Едва Кадзуо пристегнул ремень безопасности, как самолет тронулся с места, будто только этого и ждал. Цукумо сидел с открытым ртом, даже не моргая, и тяжело дышал, его плечи то и дело поднимались и опускались – он выглядел комично, как настоящий клоун, и Кадзуо невольно прыснул со смеху. Увидев веселье Кадзуо, Цукумо тут же немного успокоился, слегка приподнял правый уголок рта и сразу же сильно закашлялся.

Из-за тайфуна, приближавшегося к аэропорту, прибытие самолета задержалось. Чтобы успеть на стыковочный рейс, Кадзуо и Цукумо пришлось изо всех сил бежать из одного конца аэропорта в другой. Из парижского международного аэропорта имени Шарля де Голля до Касабланки, ворот Марокко, три часа полета. Затем друзья снова пересели на другой самолет и наконец-то добрались до конечного пункта своего путешествия – Марракеша. С момента вылета из Японии прошло уже двадцать три часа.

Незадолго до выпуска из университета Кадзуо и Цукумо как-то раз наводили порядок в комнате клуба и случайно нашли видеокассету. Там же, в тесной каморке, они посмотрели этот фильм[50], словно по воле самой судьбы.

 «Турист, едва ступив на землю, уже начинает думать о возвращении, а путешественник может и не вернуться».

Богатая супружеская пара прибывает из Нью-Йорка в город посреди пустыни. Едва оказавшись на причале[51], жена произносит: «Ты просто турист, а я еще и путешественница». Когда-то они любили друг друга, но за прошедшие десять лет их отношения охладели. Они отправились в путь из марокканского города в Сахару, чтобы восстановить утраченную связь. Однако, не пройдя и половины дороги, муж заболевает и умирает, а жена исчезает в пустыне. Спасенная, на грани смерти, она в бреду произносит: «Я потеряла все». У нее не осталось ни чемодана, ни денег, ни мужа, ни самого смысла человеческого существования. С пустыми руками она возвращается в гостиницу, с которой началось их путешествие. В финале фильма звучат слова одного старика: «Человек не может предсказать свою смерть, он уверен, что жизнь – неиссякаемый источник. Но в действительности сколько еще раз вы сможете создать драгоценные воспоминания, которые повлияют на вашу судьбу? Сколько раз сможете пережить такие моменты? От силы четыре или пять раз. Сколько еще раз вы увидите полную луну? От силы двадцать. Люди верят, что у них впереди бесконечное количество возможностей…»

Весь фильм не покидало ощущение апатии. Это было совсем не то веселое кино, к которому привыкли студенты, и все же по какой-то причине было невозможно оторвать взгляд. Сахара, растянувшаяся на широком экране[52], была одновременно величественно прекрасной и глубоко безнадежной.

Там, в пустыне, любая сколь угодно развитая цивилизация теряет всякий смысл. Деньги становятся совершенно бесполезными. И все же люди проживают день за днем, не осознавая, что полнолуние им осталось увидеть всего каких-то двадцать раз.

Когда на экране пошли финальные титры, Цукумо залпом допил колу. Это было явным признаком возбуждения. Несмотря на то что обычно он предпочитал классиков вроде Чаплина и Билли Уайлдера, сейчас он был совершенно покорен этим фильмом. Он вновь и вновь повторял, что его тянет в Марокко. По инициативе Цукумо, который был непривычно настойчив, они вдвоем решили отправиться в путешествие в эту страну.

Кадзуо прежде несколько раз доводилось бывать в странах Юго-Восточной Азии, но для Цукумо это была первая заграничная поездка. Опытные друзья-путешественники отговаривали их, утверждая, что такая поездка для новичка вдвойне опасна, но Цукумо не колебался. Ведь вместе они – Кадзуо и Цукумо – составляли сотню, идеальную пару, как он любил повторять.

Они сели на маршрутный автобус за тридцать дирхамов (примерно триста пятьдесят иен), идущий от аэропорта Менара до центра Марракеша. Ночной Марракеш за окном казался удивительно темным, словно его многократно покрыли слоями черной краски. Автобус трясся на неровной дороге, подскакивая на выбоинах. Каждые несколько минут возникал Y-образный перекресток, и водитель выкручивал руль то вправо, то влево. Куда бы он ни поворачивал, дорога по-прежнему оставалась погруженной во тьму.

Если вспомнить, то всегда, когда они были вместе, Кадзуо и Цукумо оказывались во тьме. Забившись в угол зала, Цукумо черными глазами, похожими на глаза кота, неотрывно смотрел на освещенную сцену…

Прошло полчаса, и когда Кадзуо уже начал думать, что они никогда не выберутся из темноты, где-то далеко впереди показался тусклый свет. Местом, куда они в итоге попали, оказалась большая площадь Джамаа эль-Фна. В мире, окутанном чернотой, только она сияла в свете бесчисленных лампочек. Эта площадь, название которой в переводе с арабского означает «собрание мертвецов», была полна бесчисленных человеческих силуэтов, блуждающих туда-сюда.

– Обалдеть, Цукумо! Это невероятно! – взволнованно воскликнул Кадзуо и дернул друга за рукав.

– А, ага… потрясающе… – Цукумо широко распахнул глаза и закивал, стараясь охватить взглядом все, что происходило вокруг. Уличные артисты, танцовщицы, певцы, небольшие театральные труппы, художники, рассказчики, заклинатели змей – все толпились здесь, на площади, демонстрируя свое мастерство. У каждой группы было достаточно зрителей, которые награждали выступления аплодисментами и криками восторга.

– Цукумо, успокойся. Пойдем не спеша.

Не отрывая взгляда от происходящего, Цукумо дважды кивнул. Стоило Кадзуо шагнуть на свет, как друг, оглядываясь по сторонам, тут же поспешил за ним. Торговые лавки выстроились в ряд почти вплотную, продавая сухофрукты, апельсиновый сок, тушеных улиток, жареные бараньи мозги и многое другое. Лавки с едой были переполнены, люди стояли плечом к плечу, наклоняясь над своими тарелками.

– Вы японец?

Услышав ломаный японский, друзья удивленно обернулись: на них влажно поблескивающими глазами смотрел марокканский мальчишка. Ростом он был примерно по пояс Кадзуо. Одежда грязная, но тело смуглое и подтянутое, а черты лица правильные и выразительные.

– Вы искать отель? Я показать. Очень хороший отель, – мальчик энергично замахал руками, позвав их за собой. – Все быть хорошо. Я любить японец. Друзья. Денег не брать.

– Что думаешь? – спросил Кадзуо, запихивая в рот купленную на улице сосиску. Цукумо, размышлявший, стоит ли пробовать тушеных улиток, поднял голову.

– Н-нормально, наверное, – произнес он, вглядываясь прямо в глаза мальчику. – Похоже, денег и правда не просит.

– Да, верно. Все равно мы еще не выбрали, где остановиться. Пойдем, попробуем?

– Угу. О-он же ребенок, не выглядит плохим…

Мальчик пошел впереди, ведя их через городской лабиринт, окруженный высокими стенами. Дорожки расходились во все стороны, извиваясь сложными, кривыми линиями. Чем дальше они удалялись от сияющей Джамаа эль-Фна, тем уже становились улицы и тем плотнее сгущалась тьма. С обочин за ними внимательно наблюдали подозрительного вида бродяги, и рычали бродячие псы.

Мальчик трусцой бежал впереди – потеряешь из виду и обратной дороги не найдешь. Кадзуо и Цукумо ускорили шаг, стараясь не отставать. Время от времени паренек оглядывался и повторял: «Нормально, нормально, все быть хорошо». «Куда он нас ведет?» – думал Кадзуо. Прошло не так уж много времени, но он уже пожалел о своем поспешном решении. Тем не менее выбор был сделан – оставалось только послушно следовать за проводником.

