – прошептал Кадзуо.

– …Да, – ответила Масако.

Стало понятно, что они вспоминают одно и то же.

– Извини за то, что было недавно.

– Ты о том звонке?

– Я был пьян, – Кадзуо натянуто улыбнулся. – Но все, что я тогда сказал, – правда. Скоро я получу большую сумму. Отдам долги. Мы снова сможем быть семьей.

– …Правда?

– Конечно, – произнес он, как будто убеждая самого себя. – Раньше я боялся денег. Все время убегал от них. Но теперь все по-другому. Я наконец-то понял: если распорядиться ими правильно, все проблемы можно решить.

Он обязательно найдет Цукумо и вернет триста миллионов. И тогда получит ответ на вопрос о деньгах и счастье. Произнеся это вслух Масако, он почувствовал, что приближается к воплощению своих планов в жизнь.

– …И тогда мы действительно сможем стать счастливыми?

– Конечно. Ты, наверное, боишься, что, получив большие деньги, мы свернем не туда. Но все будет хорошо. Я не ошибусь. Ради этого я и разговаривал с богатыми людьми. Мы отдадим долги и купим дом. За те трудности, что вы с Мадокой пережили, вы получите все, чего только захотите. Машину, поездки – что угодно.

На сцене оставшиеся семь девочек продолжали танцевать. Несмотря на то что их стройное построение и нарушилось, они все равно старались изо всех сил.

Глядя в никуда, Масако пробормотала:

– Все-таки… ты изменился. Деньги отняли у тебя кое-что важное.

– Что именно? Я не изменился. Я просто хочу, чтобы мы были счастливы как семья.

– А тебе самому действительно нужны новые дом и машина? Чего ты прямо сейчас всем сердцем хочешь?

«Какие у вас желания? Что бы вы сделали, будь у вас куча денег?» Кадзуо вспомнил сессию у Сэндзю. Тогда он написал бесконечный список, где были кругосветное путешествие, небоскреб, шикарный автомобиль, вилла на побережье, круизный лайнер, первый класс, черная карта[62], ужин в замке, идеально выполненная пластическая операция, роскошные бриллианты, брендовая обувь… Целая вереница желаний пронеслась в его воображении.

– …Я ничего не хочу. Просто отдам долг, верну семью, куплю все, что вы с Мадокой захотите, – и все.

– Ты уже назвал правильный ответ.

– Что ты имеешь в виду?

– То, что деньги отняли у тебя самое важное. Желание.

Голос Масако утратил эмоции. Казалось, она уходит куда-то далеко, поэтому Кадзуо заговорил быстрее:

– Я не понимаю, о чем ты. Из-за желаний люди и теряют голову. Я это не раз видел.

 Многие из тех, кто обрел богатство, потеряли счастье. Товако, Момосэ, Сэндзю. Даже Цукумо не был исключением.

– …Действительно, жадность сводит людей с ума. Но одновременно наши желания поддерживают нас, наполняют жизнью, – сказала Масако, медленно произнося слова, как будто разгадывала загадку. – Например, представь, что ты принес сюда сегодня кучу денег. Закончится балет, мы выйдем из зала, расплатимся с долгами, купим все, что захотим, и вернемся домой. И, казалось бы, нам больше ничего не нужно. Но так не бывает.

Кадзуо молчал, как солдат, который не может точно оценить обстановку на поле боя и просто стоит в растерянности. Масако продолжила, не меняя интонацию:

– Потому что люди всегда хотят чего-то, им это нужно, чтобы продолжать смотреть в завтрашний день. Мы хотим вкусно поесть, куда-то поехать, что-то получить. Именно эти желания позволяют нам жить.

Звук ксилофона разлился в воздухе. Начался танец Феи Драже в исполнении маленьких балерин. Тревожная, словно полная иллюзий, мелодия заставила зрителей почувствовать себя блуждающими в лабиринте.

– У тебя этого нет, – продолжала Масако, пристально глядя на мужа светло-коричневыми глазами, как будто прожигала взглядом насквозь. – Если бы ты действительно чего-то хотел, мы могли бы начать все заново даже без денег. Но этого не случилось, потому что в глубине души ты готов потерять нас.

Это просто не могло быть правдой. Он почувствовал, как его голос дрожит. Масако сказала, что они могли бы начать все заново, эти слова, как острый меч, пронзили его сердце.

– Так, а ты… чего же хочешь ты?

– Раньше я жила, читая книги, которые ты давал мне в библиотеке, одну за другой, они направляли меня к завтрашнему дню. Я жила, представляя, какую книгу я хочу прочесть следующей. Мы были счастливы, хотя просто передавали друг другу книги. Я брала одну за другой, заполняя книжную полку в моем сердце. Когда она наполнилась, смогла найти то, чего действительно хотела. Это был ты.

Отзвучала музыка Чайковского, и девочки на сцене глубоко поклонились. В зале захлопали, и отраженные эхом аплодисменты опустились на зал с мягким стуком падающего дождя. Масако глубоко вздохнула:

–Я не могу жить с тобой,– сказала она, как бы выплевывая слова.– Сейчас у тебя есть только смутное намерение быть семьей. Даже если бы ты получил огромное состояние, утраченные желания не вернулись бы. Точно так же, как мы больше не сможем быть счастливы, просто одалживая и возвращая книги. Занавес снова поднялся, и яркий свет на сцене озарил пространство: Мадока в легком голубом леотарде[63], высоко подняв одну руку, вышла на сцену. За ней следовали еще три девочки. Собравшись в центре, все четыре глубоко поклонились. В зале снова раздались аплодисменты, словно забарабанил дождик.

– Прости меня за это. Но сейчас я другой. Сейчас… я точно смогу сделать вас счастливыми.

