На фоне темно-зеленой травы гладкие тела блестят, словно покрытые лаком. Шестнадцать лошадей, точно лавина, преодолевают последний поворот. Земля дрожит под ногами. Стадион окутывает гул, как будто сам воздух дрожит от воплей толпы. Когда жокей щелкает хлыстом (стеком), под кожей скакуна вздуваются мускулы и он резко ускоряется. Да-да-да-да. Даже на расстоянии слышен стук копыт. Куски земли, перемешанной с травой, разлетаются в стороны. Одна за другой лошади выбывают из лидирующей группы. Вереница скакунов вытягивается, словно густая патока.

Лошадь под номером четыре вырывается вперед. За ней, не отставая, мчится номер семь. Обе несутся мимо толпы и яростно борются – морда к морде – за первенство. Слышны частые удары хлыста. Сзади пятнистая лошадь с яростной силой догоняет их – и резко обходит обеих, как пуля, прорываясь к финишу. Спустя долю секунды номер четыре и семь добегают до черты. Рев толпы взрывается, переходя в нечто большее – гнев, восторг, безумие. С трибун сыплется бумажный снег из билетов тотализатора. Голоса, голоса, голоса. Словно сама жажда наживы обрела звук. Единый, мощный рев «Уу-у-о-о!» заполняет пространство, будто рычит чудовище.

–Манбакэн![44] Большой выигрыш! – закричал Момосэ и схватил Кадзуо за плечо. – Ты теперь миллионер!

Он не мог сдержать возбуждения – в уголках рта пенилась белая слюна и вылетали брызги. Но слов почти не было слышно – звук словно проходил через множество фильтров, а зрение заволокла молочно-белая пелена. Тридцать миллионов иен долга. Триста миллионов иен в лотерее. Наличные, исчезнувшие за одну ночь. И вновь – миллионер. Жизнь стремительно развивается, перекатывается, меняя грани, словно играешь в сугороку[45]. Какой финал будет у этой партии? Кадзуо держался за перила трибуны, изо всех сил пытаясь совладать с дрожью в теле, и смотрел на изрытую копытами траву.

– А? Что ты сказал? Ты, выходит, Цукумо ищешь? – В телефонной трубке раздался грубый голос. Торопливый и раздраженный, словно человека кто-то преследовал, а он был взвинчен и не хотел терять время. В горло ему как будто набились волосы – так трудно было разобрать слова. Кадзуо прижал трубку крепче к уху.

– …Да. Я подумал, возможно, вы знаете, где он сейчас может быть. – Кадзуо ответил вежливо, стараясь не испортить собеседнику настроение.

– Без понятия. Все, пока.

– Нет, пожалуйста, подождите! Расскажите о Цукумо хоть что-нибудь! Даже самая маленькая деталь может помочь. Это довольно запутанная история…

Получив от Товако контакты Момосэ, Кадзуо на следующий день начал настойчиво звонить. Никто не отвечал – каждый раз звонок просто переключался на автоответчик. На четвертый день, когда он уже начал сомневаться в правильности номера, Момосэ наконец взял трубку. Кадзуо рассказал, что был другом Цукумо в университете, что они не общались пятнадцать лет и вновь встретились после выигрыша в лотерею, а затем Цукумо сбежал с тремястами миллионами, и теперь он его ищет. Кадзуо также упомянул, что Товако посоветовала обратиться к Момосэ, потому что тот может что-то знать. Момосэ выслушал его, время от времени нетерпеливо поддакивая:

– Ну ладно. Чертова морока, конечно, но встречусь с тобой. Давай в воскресенье. – Момосэ назначил место встречи, затем быстро добавил: – Приходи в костюме. В костюме, понял? – и торопливо повесил трубку.