Примерно через двадцать минут бесцельного блуждания туда-сюда страх начал притупляться, а мальчик неожиданно остановился перед старой деревянной дверью. «Тут отель», – сказал он и громко постучал по двери тяжелым железным кольцом. Хозяин гостиницы показался с таким видом, словно ждал их, и пригласил внутрь, слегка кивнув головой куда-то в глубину здания. Когда Кадзуо и Цукумо, переглянувшись, перешагнули порог, мальчик нахмурился, сведя брови, и, готовый расплакаться, протянул вперед обе руки. Его грязные маленькие ладони образовали форму чаши. Грустным, совсем не похожим на прежний, голосом он начал повторять:

–Бакшиш[53]… бакшиш…

Выражение лица, поза, фраза, рассчитанная на жалость, – все это было настолько искусно разыграно, как будто репетировалось десятки раз.

– Дайте ему немного денег, – сказал на хорошем английском хозяин гостиницы. Заручившись его поддержкой, мальчик добавил:

– Бакшиш, онли тэн дирхам.

«Так я и знал…» – подумал Кадзуо. Это представление он уже видел несколько раз в Юго-Восточной Азии. Если хорошенько задуматься, никакие добровольцы из числа местных подростков тут не могли появиться.

 Благотворительность – привилегия богатых, а для местных ребят это отлаженный бизнес. Сопротивляться было бессмысленно.

Когда Кадзуо, смирившись, достал из кошелька монету в десять дирхамов, друг резко схватил его за запястье.

– Н-не нужно платить. Он с-сам сказал, что денег не надо.

– Но ведь он нас проводил. Уже ничего не поделаешь.

– Э-это не так, Кадзуо-кун, – Цукумо сжал пальцы, которыми держал запястье Кадзуо, еще крепче. – Дело не в деньгах. Это примерно 100 иен, мне не жалко. Но он же с-сам говорил, что денег не нужно.

Сказав это, Цукумо резко отбросил руку мальчика и шагнул внутрь. Кадзуо, не желая отставать, поспешил за ним, но в этот момент мальчик вдруг с мрачным выражением рванул его за край рубашки. Сила была неожиданно большой, совсем не детской.

– Fuck you! – выкрикнул он, стиснув зубы и сверкая глазами. Лицо у него было уродливо перекошено, и в эту минуту он был похож на одного из злобных уличных псов, скалящих зубы из темноты. Кадзуо вбежал в гостиницу и с силой захлопнул за собой дверь. Хозяин только пожал плечами, словно говоря, что тут уж ничего не поделаешь.

Минуло уже два часа ночи, но сна как не бывало. Лицо мальчика стояло перед глазами. «Fuck you!» – вновь и вновь звучал в голове его голос. Всего-то сто иен – и можно было бы избежать этого мерзкого чувства. Почему же тогда Цукумо так уперся, почему не уступил? Кадзуо хотел его спросить, но Цукумо на соседней кровати даже не шевелился: он крепко спал. Это был его первый перелет, и в самолете он не сомкнул глаз.

Утро пришло вместе с пронзительным криком попугая. Почувствовав позыв к мочеиспусканию, Кадзуо вышел из комнаты и застыл, затаив дыхание перед открывшимся видом. Прошлой ночью было темно, и он даже не заметил, что они остановились в риаде – гостинице в арабском стиле с внутренним двориком, где комнаты располагались по периметру открытого пространства. Сквозь украшенный плющом и алыми цветами двор проглядывало безоблачное небо, и, глядя на эту насыщенную синеву, Кадзуо впервые по-настоящему осознал, что находится в Марокко.

На крыше риада, с которой можно было рассмотреть вдалеке площадь Джамаа эль-Фна, Кадзуо и Цукумо пили сладкий мятный чай. Залитый утренним солнцем город Марракеш, в резком контрасте с мрачной атмосферой ночи, был ясным, светлым, и это немного приподняло им настроение. Разговаривая и глядя в карту, они решили отправиться на рынок, называемый сук.

Лавки с серебряными украшениями, деревянными изделиями, кожаными поделками и шелком стояли вплотную друг к другу, каждый магазин специализировался на одном товаре. Сук был еще более запутанным лабиринтом, чем жилые кварталы. Чем дальше они заходили, тем больше появлялось типичных для этой местности лавок с мозаичной плиткой, персидскими коврами, бабушами[54] и специями. Каждая была до отказа забита товарами – от стен до потолка, яблоку было негде упасть. Трудно было поверить, что есть столько вещей и что на них находятся и продавцы, и покупатели.

Они бродили по суку, точно опьяненные воздухом, в котором жара смешивалась с запахами животных и растений. Карта не имела никакого смысла. Словно дети, затеявшие игру в гигантском лабиринте, они шагали наугад, блуждая туда-сюда по одним и тем же местам и разглядывая все подряд.

В самом конце сука находилась маленькая лавка керамики. Она была теснее любой другой и снаружи выглядела грязной. И все-таки в ней было что-то притягательное. В темной лавке сидел пожилой, низкорослый мужчина. Его лицо скрывала густая борода, а балахон был изношен до лохмотьев, что придавало ему жалкий, потрепанный вид. Гончар разместился на маленьком деревянном стуле и играл на инструменте, похожем на гитару. Мелодия, извлекаемая всего лишь на двух струнах, была удивительно простой, но в то же время обладала силой, трогающей сердце.

Завороженные музыкой, Кадзуо и Цукумо вошли в лавку. Гончар молча поднялся и включил лампочку. Молочно-белый свет разлился по лавке, озаряя ее. Они невольно задержали дыхание. Внутреннее убранство резко контрастировало с видом снаружи: здесь не было ни пылинки, все было чистое и аккуратное. Ярко раскрашенные тарелки и чайные сервизы в оттенках темно-синего, темно-бордового, фиолетового и светло-зеленого были выстроены в строгом порядке. Бросив взгляд в сторону, Кадзуо заметил, что друг тоже замер от изумления. Кадзуо никогда прежде не интересовался керамикой и даже не думал ее покупать. Но сейчас он всем сердцем захотел обладать этой марокканской посудой. И хотя они не произнесли ни слова, Цукумо, похоже, чувствовал то же самое. Сравнив несколько изделий, Кадзуо в итоге остановился на тарелке примерно за тысячу иен – белой, с темно-синим орнаментом.

Цукумо же вовсю торговался с гончаром, упрямо добиваясь скидки. Все выбранные им тарелки стоили более десяти тысяч иен каждая. Он показывал одну, называл цену, которую был готов заплатить, но хозяин отвечал, что за такие деньги продать не может, и доставал из глубины лавки другую: «А как насчет этой?» И каждая новая тарелка тоже оказывалась удивительно прекрасной, так что посуда, выбранная Цукумо, все множилась.

 Это было похоже на теннисный матч. Обмен подачами, напряженная борьба между двумя людьми, в равной степени понимающими подлинную ценность вещей.

Цукумо был полностью поглощен торгом с гончаром. Его черные глаза сияли, словно давая понять: мне безумно весело. Несколько десятков минут пролетели в мгновение ока, и на улице начало темнеть. В тот самый момент, когда Кадзуо ощутил подступающую темноту, откуда-то из глубины его тела поднялась волна озноба. Он почувствовал, что у него вот-вот поднимется температура. Возможно, его продуло в холодном салоне самолета во время пересадки, а может, виновата уличная еда, съеденная накануне вечером. Нет, скорее всего, он просто устал от хождения по незнакомому городу. Стоит вернуться в гостиницу и немного отдохнуть, все пройдет. Так он пытался себя успокоить, но дрожь не прекращалась. Озноб из верхней части тела распространился дальше вниз – до самых кончиков пальцев ног, по всему телу побежали мурашки. Он больше не мог стоять и опустился на корточки прямо там, в лавке.

– К-Кадзуо-кун! Что с тобой? Лицо совсем белое…

Цукумо, заметив неладное, подбежал к нему. Кадзуо хотел ответить: «Все в порядке», но не смог издать ни звука. Из его горла вырвался лишь слабый стон:

– У-у-у…

– Я… Я приведу врача!

Цукумо выскочил из лавки. В помутневшем взгляде Кадзуо его согнутая спина становилась все меньше и меньше. Он хотел крикнуть: «Не уходи, Цукумо», но пересохшее горло, будто запечатанное, не издало ни звука и слова рассыпались в воздухе. В тот же миг, когда Цукумо скрылся из виду, из уличных громкоговорителей с оглушительной громкостью зазвучал низкий, будто читающий заклинание, мужской голос.