Кадзуо сжал кулаки и с трудом выдавил слова, хотя его тело предательски дрожало. Масако посмотрела на него грустными глазами. Это не было ни жалостью, ни презрением, только беспристрастным напоминанием, что реальность такова.

После долгого молчания тихо заиграл гобой. «Павана на смерть инфанты». Равель написал эту пьесу, представляя маленькую принцессу, танцующую в испанском дворце. Когда шел дождь, Масако всегда включала это произведение.

– Когда я слушаю эту музыку, мне кажется, что настоящее счастье и настоящая печаль так похожи, – прошептала она, словно воскрешая в памяти забытые воспоминания. – Мадока… – сцена вдруг показалась Кадзуо очень далекой. – А как же она? – …Вчера я сказала ей, – Масако посмотрела на танцующую дочь. – Мадока плакала. Она спрашивала: «Неужели нельзя будет вернуться, разве мы не будем когда-нибудь снова вместе?» Но в конце концов она поняла. И просила за нее не переживать. Я, может быть, неправильно поступаю и могла бы оставаться с тобой ради дочери. Но я думаю, что это была бы жизнь без надежд. Если все оставить как есть, сначала мы потеряем вкус к жизни, а потом утратим и любовь. Я не хочу, чтобы Мадока жила в такой атмосфере, в беспросветном месте, где что-то важное постепенно исчезает. Поэтому я решила снова «наполнять свою полку новыми книгами». Для того чтобы жить с Мадокой.

Скрипка, альт и виолончель. Звуки струнных инструментов, сливаясь, создавали удивительную мелодию, которая, казалось, напоминала слушателям, что наш мир полон печали, но также благословлен надеждой. Мадока танцевала, раскидывая в стороны руки и ноги, как веточки маленького, хрупкого дерева. Кадзуо вспомнил ее первый крик, затем тот момент, когда она неуверенно встала на ноги. Когда сладко спала у него на коленях. Радостно размахивала фейерверками. Пошла в школу с красным ранцем. Бежала на спортивных соревнованиях с другими детьми. Пела с матерью в караоке. В день прощания плакала и махала рукой. «Мы снова будем жить вместе?» – спросила она тогда на платформе вокзала чуть более высоким, чем обычно, голосом. Она по-настоящему хотела, чтобы мы были семьей. Это была ее «любимая вещь»[64]. Но теперь Мадока знала, что Кадзуо и Масако расстались. Она знала все и танцевала – одинокая и потерянная.

Сцена начала расплываться, и перед глазами Кадзуо появилась прежняя Масако. Ее мягкая, красивая улыбка. Она трогает свой большой живот. Это было за месяц до рождения Мадоки. Кадзуо читал книгу. Масако вязала, смотря на него. В ее животе была Мадока. Начало семьи. Дочка родилась. Масако улыбалась счастливо. Кадзуо плакал от радости. Спасибо, спасибо, что ты появилась на свет. Мы переехали в дом с зелеными деревьями, дальше от города. Игровая площадка, прогулки вдоль реки.

Как-то они пошли в книжный магазин, Кадзуо купил книгу в мягкой обложке, Масако – журнал, Мадока – книгу с картинками. Каждому – по книжке. На обратном пути зашли в кафе и за семейным столом решили, куда поехать в следующий выходной. Купили пирожных с заварным кремом на десерт и хлеба к завтраку. Взяли в прокате старый фильм. Приняли ванну, посмотрели кино и уснули все вместе, как обычно. Счастье заключалось в таких моментах. Они связывали их жизнь в единое целое, вдохновляли, давали силы двигаться вперед. Мягкие полотенца, качающиеся от ветра шторы, белье на балконе, зубные щетки в ряд. Свежий хлеб, сладкие яблоки, свежесваренный кофе, скромный тюльпан в вазе.

 Теперь эти дни не вернутся. Никакие деньги не смогут их вернуть.

Мадока танцевала на сцене. Еще и еще. Это был последний концерт для них как для семьи. Она знала это, и поэтому танцевала изо всех сил. Даже находясь далеко от сцены, Кадзуо видел, как ее ноги дрожат, как она задыхается. Он сжимал кулаки, наблюдая за маленькой фигуркой мужественной дочери. Во время очередного пируэта Мадока вдруг споткнулась и упала. В зале кто-то коротко вскрикнул. Девочка не смогла встать, осталась сидеть на полу. Музыка заиграла жестче, безжалостнее, зал зашумел. В точности как в тот день. Держись, Мадока! Держись! Он хотел крикнуть. Но не мог.

– Мадока! Танцуй! – вдруг крикнула Масако. Все зрители в зале обернулись и посмотрели на нее. – Мадока! Держись, ты сможешь!

Как будто не замечая взглядов, жена встала во весь рост и закричала. В ее глазах блестели слезы. То ли ее голос был услышан, то ли произошло что-то еще, но дочка встала. Ее руки и ноги дрожали, но она твердо посмотрела перед собой, расправила грудь и подняла обе руки. Затем она встала на мысочки и продолжила танцевать. Кадзуо почувствовал, как у него сжалось сердце. «Так держать, Мадока! Давай! Давай!» – кричал он в своем сердце. Слезы потекли из глаз. Это было невыносимо. Так нельзя. Нужно быстрее сказать ей. Держись! Держись! А потом он должен подбежать и обнять. Но он не мог произнести ни звука. Не мог даже пошевелиться. Он вспомнил, как Мадока сидела в гримерке плача. «Прости, папа. Прости, мама. Простите меня…» – шептала она. Тогда, в той гримерке, Масако плакала, обнимая Мадоку. Кадзуо тоже плакал, вытирая слезы дочки. Тогда мы точно были семьей. Скоро больше семьей не будем. И все же, как в тот день, они снова плакали.