По дороге от станции Кадзуо пришлось продираться сквозь толпу; люди держали в руках газеты о скачках. Пробившись сквозь серую массу, он вдруг вышел на открытое пространство, где за аллеей деревьев показалось новенькое здание. Как велел Момосэ, он подошел к мужчине в черном костюме, стоящему у входа, и заговорил с ним. Тот повел Кадзуо к задней части ипподрома и вместе с ним сел в лифт. Пока они поднимались на пятый этаж, Кадзуо получил бейдж с надписью «Ложа владельца» и прикрепил его к груди прямо на ходу, ступая по багровому ковру. Они прошли мимо ресторанов и баров, предназначенных исключительно для владельцев лошадей. Мужчина в черном уверенно вел его все дальше вглубь.

Когда они дошли до конца коридора, мужчина открыл дверь. Перед глазами Кадзуо открылось пространство, напоминающее стеклянный купол. Сквозь прозрачные стены струился яркий солнечный свет, открывая панорамный вид на весь ипподром. За стеклом расстилался сочно-зеленый, будто нарисованный гуашью, газон. Похоже, это была VIP-зона, доступная только привилегированным владельцам лошадей. Здесь можно было увидеть пожилых мужчин, очевидно, бывалых владельцев, посещавших ипподром многие годы, а также молодых людей в модных деловых костюмах, похожих на предпринимателей. Они вели оживленные беседы, попивая шампанское и закусывая фруктами. Среди гостей были и нарядно одетые женщины, вероятно, сопровождавшие этих мужчин. Кадзуо провели в одну из комнат в глубине этажа.

Когда мужчина в черном костюме тихо приоткрыл дверь, Кадзуо увидел несколько круглых столов и кожаные диваны. За стеклянной дверью находился просторный балкон, с которого открывался вид на ипподром с центральной трибуны. Он сразу же почувствовал себя аристократом. В центре комнаты сидел здоровяк с бритой головой. Он одиноко развалился на диване, широко расставив ноги, и вполголоса что-то бормотал, глядя на скачки, транслируемые по телевизору. И хотя за стеклом проходил настоящий забег, он не отрывал взгляда от экрана.

– Вот так… вот так… давай, держись…

На нем был светло-голубой двубортный костюм с желтым галстуком. На шее висела тяжелая золотая цепь, а на запястье красовались часы, усыпанные бриллиантами по всему циферблату. Кадзуо немного испугался его брутальной, угрожающей внешности, но вспомнил, что без разговора с ним найти Цукумо невозможно. Он осторожно подошел сзади и подал голос:

– Вы… ээ… господин Момосэ, верно?

– Подожди! Вот так… вот так, держись…

Снаружи донесся гул, напоминающий подземные толчки при землетрясении, – радостные возгласы зрителей. За стеклом можно было увидеть, как скакуны, соперничая друг с другом, выходят на последний круг. В телевизоре тем временем снова и снова повторялась одна и та же сцена, словно заело пленку.

– Вот так! Вот так! – Момосэ вскочил на ноги и, вцепившись толстыми пальцами в угол телевизора, закричал в экран: – Ага-а-а! Да-а-а-а!

Вместе с его воплем скакуны один за другим пересекли финишную черту. Некоторое время Момосэ продолжал повторять «ага-ага», а потом опустился на диван и замер. Он напоминал подстреленного медведя, казалось, будто он мертв, но к нему все равно страшно было приблизиться.

– …Вы в порядке? – не выдержав тишины, робко спросил Кадзуо.

– А-а-а… я опять… опять это сделал…

Момосэ обхватил голову руками, покрытыми густой «шерстью», как у медведя.

– Вы… проиграли?

– Нет… не то…

– Что?

– Опять выиграл… – Момосэ поднял лицо и, сузив глаза, уставился на Кадзуо. – Снова… манбакэн, прибыльный билет…

– Сколько вы выиграли?

– …сто миллионов иен.

– Сто миллионов?!

– Да, сто лямов, черт побери! Все кончено! Такие бешеные деньги… боже! Они превратят мою жизнь в хаос!

Момосэ выкрикнул это, мотая головой из стороны в сторону. Кадзуо, глядя на крупного мужчину, который, сидя в ложе владельцев, сокрушался об огромном выигрыше, подумал, что это какое-то безумие. И все-таки, что, если он сам ничем не лучше? Из жалкого должника вдруг стал миллионером, а затем потерял все в одночасье.