Страшно, страшно, страшно. Чтобы заблокировать свой разум от невыносимого ужаса, защититься, сбежать, Кадзуо потерял сознание.

Когда он очнулся, то лежал на кровати, застеленной мягким постельным бельем. Над кроватью висел балдахин, и кружево покрывало всю деревянную раму. Ложе словно сошло с картинки в книге – изящное, в персидском стиле. Сколько часов он проспал? Похоже, жар полностью спал – озноба и головной боли больше не было. Однако, когда он попытался приподняться, тело показалось тяжелым, словно налитым свинцом. Только это ощущение и напоминало о том, что еще недавно его мучила высокая температура.

«Где это я?» – подумал Кадзуо, с трудом вставая с кровати. Волоча тяжелые ноги, он подошел к окну и, застонав от усилия, широко раскрыл глаза. Перед ним простиралась огромная пустыня. Бескрайние просторы горчичного цвета песка, дюны тянулись до самого горизонта. Не в силах оставаться на месте, он выскочил из комнаты. Вдоль длинного коридора, от края до края, был расстелен персидский ковер с замысловатым орнаментом, а по обе стороны располагались восемь дверей, ведущих в разные комнаты. Кадзуо прошел по коридору, благоухающему жасмином, распахнул тяжелую входную дверь и вышел наружу. Высокие пальмы стояли рядами, неподалеку были привязаны несколько десятков верблюдов и лошадей. В углублении пустыни, в «котловане», похожем на гигантскую чашу, раскинулся оазис с большим прудом в центре. Он завороженно обернулся. Позади возвышался белоснежный особняк, словно смотрящий на пустыню сверху вниз.

К Кадзуо, который, казалось, лишился дара речи, подошел мужчина. Он был одет в темно-синий шелк и носил ослепительно белый тюрбан. Его руки и шея были украшены множеством золотых украшений, инкрустированных драгоценными камнями, – по одному лишь внешнему виду стало ясно, что это очень состоятельный человек. Присмотревшись, Кадзуо понял, что это был тот самый гончар. Он выглядел совершенно иначе, чем на рынке, как совсем другой человек. Позади него стоял высокий мужчина с подносом в руках. Принимая приглашение, Кадзуо взял серебряный стакан с апельсиновым соком и залпом выпил. Нос уловил сладковато-кислый аромат. Напоенное сладким напитком тело сразу же стало ощутимо легче.

– …Спасибо. Где я? – спросил Кадзуо на ломаном английском.

Гончар с улыбкой указал рукой на дом, а затем приложил ладонь к своей груди. Вероятно, он хотел сказать, что дом принадлежит ему. Смешивая жесты и простые английские слова, он рассказал Кадзуо, как тот здесь оказался. Прошлой ночью выбежавший из лавки Цукумо долго не возвращался. Кадзуо все это время оставался без сознания, его лицо приобрело землистый оттенок. Поняв, что ситуация серьезная, гончар завернул Кадзуо в одеяло, в которое были укутаны керамические изделия, и погрузил в кузов машины. Он привез Кадзуо в свой особняк в пустыне и поручил живущему в доме врачу дать ему необходимые лекарства. Гончар также упомянул, что завтра снова планирует открыть лавку, поэтому лично отвезет Кадзуо обратно в Марракеш. Вернувшись в город и в гостиницу, он наверняка снова встретится с Цукумо. «Если вы действительно друзья», – добавил он.

Оставшиеся до заката несколько часов Кадзуо провел, как ему посоветовали: катался по пустыне на верблюде и плавал на лодке по пруду в оазисе. Все это было похоже на кадры из кинофильма, но даже в такие моменты его мысли постоянно возвращались к Цукумо.

Группа музыкантов-берберов сидела кругом, отбивая ритм на барабанах и напевая. За ужином на террасе с видом на луну и пустыню Кадзуо услышал удивительную историю жизни гончара.

Родился он в бедной семье на окраине Феса. С самого детства у него был талант создавать прекрасную, изящную керамику. Со временем его тарелки и чайные сервизы начали продаваться на рынке в Марракеше. Изделия быстро стали популярными и приносили стабильный доход.

На вырученные деньги он открыл маленькую лавку в самом конце сука. В полутемной лавке, в изношенном халате и с грязным лицом он продавал тарелки и горшки. Его керамика была красивой и прочной. Даже если кто-то, как и Кадзуо, случайно заходил в лавку, изделия сразу же привлекали внимание, завораживали. За десятки лет глиняные сосуды, которые он лепил своими руками, принесли ему огромное состояние.

Он женился на прекрасной женщине, и у них родилось семеро детей. Гончар приобрел участок в пустыне, прямо перед оазисом, и построил большой дом. Он стал богачом, но образ жизни менять не захотел. Каждый день он вставал глубокой ночью, чтобы лепить посуду, а с восходом солнца переодевался в грязную одежду и отправлялся в город. Он приносил керамику в самый конец сука, расставлял ее внутри лавки и, играя на инструменте, ждал покупателей. Когда кто-то заходил, он уступал в цене до разумного предела, стараясь, чтобы клиент приобрел как можно больше тарелок.

«Почему вы не стали расширять лавку?» – спросил Кадзуо. Гончар ответил, что в этом не было необходимости: «Незачем. И так все отлично продается». Он не стал открывать новые лавки или хвастаться роскошным образом жизни. Построил дом, спрятанный в пустыне, и продолжал трудиться, сохранил даже привычно-потрепанный вид. Он считал это необходимым условием для ведения бизнеса. Отказ от тщеславия и алчности – наилучший выбор для того, чтобы продолжать богатую и счастливую жизнь.

 «Общество уважает богачей и признает их великими», – сказал отец экономики Адам Смит.

Гончар вспоминал, что эта фраза, хотя и является истиной, имеет продолжение: «Общество уважает богачей и признает их великими. Но счастье того, кто стал великим, не длится долго». В конечном итоге он стал богачом, но сознательно отказался быть великим. Он выбрал путь «долгого» счастья.

Ночью Кадзуо много раз просыпался в постели, снова и снова вспоминая встревоженный взгляд Цукумо. Наверняка друг сейчас напуган. Он, должно быть, в растерянности, один в городе. Но сейчас Кадзуо ничего не мог с этим поделать. Связаться с ним не было возможности. Не в силах уснуть, он смотрел в окно на пустыню. Там царила тишина, ни малейшего звука.

Когда луна оказалась прямо над головой, вдруг где-то вдали послышался стук в дверь. Затем по коридору раздался торопливый приближающийся топот и затих перед комнатой Кадзуо. Дверь открылась – вошел Цукумо. Его лицо сильно обгорело на солнце, а одежда была вся покрыта песком и пылью. Как только он оказался в комнате, начал сбивчиво, на одном дыхании, рассказывать обо всем, что произошло по дороге. Речь была бессвязной, но Кадзуо четко понял одно: для друга это было по-настоящему опасное – смертельно опасное – приключение. Глядя на перепачканное лицо Цукумо, Кадзуо почувствовал, как подступают слезы. Но первым заплакал Цукумо.

– П-прости, Кадзуо-кун. Ты, наверное, так перенервничал. Тебе было страшно, да? М-мне не следовало тогда оставлять тебя и идти искать врача. Я все это время только об этом и жалел. В конце концов, если бы я не заговорил о том, что хочу поехать в Марокко, ничего этого не случилось бы. П-прости, Кадзуо-кун. Прости… прости…

Цукумо, не в силах выразить эмоции словами, всхлипывал и ронял слезы. В конце концов он опустился на пол и громко разрыдался. Кадзуо медленно подошел к другу и обнял его: «Спасибо тебе. Ну все, все, не плачь больше».

Почему же тогда Цукумо так горько плакал? В тот момент Кадзуо не мог этого понять. Но теперь ему казалось, что он понимает.

«Турист, только приехав, начинает думать о возвращении, а путешественник может и не вернуться». Во время поездки в Марокко Кадзуо был туристом, а Цукумо – путешественником. Луна, казавшаяся Кадзуо бесконечной, для Цукумо была последней луной, которую он видит. Цукумо решил не возвращаться. В том путешествии он принял решение проститься с Кадзуо.

$

«Деньги – это бог, царящий над миром». Это слова британского богослова Томаса Фуллера. Перед деньгами все склоняют колени и опускают голову. Если в мире и существует единый бог, наверняка это деньги. Глядя на человека, стоящего на сцене, Кадзуо вдруг вспомнил эту цитату.

– Вы сейчас счастливы? Здоровы? Чувствуете себя успешным? Достаточно ли у вас денег, чтобы достичь желаемого? – на ораторе красовался блестящий черный костюм, под которым была желтая водолазка с высоким воротником, на запястьях – золотые четки. Лучший друг Цукумо. Последняя зацепка, ведущая к исчезнувшим тремстам миллионам иен.

– Я… сейчас открою вам… правду о деньгах и счастье, – произнес мужчина, делая выразительные паузы. Он произносил слова в прикрепленный микрофон, громоздкая гарнитура бросалась в глаза. Кадзуо наблюдал за происходящим из зала с последнего ряда, где аккуратно выстроились складные металлические стулья. Это был безликий зал с выбеленными стенами на восьмом этаже здания, тихо стоящего в закутке делового района Токио. С утра жалюзи на квадратных окнах были опущены, и свет люминесцентных ламп только подчеркивал мертвенную стерильность помещения.

Перед Кадзуо стройными рядами сидели чуть больше сотни мужчин и женщин, внимающих словам Сэндзю. На стене за спиной оратора висел большой плакат с надписью «Миллионер Нового Мира», а по обе стороны от него – портреты Фукудзавы Юкити и Бенджамина Франклина (человека, что изображен на стодолларовой купюре). В стерильном зале эти два лица смотрелись откровенно неуместно, и в сочетании со звучащей на фоне песней, напоминающей церковный гимн, все это усиливало у Кадзуо чувство неловкости.

После расставания с Момосэ он в течение двух дней безуспешно пытался дозвониться до Сэндзю. Отчаявшись, начал искать его с помощью интернета. Информация нашлась. Сейчас друг Цукумо проводил в Токио семинары под названием «Миллионер Нового Мира» и регулярно устраивал встречи. На официальном сайте красовалась большая фотография Сэндзю. Черный костюм, желтая водолазка с высоким воротником. Длинные волосы зачесаны назад с помощью блестящего геля, а на лице – приклеенная, словно у продавца из телемагазина, улыбка, с которой он протягивал руку зрителю.

Когда Кадзуо кликнул на фотографию, открылась страница с профилем Сэндзю с подзаголовком «Наставник-миллионер». Сэндзю бросил университет и скитался по Южной Америке, пока не встретил в городе Ушуая – самом южном городе на планете – «бога». Там его озарило, он получил ответ на вопрос о деньгах и счастье и, вернувшись в Японию, немедленно основал свое дело. Все шло как по маслу, и он молниеносно стал миллионером. Позже продал компанию Цукумо и получил колоссальное состояние, после чего отошел от дел. И теперь взялся за проект «Миллионер Нового Мира», чтобы донести истину о деньгах и счастье до как можно большего числа людей.

Это казалось излишне красочным, вычурно-гротескным, как искусственный цветок. Все, связанное с этой организацией, было выстроено вокруг приторно благостных историй, от которых становилось не по себе. Тем не менее в ней состояло множество участников и она приносила высокий доход. Почему никто не усомнился? Трудно было поверить. Но, может быть, есть люди, которым искусственный цветок кажется красивее живого. Мир, где ничего не увядает, не приходит в упадок, мир, где нет потерь. Даже если он создан из лжи, то есть люди, которые стремятся к нему, жаждут его. Именно поэтому в любую эпоху, вновь и вновь появляются такие, как Сэндзю.

«Я хочу узнать кое-что о Цукумо. Прошу вас о встрече», – написал Кадзуо в форме для сообщений на официальном сайте и отправил. Однако в ответ пришло письмо от офиса организации – приглашение на сессию Сэндзю. Участие стоило двадцать тысяч иен. Назойливо подчеркивалось, что на самом деле это пятидневный курс стоимостью восемьсот тысяч иен, но для новичков он продается по особой цене. В письме, которое, судя по всему, было обыкновенной копипастой, снова и снова повторялись слова «ответ на вопрос о деньгах и счастье». Каждый раз, когда Кадзуо натыкался на эту фразу, он ощущал, насколько Сэндзю был близок к Цукумо. Он перевел двадцать тысяч иен и решил принять участие в сессии.

– Если усердно учиться, окончить престижный университет и устроиться на хорошую работу, можно ли стать богатым… правда ли это? – хор мальчиков начал пение. Невинные и чистые, еще не ломающиеся голоса юных певцов плавно наложились на голос Сэндзю, который продолжил: – Ответ: НЕТ. Времени, когда это было возможно, давно пришел конец.

 Современные богачи – это не те, кто прошел по проторенному пути. Так как же стать богатым… учат ли этому в школе? Говорят ли об этом родители?

Участники не шевелились, молча уставившись на Сэндзю. Ловя на себе их пристальные взгляды, он улыбался. Между словами словно натягивались тягучие, липкие нити.

– …Разумеется, ответ – НЕТ. Ни школа, ни родители не учат ничему, что касается истинной природы денег. Причина проста. Никто ничего о них не знает. Если бы система образования действительно объясняла, как устроены деньги, тогда все банковские служащие были бы богачами, а государства не страдали бы от дефицита бюджета. Даже если вы станете бухгалтером или получите степень MBA – результат будет тем же. Где бы вы ни изучали финансы по старым правилам, в новом мире богатым вам не стать. Так у кого же тогда нам учиться управлять деньгами?

Кадзуо смотрел на Сэндзю. Белые, ровные зубы, голос, переполненный уверенностью. Но в глубине его глаз плескалась тьма. Та же, что была у Цукумо, сидевшего на бетонном полу и втягивавшего лапшу из стаканчика.

– Ответ очевидный. Учиться управлять деньгами можно только у тех, кто эти деньги имеет. Потому что только они действительно добились успеха. Однако сколько бы вы ни читали написанные ими книги – это бессмысленно. Все эти знания уже мертвы. В тот момент, когда они оказались записаны, стали достоянием толпы, они перестали быть знаниями, способными привести вас к цели. Правила мира уже изменились.

С последнего ряда было хорошо видно, как быстро аудитория вовлекалась в происходящее. Каждый из присутствующих пришел сюда с долей тревоги и сомнениями – как-то все это подозрительно, меня могут обмануть. Но стоило Сэндзю заговорить, как его слова разжигали в людях потаенные желания, знакомую жажду: а вдруг и я смогу стать богатым?

– Причина, по которой вы не можете разбогатеть, совершенно ясна. Все дело в невежестве. Адам Смит сказал: «Для того чтобы существовал один богач, необходимо как минимум пятьсот бедняков». Правильно. Этот мир несправедлив. Те, кто говорят: «Бедняки счастливее богачей», это всегда те, у кого уже есть богатство. Именно они заставляют бедняков оставаться нищими, не дают начать размышлять. Те, кто бросает фразы вроде «деньги – это еще не все», как правило, и есть те, у кого этих денег навалом.

Проповедь Сэндзю продолжалась. Постепенно начали открываться блокноты и тетради. Кто-то стал делать записи, соседи один за другим, следуя эффекту домино, тоже брались за ручку. Спустя каких-то пять минут почти все участники увлеченно водили ручками по страницам.

– Невежество – это дьявол. Вам всем необходим абсолютно новый ответ на вопрос о деньгах и счастье. Если вы его не получите, то просто повторите ошибки ваших родителей и учителей. Для начала узнайте, что такое деньги на самом деле. Иначе вы всю жизнь будете работать, чтобы платить налоги государству, трудиться на благо владельцев компаний, жить ради того, чтобы возвращать кредит банку. Самый яркий, радостный период своей жизни вы потратите, задвинув собственное счастье в дальний угол, на зарабатывание денег, которые даже не можете использовать. Это ничем не отличается от рабства. Вам необходимо как можно скорее вырваться из рабского состояния.

Он широко раскинул длинные руки, как рок-звезда, вышагивая от одного края сцены до другого. Его улыбка была безупречной, но в глазах читалось высокомерие – он будто смотрел на участников свысока. Действительно ли он был другом Цукумо – этот человек, который ведет себя как пророк денег?

– Дамы и господа… может, хватит уже винить образование и политику? Проблема ведь в вас самих. Деньги не меняются. Учителя, политики, государство – все это тоже почти неизменно. Но вы можете изменить себя, и это куда проще. Так давайте же сейчас вместе со мной найдем ответ на вопрос о деньгах и счастье.

Как только выступление Сэндзю подошло к логическому завершению, всем участникам сессии раздали чистые белые листы бумаги. Ассистенты с отточенными движениями убедились, что каждый из присутствующих получил по листу, и тогда Сэндзю вновь заговорил:

– Если бы у вас было очень много денег… что бы вы делали? Что бы купили? Можно что угодно. Абсолютно все что угодно. Никаких ограничений. Задействуйте всю силу вашего воображения… и запишите на бумаге. Время – три минуты.

Песнопение приближалось к кульминации: к хору мальчиков присоединилось женское сопрано. Словно подстегнутые мелодией, участники почти одновременно потянулись за ручками. Подавленный этим подобием вступительного экзамена в университет, Кадзуо все же склонился над листом. Погашение долга. Путешествие за границу. Здоровье и долголетие. Он начал писать, но все это казалось каким-то нереальным. Желания, цели, места, в которые хочется попасть… действительно ли он этого хочет? В полном замешательстве Кадзуо украдкой заглянул в записи мужчины средних лет, сидящего слева, и молодой женщины – справа. Кругосветное путешествие. Большой дом. Счастливая семья. Отрывочные фразы и образы проступали сквозь строки. Сердце в груди сжалось, и волна печали накрыла его с головой. Наверное, все, кто сейчас здесь, пишут одно и то же. Все как один стремятся к деньгам ради туманных, неясных желаний.

– Пожалуйста, пишите о том, что вы хотите получить и что хотите сделать, как можно конкретнее, – сказал Сэндзю, будто заглядывая каждому в душу. – Деньги любят конкретные желания. Деньги не приходят к тем, чьи мечты расплывчаты. Включите воображение. Напишите как можно больше. Четко. Ясно. Все ваши мечты… вскоре сбудутся.

Если оглянуться назад, то вот жизнь, в которой он только и делал, что слепо чего-то хотел и слепо что-то терял. А теперь он с отчаянным усердием записывает свои мечты. Кругосветное путешествие. Большой дом. Счастливая семья. Но ведь на самом деле ему, возможно, и не хочется никуда ехать. Он просто ищет другое место – неопределенное «там, где нас нет». И надеется, что деньги смогут придать форму аморфным желаниям.

– Время, – сказал Сэндзю и хлопнул в ладони.

Участники, словно пробудившись от сна, распрямились.

– Дамы и господа… Все мечты, что вы сейчас написали, можно осуществить. Но для этого нужно одно: решимость. Нужно расстаться с собой прежним и родиться заново… и существует только один способ это сделать.

Слова Сэндзю снова начали тянуться, как липкие нити, переплетаясь между собой. Он намеренно оставлял паузы, давая каждому прочувствовать тишину. Все присутствующие ждали – затаив дыхание – следующие слова:

– Для начала возьмите купюру 10 000 иен и держите ее двумя руками.

Все одновременно нагнулись, доставая из сумок у ног или из карманов бумажники и вытаскивая десятитысячные купюры. В предварительном письме было сказано: «Помимо стоимости участия, обязательно принесите десять тысяч иен одной купюрой».

– Прямо сейчас вы делаете первый шаг к новой жизни. Тем, кто уже принял решение, я вручу пас-порт «Миллионера Нового Мира». Есть ли среди вас те, кто уже определился?

После нескольких секунд тишины с первого ряда раздался высокий голос:

– Да!

Невысокий, полный мужчина поднял руку и, раскрасневшись, выбежал на сцену. Спина его серого костюма была насквозь мокрой от пота.

– Итак, вы, пожалуйста… подойдите ко мне… вытяните перед собой купюру в десять тысяч иен, держите двумя руками…

Полный мужчина встал перед Сэндзю. Его усталое лицо не сочеталось с ярким блеском в глазах.

– Сейчас эта купюра станет для вас паспортом в новую жизнь. Хотя на данный момент это всего лишь десять тысяч иен. Но прямо сейчас вы… получите силу, превосходящую деньги.

Все, затаив дыхание, уставились на сцену. Возбуждение, в котором сплелись тревога и надежда. Сэндзю, словно вобрав в себя волнение, произнес с особой силой:

– Тогда… прямо сейчас разорвите эту десятитысячную купюру!

В белом помещении пронесся ропот. Люди пришли сюда ради денег, и теперь им велят их рвать? Это немыслимо, невозможно. Голоса в зале сливались в невнятный, нечленораздельный гул. Кто вообще хоть раз в жизни рвал купюру в десять тысяч иен? Дай бог один из тысячи. Причина – вера. Как невозможно сжечь икону или разбить статую Будды, так и эту бумагу запрещает уничтожать то же самое – вера.

Толстяк, как и многие другие участники, стоял неподвижно с купюрой в руках, растерянно озираясь по сторонам. И тут Сэндзю внезапно закричал:

– Рви! Рви ты, сраный нищеброд! Рви ее немедленно!

Как зверь, он оскалил зубы и, разбрызгивая слюну, заорал. От этой внезапной ярости толстяк испугался и выронил купюру. Сэндзю грубо поднял ее, ткнул прямо в лицо мужчине и продолжил кричать:

– Рви! Рви сейчас же! Или ты так и останешься ползать в грязи на самом дне!

Мужчина поднес пальцы к краю купюры. Но не мог приложить силу – бумага мелко дрожала у него в руках. Глаза увлажнились, он, казалось, едва стоит на ногах – от страха и замешательства.

– Давай! Давай! Давай! Давай!

Громкость хора с каждым мгновением усиливалась. Сэндзю выкрикивал слова, перекрывая музыку, возвышаясь на сцене. Искаженный вопль, усиленный микрофоном, вырвался из динамиков и с грохотом разнесся по залу. Мужчина зажмурился и, издав сдавленный стон, разорвал десятитысячную купюру пополам.

– Ура! Молодец, отлично справился!

Словно одержавший победу боксер, Сэндзю торжественно вскинул кулак в воздух и обнял мужчину. Тот не мог остановить слез, стоя на коленях с половинкой купюры в каждой руке. Сэндзю поднял его, продолжая сиять улыбкой, задействующей каждую мышцу лица. И тоже как будто не удержался – слезы брызнули из глаз.

– Вы победили деньги. Вы больше не их раб, теперь вы на стороне тех, кто ими управляет. Сегодня вы сделали великое дело. Добро пожаловать… в «Миллионеры Нового Мира».

Толстяк несколько раз вытер слезы и, кланяясь, повторял: «Спасибо вам… спасибо». Сэндзю осторожно вынул одну половинку купюры из его руки и поднял, демонстрируя участникам. На бумаге был изображен Фукудзава Юкити, словно это был портрет.

– Эту половину я возьму на хранение. Другую – оставьте себе. Это – символ нашей связи. По отдельности эти куски бумаги ничего не значат. Но вместе мы снова превратим их в деньги. С этого момента, прямо сейчас, начинается наше с вами приключение «Миллионера Нового Мира».

Толстяк все еще плакал. Его ноги дрожали, но лицо сияло радостью. Когда он вернулся на место, зал взорвался аплодисментами. Сэндзю, улыбаясь, дождался, пока овации утихнут, и заговорил вновь:

– Вы… родились для того, чтобы стать богатыми. – Он протянул руку к залу, словно приглашая всех к общему выкрику: – Скажите это вместе со мной!

– Мы родились, чтобы стать богатыми! – хором отозвались участники.

Сэндзю с силой вскинул кулак в воздух и вновь прокричал:

– Мы родились, чтобы стать богатыми!

Толпа эхом повторяла за ним. Это продолжалось несколько минут. Лица людей пылали от возбуждения: мужчина средних лет раскраснелся от усилий, пожилая пара стояла с закрытыми глазами, сияя счастливыми улыбками, а молодая женщина рыдала – непонятно, от боли или от восторга. Направляя выкрики куда-то к потолку, один за другим участники начали рвать свои десятитысячные купюры.

Громогласный общий вопль звучал еще какое-то время. Когда почти все в зале наконец разорвали деньги, Сэндзю поднял руку. Мгновенно наступила тишина. Он медленно окинул взглядом лицо каждого из участников, будто запоминая, и тихо произнес:

 – Добро пожаловать в «Миллионеры Нового Мира». Вы родились для того, чтобы быть счастливыми.

Семинар длился целых четыре часа. Сразу после того как Сэндзю с высоко поднятыми руками покинул сцену, двое мужчин, до этого стоявших по обе стороны сцены, словно каменные статуи, зашевелились, будто освободившись от проклятия Медузы горгоны. Одетые так же, как и Сэндзю, в черные костюмы с желтыми водолазками, они вышли на сцену и начали быстро говорить. Использовать сегодняшний семинар в своей жизни или нет – зависит только от вас. Участие в будущих сессиях сделает путь к состоянию в сто миллионов куда более реальным. Кстати, уже сегодня вечером состоится индивидуальная сессия с миллионером-наставником Сэндзю. Он специально выделит время для каждого. Если вы хотите узнать более полный «ответ о деньгах и счастье» и изменить свою жизнь, не колеблясь, принимайте участие. Стоимость – 400 тысяч иен с человека.

Двойники Сэндзю, поочередно приближаясь к стойке с микрофоном, толкали речь, меняя выражения лиц с серьезного на улыбающееся и обратно. Это было похоже на комедийный номер, только не смешной. Все их эмоции – радость, гнев, печаль, восторг – были настолько шаблонными, будто заранее запрограммированными. В памяти всплыл мальчишка из Марокко. Выражение лица искусно проработано, эмоции оттачивались с каждым повторением. Кадзуо словно шел по ночному городу в поисках указанного мужчинами в черных костюмах места. Он решил заплатить четыреста тысяч иен и встретиться с Сэндзю. Четыре тысячи буханок, которые он формирует на заводе. Год занятий балетом для дочери. Три месяца процентов по долгу. Холодный ветер задувал в щели здания, колыхая подол его полупальто.

«Рынком правят не цифры, а человеческая психология», – так говорил гениальный инвестор Джордж Сорос. Именно жадность и страх человека определяют стоимость. Четыреста тысяч иен не казались Кадзуо разумной ценой, но наверняка за несколько часов, что он провел на семинаре Сэндзю, нашелся кто-то, кто счел ее оправданной. Старые универмаги, магазины мужской одежды, караоке, семейные рестораны. Эротические салоны, обувные лавки, идзакаи, круглосуточные магазины. Мозаика человеческих желаний складывалась в сверкающий, шумный, вульгарный город. Кадзуо шел один сквозь толпу. Желания расплывались перед глазами. Выплата долга, воссоединение с женой, совместная жизнь с дочерью – все казалось хрупким, ускользающим. Даже после того как триста миллионов исчезли, он без передышки работал и днем и ночью. Из-за недосыпа и усталости сознание все время оставалось мутным, а порой накатывали приступы невыносимой тошноты. В этой стране стоит лишь выйти за порог – и деньги мгновенно исчезают. За несколько недель расходы превысили пятьсот тысяч иен. Как бы он ни искал, триста миллионов, с которыми исчез Цукумо, возможно, уже никогда не вернутся. Но для Кадзуо другого выхода не было. Среди тесно прижавшихся друг к другу модных зданий и слепящего неона в тени скрывался узкий переулок. Там стоял небольшой театр. Ворота словно из эпохи Эдо. В университетские годы он с Цукумо бывал там несколько раз. На входе висела табличка «Зарезервировано на сегодня».

Кадзуо вошел в полутемный театр. Он миновал вестибюль с красным линолеумом и открыл дверь. Свет в зале был выключен, внутри царила полная темнота. Его передернуло от пронизывающего холода. Хотя это было закрытое помещение, воздух в нем оказался куда холоднее, чем на улице. Присмотревшись, он заметил, что на сцене стояло возвышение, а по сторонам от него – свечи. Только два маленьких, дрожащих языка пламени тускло освещали зал. В голове всплыло слово «кайдан» – пугающая история о привидениях, или попросту страшилка. Когда Кадзуо медленно огляделся, заметил силуэт, хотя минуту назад ему казалось, что зал пуст. Центральное кресло в первом ряду. Черный костюм, приглаженные черные волосы. Кадзуо сел рядом.

– Добро пожаловать… на приватную сессию, – Сэндзю произнес это, не поворачиваясь к Кадзуо, по-прежнему смотря перед собой – туда, где на возвышении располагалась сцена. И хотя сейчас они были наедине, его голос сохранил ту же интонацию с паузами, что и на семинаре:

– Эм… Я…

– Я знаю. Приятно познакомиться, Кадзуо-сан.

– Сэндзю-сан. Я пришел сегодня, чтобы спросить о Цукумо.

– …Раньше мы с Цукумо часто приходили сюда. Он любил ракуго. Как бы ни был занят, всегда находил минутку и звал меня с собой. Я тогда совсем не интересовался этим искусством, но, проводя время с ним, втянулся. Сейчас можно сказать, я большой любитель. Цукумо часто говорил: «Ты второй человек, кого я подсадил на ракуго». Первый, по его словам, тоже был другом.

Теперь Кадзуо понял, почему Сэндзю назначил встречу именно здесь. И почувствовал уверенность: этот человек наверняка держит в руках ключик к Цукумо. Надо как можно скорее узнать, где он находится. Волнение захлестнуло его, он заговорил впопыхах:

– Я ищу Цукумо. Он исчез с моими тремястами миллионами. У меня долг на тридцать миллионов. Я обязан найти его и вернуть деньги. Расскажите мне о нем. Подойдет все, даже что-то из прошлого. Это может стать подсказкой…

– …Пожалуйста, не торопитесь. Думаю, я понимаю, зачем вы заплатили такие деньги и пришли сюда. И я действительно собираюсь рассказать вам о Цукумо. Но перед этим, думаю, сначала мне нужно рассказать о себе.

– Пожалуйста. Я хочу знать, почему вы были для Цукумо близким другом.

Близким другом… Повторяя эти слова, Сэндзю едва заметно пошевелил губами и тихо усмехнулся.

– …Довольно сложно выразить словами. Может быть, это правда, а может, мне просто приснился сон. Вы наверняка презираете меня после того, как увидели мое выступление. Наверное, задаетесь вопросом: как такой человек мог быть другом Цукумо?

Вместо того чтобы подтвердить его слова, Кадзуо просто молча посмотрел на Сэндзю. Тот, как и прежде, продолжал рассматривать сцену, не проявляя ни малейшего желания перевести взгляд. Пол был таким холодным, что ноги у Кадзуо заледенели и он перестал чувствовать кончики пальцев.

– Почему я живу так, как живу… Вот вам небольшая история – короткая и бездарная, но в ней в той или иной степени появляется и человек по имени Цукумо. Сейчас я бы хотел вам ее рассказать… вы не против?

– Пожалуйста, – ответил Кадзуо.

Его голос эхом отозвался в пустом театре. Сэндзю кивнул и, глядя на пламя свечей, начал говорить:

– Это было больше десяти лет назад. Я внезапно потерял друга: он погиб в автокатастрофе. Он был моим другом детства и единственным другом за всю мою жизнь. В то время я был студентом, и то, что все вокруг продолжало идти своим чередом, как ни в чем не бывало, в то время как его уже не было в живых, стало для меня невыносимо. Я бросил университет и стал путешествовать. Начал с Северной Америки, потом автостопом продвигался все южнее, в Южную Америку, подрабатывая по пути. Но когда я добрался до города Ушуая, до самой южной точки материка, «ворот в Антарктиду», деньги закончились и я оказался в тупике. Именно тогда я понял.

– Что именно?

– Что у моего путешествия не было пункта назначения. Я просто хотел сбежать от реальности, от утраты друга. Вскоре после этого я вернулся в Японию. А, как мы знаем, жить – значит работать. Но я понимал, что не смогу вписаться в обычную компанию. Я начал искать работу, просматривая сайты разных стартапов, и наткнулся на одно необычное объявление.

– Необычное? – переспросил Кадзуо, слегка склонив голову. Сэндзю, словно вспомнив что-то, улыбнулся – точно так же, как это делал Цукумо, чуть приподняв правый уголок губ.

– «Ищу человека, которому смогу поверить. Человека, который сможет поверить в меня. Того, кто поверит в то, во что верю я». Слова, написанные тушью – удивительно коряво, но с такой силой, что невозможно было отвести глаз. Объявление, написанное Цукумо.

– Да, действительно странное, – Кадзуо невольно усмехнулся, но Сэндзю тут же снова стал серьезным.

– Странным был не только текст, но и способ найма. В итоге были приняты трое. Не было ни собеседования, ни отбора. Цукумо просто нанимал в порядке поступления заявок. Первым был я. Затем – Момосэ. Последней – Товако, с которой он познакомился на вечеринке.

– Значит, кто успел, тот и получил место?

– Нет. Цукумо пояснил: «Совсем не так. Я просто решил: буду с самого начала верить тем, кто приходит». Когда я услышал эти слова, мне показалось, будто сам Бог меня простил. Я почувствовал в Цукумо ту же самую тоску, что жила во мне. Мне кажется, мы с ним искренне искали не просто людей, которым можно доверять, но и тех, кто сможет поверить в нас самих.

Когда Сэндзю выдохнул, в воздухе разлилась призрачная, почти прозрачная белизна – пар от дыхания. Температура в театре опускалась все ниже, холод от пола уже подбирался к коленям. Несмотря на то что на нем был только обычный костюм, Сэндзю, казалось, вовсе не ощущал его.

– О последующем успехе компании, думаю, вы и сами слышали. Все в работе шло как по маслу. Нас связывали узы доверия, и мы могли просто идти вперед, ни в чем не сомневаясь. Цукумо придумывал идеи, Момосэ реализовывал их технически, а Товако распространяла информацию. Я же активно занимался продажами и стремительно развивал бизнес. У нас было идеальное партнерство, основанное на доверии. А между мной и Цукумо, мне кажется, была особая связь. Я стал для него первым человеком, в которого он смог поверить. И первым, кто поверил в него. Именно поэтому, как только мы усомнились друг в друге, все рухнуло.

– …Что же случилось?

– Прошло четыре года, в течение которых компания росла как снежный ком. И вот однажды Цукумо вызвал нас троих – меня, Товако и Момосэ. Тогда он рассказал, что получил предложение о покупке от одной крупной телекоммуникационной компании. Речь шла о миллионах. И сразу же сказал, что отказал. Никто из нас не стал возражать. Мы не хотели продавать собственную мечту. Однако телекоммуникационная компания не отступала и перешла к тактике «разделяй и властвуй». Они начали связываться с каждым из нас по отдельности и продолжали навязывать условия по поглощению. Сумма, которую нам предлагали, выросла с нескольких сотен миллионов до миллиарда, и в конце концов достигла почти десяти миллиардов.

 Помню, как был потрясен, когда услышал цифру десять миллиардов иен. Нет человека, которого нельзя купить. Вопрос только в цене.

В доказательство слов Горького я ощутил такой прилив желания, что продолжать ему противостоять стало уже невозможно. Они рисовали перед нами полное обещаний будущее, которое мы могли бы получить, согласившись на сделку: еще больший бизнес, беззаботную жизнь на южных островах, вклад в общество в качестве уважаемого человека. Конечно, все это было будущим, которое можно получить только за деньги.

– Насколько я знаю, в итоге вы согласились на сделку?

– Да. Мы предали его.

Товако, проводящая красиво накрашенными ногтями по «обоям» из пачек денег. Момосэ, смотрящий вниз из ложи для почетных гостей на зрительный зал. Одинокие профили миллиардеров, предавших Цукумо. Сэндзю, сидящий рядом, прикрыл глаза, словно борясь с собой.

– В то время я уже с головой окунулся в мир удовольствий, двери в который открывают деньги. Я жил на верхнем этаже небоскреба, разъезжал на дорогих иномарках, предавался гастрономическим излишествам и проводил ночи, занимаясь сексом с красивыми женщинами. Корпорация знала о моем положении. «Другие партнеры могут предать раньше тебя. А в таком случае сумма, которую ты получишь, будет меньше одной десятой». Они вновь и вновь угрожали мне и настаивали, чтобы я принял решение в течение месяца – до следующего заседания совета директоров. Я мучился. «Ищу человека, в которого смогу поверить» – слова Цукумо снова и снова звучали в голове, как заклинание. Цукумо понял, что против нас используют тактику раскола, и был этим глубоко ранен. Он замкнулся в себе, пребывал в подавленном состоянии. А потом однажды вдруг исчез, сказав, что идет поговорить с представителями телекоммуникационной компании. Это случилось за неделю до заседания совета директоров.

Сэндзю снова тяжело вздохнул. Казалось, что даже пламя свечи откликнулось и дрогнуло, отбрасывая зыбкую тень. Это дрожание походило на колебания в его душе.

– Я звонил ему, писал письма, но Цукумо не отвечал. Момосэ и Товако тоже были в растерянности. И тогда мы впервые усомнились в нем. Нас охватил страх, что он примет решение за нашей спиной. Это было похоже на сход лавины. Стоило единожды усомниться – и перестать подозревать стало уже невозможно. Наши отношения начались со взаимного доверия и закончились в тот самый миг, когда оно было поставлено под сомнение. Через шесть дней после того как связь с ним прервалась, за день до совета директоров, я поставил подпись под документами о согласии на продажу компании. Момосэ, узнав, что я отступил, разразился гневом и обрушился на меня с обвинениями, но к ночи смирился и тоже подписал. Товако отказалась от права голоса, и решение о продаже компании было принято.

Запах плавящегося воска коснулся ноздрей. Откуда-то проникал ветер, и пламя свечи дрожало. На сцене по-прежнему не было ни души. Сэндзю продолжал говорить, глядя на два язычка пламени, покачивающихся в унисон, словно близнецы.

– Мне было страшно. Страшно потерять миллиарды иен, которые я мог получить. Но еще больше было страшно, что Цукумо предаст первым. Если бы он меня предал, мне казалось, что все, что связывает меня с этим миром, рухнуло бы, земля ушла бы из-под ног. Этот страх и разъел то доверие, что связывало нас.

– Думаю, вас можно понять. Ведь Цукумо исчез, и можно было предположить, что он предал вас.

– Возможно. Но он нас испытывал.

– Испытывал?

– Да. Цукумо вовсе не изменился.

Цукумо, который той ночью смотрел на золотую башню. «Издалека она красивее, правда?» – пробормотал он тогда. Неужели и этот Цукумо тоже совсем не изменился?

– Он хотел верить в нас. Поэтому пошел ва-банк. Исчез…

– А потом вернулся?

– Да. Цукумо вернулся. В день заседания совета директоров. Утром на следующий день, после того как мы подписали бумаги. К тому моменту мы уже приняли решение о продаже компании. Узнав об этом на собрании, он с улыбкой и слезами на глазах положил на стол одинокий лист бумаги и ушел. Это было то самое объявление о приеме на работу. «Ищу человека, которому я смогу поверить. Человека, который сможет поверить в меня». Момосэ упал на колени и разрыдался. Товако сидела неподвижно, по ее щекам текли слезы. Но я сдержался. Я не пролил ни единой слезы. Однако мне хотелось проклинать Бога за то, как трудно бывает верить в людей. В тот момент я осознал, что на моих плечах грех, что мне предстоит нести его. А слишком тяжкий грех способен лишить человека даже слез.

Словно дождавшись окончания рассказа Сэндзю, со стороны кулис медленно вышел мужчина в кимоно и поднялся на сцену. Это был старый рассказчик – казалось, что он вот-вот умрет. Его тело было худым и тонким, как проволока, щеки впали. Рукава фиолетового кимоно, словно развешенные на палке для белья, медленно колыхались. Вглядевшись в лицо, освещенное пламенем свечей, Кадзуо узнал в нем некогда легендарного мастера. Он сел на подушку и, не произнося вступительного слова, сразу начал рассказ.

– Жил-был когда-то бедняк, ни на что не годный. Ни работать толком не хотел, ни с деньгами ладу не знал – вот жена и выгнала его из дому…

«Синигами». Один из любимых номеров Цукумо. Это вовсе не смешная история. Но, если поставить ее в пару с «Сибахамой», получается увлекательно. И в той и в другой истории речь идет о деньгах, а значит – о самой человеческой природе. В узкой комнатке клуба, попивая колу, Цукумо однажды рассказывал об этом.

Бедняк, которого бросила даже жена, решает покончить с собой, и тогда к нему является синигами, бог смерти, жнец. «Раз уж все так плохо, что хочешь умереть, давай я научу тебя, как зарабатывать деньги», – говорит он и дарует бедняку способность видеть смерть. Тот становится врачом и начинает обход больных.

 Если смерть стоит у изголовья – срок пришел. Если у ног – он выгоняет ее заклинанием. Предсказывает смерть – все изумлены, спасает жизни – все боготворят. Мужчина стремительно богатеет.

Ракуго продолжалось звучным голосом, когда Сэндзю снова заговорил – так, как будто выступление было всего лишь фоновой музыкой.

– Зачем мы тогда продали мечту за какие-то несчастные деньги? Порой я до сих пор об этом жалею. Тогда вокруг меня было полно людей, которые создавали стартапы с прекрасными идеями, с грандиозными планами, но в какой-то момент их целью становилось лишь одно – продать свою мечту подороже. Цукумо знал, насколько это бессмысленно. Мечту и доверие, если уж продал, обратно не купишь. Я ведь тоже это понимал. И все равно в конце концов обменял их на деньги. Продал душу, взвалил на себя большой грех. Иногда мне хочется вернуться в прошлое и все исправить. Но, конечно, это невозможно. Так же, как и доверие, время не возвращается. Деньги – да, их можно вернуть сколько угодно раз.

Кадзуо вспомнил финальную сцену фильма. Слова старика в Марокко: «Мы живем, даже не подозревая, что нам осталось увидеть полную луну всего лишь двадцать раз».

– Сэндзю-сан, почему такой человек, как вы, занимается чем-то, напоминающим религию? Разве вы не просто выжимаете деньги из людей, оказавшихся в трудном положении? – Кадзуо заговорил обвиняющим тоном, с трудом сдерживая себя. – Все верно. Возможно, вы сочтете это противоречием, но то, чем я занимаюсь сейчас, – это искупление вины перед Цукумо. Может быть, мне было бы легче, если бы я умер подобно Иуде, предавшему Христа за тридцать сребреников. Но на это у меня не хватило смелости. Поэтому я решил сохранить деньги, полученные после предательства. Прежде всего я перестал платить налоги. Открыл множество фирм-пустышек, зарегистрировал компанию на одном из островов Центральной Америки, который называют налоговым раем. С законом у нас вечная игра в кошки-мышки. И вот я пришел к религиозной организации. Так появился «Миллионер Нового Мира».

За спиной ракугоки покачивались тени от дрожащего пламени свечей. Он продолжал рассказывать историю мужчины, которого заприметила сама Смерть. Став богачом, тот выгнал жену и ребенка, зажил в свое удовольствие. Но очень скоро промотал все до последнего гроша. И тут приходит заказ от одного богача – вылечить его. Придя к нему домой, он видит у изголовья Смерть. Та сообщает, что умирающему пришел срок, но больной предлагает за спасение большую сумму. Поддавшись жажде наживы, герой хитрит и поворачивает постель вокруг оси – так, чтобы Смерть оказалась с другого края. Пациент чудесным образом выздоравливает, а герой получает состояние. Выпив впервые за долгое время и пребывая в приподнятом настроении, он шагает по улице. И тут его окликает Смерть: «Эй, эй!»

– Деньги и бог похожи, – глухо пробормотал Сэндзю, словно капли упали из крана. – У них нет материальной сущности. Они существуют лишь благодаря человеческой вере и доверию. Поэтому – деньги или бог – мне без разницы. Деньги – это идол, созданный человеческим желанием.

На стене зала для семинаров висели портреты, освещаемые люминесцентными лампами. Бенджамин Франклин и Фукудзава Юкити. Купюры почти равной ценности были разорваны пополам и уложены в ряд.

– Организация, напоминающая религию… Я создал ее, просто чтобы не платить налоги. Когда я прикинулся гуру, постепенно появились и настоящие последователи. Думаю, это мои грехи притягивали их. И вскоре я был полностью захвачен странным очарованием религии, которую придумал сам, но повторю, просто ради уклонения от налогов. Когда я выступаю перед верующими, я чувствую, что живу.

То, что притягивало людей, – возможно, это были не только грехи Сэндзю, но и его деньги.

 Деньги порой наделяют человека талантом.

Тем временем ракуго приближалось к кульминации. Смерть ведет героя в пещеру. Там множество свечей, длинных и коротких, и пламя каждой из них дрожит. «Это человеческие жизни, – говорит Смерть. – Вот среди них – свеча твоей жены, наполовину сгоревшая, и длинная свеча сына. А рядом совсем короткая свеча. Ее вот-вот должен задуть ветер».

«Это – твоя жизнь», – говорит Смерть. Ослепленный жадностью, герой обменял свою жизнь на выздоровление полумертвого богача.

Он в панике умоляет:

– Я заплачу сколько угодно, только спаси!

– То, что однажды обменяно, вернуть нельзя. Ты скоро умрешь, – равнодушно отвечает Смерть. – Но вот есть огарок, – добавляет она, – если присоединить его аккуратно, может, и получится продлить жизнь.

Герой хватается за возможность. Он соединяет свою короткую свечу с огарком, цепляясь за жизнь. Его трясет от страха.

– Почему ты так дрожишь? – смеется Смерть. – Затрясешься – потухнет. Потухнет – умрешь.

Мужчина бродит со свечой в руке, пошатываясь, то вправо, то влево. Пламя еле дышит…

– Это я, – сказал Сэндзю, пристально глядя на рассказчика. – Вот так и живу, присоединяя огарки свечей верующих – последователей моей крошечной религии. Возможно, я верю не в Бога, а в Смерть. Тогда, продав душу за деньги, я был проклят. С тех пор почти ничего не трачу. Продал дом, машину, живу один в скромной съемной квартире. Деньги только копятся. С того момента как я расстался с Цукумо, мои активы выросли больше, чем в десять раз. Я уже не знаю, как пользоваться деньгами. Но не могу от них избавиться. Быть может, это и есть мой грех, который я должен нести. Я, наверное, так и не найду ответ на вопрос о деньгах и счастье. Но я буду искать всю свою жизнь. Поэтому я не брошу свою маленькую религию. Буду жить, соединяя огарки людских свечей.

– …Сэндзю-сан. Вам же известно, где Цукумо? Почему он исчез? Расскажите об этом напоследок, – чувствуя, что разговор близится к завершению, Кадзуо начал терять терпение и схватил его за рукав черного костюма.

Сэндзю наконец посмотрел на него. Его глаза были, как черные пустые бездны, невозможно было прочесть, о чем он думает.

– Цукумо, скорее всего, такой же, каким вы его знали. Он никуда не сбежал. Он всегда рядом с вами.

– Просто скажите! Где он сейчас? Вы ведь знаете, правда?

– Нужно верить. Вы все ближе к ответу!

Голос Сэндзю все больше обретал силу. Как тогда на сцене – снова появилась смелая, полная уверенности улыбка. Он встал, развел руки и начал произносить пророчество:

– Вы все ближе! К месту, где находится Цукумо, к местонахождению трехсот миллионов и, наконец, к ответу о деньгах и счастье! Совсем скоро вы доберетесь. Но для этого… вы должны продолжать верить в Цукумо.

«Приватная сессия» Сэндзю подошла к концу как раз в тот момент, когда история, рассказываемая со сцены, получила развязку.

– Вот так, если не добавишь огарок вовремя, пламя потухнет. А если потухнет – ты умрешь. О… вот и потухло. – Тут старый ракугока рухнул лицом вниз, не подавая признаков жизни.