 Бедность сводит человека с ума. Но точно так же может сводить с ума и богатство.

– Момосэ-сан…

– Все кончено… кончено…

– Но ведь это…

– А я говорю, все кончено-кончено-кончено… шутка! – Момосэ вдруг оскалился в широкой ухмылке, обнажая желтые зубы. Золотые коронки во рту тускло поблескивали. – Ты что, идиот? Разве найдется дурак, который будет страдать, получив сто миллионов иен?!

В его насмешливом взгляде и презрительном голосе сквозила такая злоба, что Кадзуо почувствовал отвращение. Но времени разбираться в этих сложных эмоциях у него не было. Он низко поклонился и сказал:

– Спасибо, что согласились встретиться со мной сегодня.

– Еще бы. Ты должен быть благодарен. Я человек с почасовой ставкой в миллион иен. Время – деньги. Так чего ты хочешь, дружок Цукумо?

– Я говорил по телефону… Цукумо пропал, забрав с собой деньги, которые я выиграл в лотерею. У меня нет никаких зацепок, где его искать. Поэтому я хочу узнать о нем хоть что-нибудь. Даже если это просто истории из прошлого – прошу, расскажите мне.

– Сколько?

– Простите? Что сколько?

– Сколько бабла у тебя свистнул Цукумо?

– …Триста миллионов иен.

– Триста лямов? Не знаю, не знаю! Для меня это фигня, а не деньги!

Сказав это, Момосэ нагнулся и толстыми пальцами поднял из-под стола монетку в одну иену, после чего бодрым движением сунул ее в карман и прикрикнул:

– Я говорю, мне наплевать на такую мелочь!

Однажды американский миллиардер Джон Рокфеллер сказал: «Если не поймешь ценность десяти центов, то так и останешься мальчиком на побегушках». Эти слова учат нас бережно относиться даже к мелочи. Но в том, как Момосэ подбирал иену, не было ничего благородного – лишь презренная жадность.

– И вообще, мне что, заплатят за то, что я трачу на тебя время? Мне-то какая с этого выгода?

– Простите… мне жаль, но мне нечего вам предложить.

– Удобный ты мужик, ничего не скажешь… Ты хоть представляешь, сколько стоит время, которое я трачу прямо сейчас, пока с тобой разговариваю? Оно тебе дорого обойдется.

Кадзуо не смог ничего ответить. Он опустил голову. Его дешевые, поношенные туфли будто терялись на мягком бордовом ковре. Потупив голову, он выдавил из себя:

– …Извините за навязчивость. Но Цукумо исчез, вместе с ним пропали триста миллионов. И я понятия не имею, что мне теперь делать. У меня есть долги… есть семья. Поэтому я обязан найти Цукумо и вернуть деньги.

Внезапно чья-то тяжелая рука легла ему на плечо. Пальцы Момосэ подрагивали. Его суровое выражение лица неожиданно сменилось мягкой улыбкой, как будто угрожающая гримаса раньше была всего лишь маской. В глазах блестели слезы, вот-вот готовые пролиться.

– Тебе, должно быть, тяжко пришлось… Я понимаю. Триста миллионов… Такая сумма вдруг свалилась на голову, а потом исчезла. Конечно, это сбивает с толку. Мне тебя жаль. Прости, что несу всякую чушь, а еще и эти дурацкие шутки… Виноват. В качестве извинения… спрашивай, что хочешь. Я расскажу все, что знаю.

Глядя на улыбающегося сквозь слезы Момосэ, Кадзуо почувствовал укол вины. Если вдуматься, тот ведь был другом Цукумо. Значит, на самом деле никак не мог быть таким уж плохим человеком. Вся его грубость, возможно, лишь броня, которой он защищается от мира.

– Момосэ-сан… спасибо вам большое.

Кадзуо глубоко поклонился. Момосэ остановил его жестом и продолжил:

– В последнее время я и сам стал думать, что пора бы завязывать с этой игрой на деньги. Только недавно понял, что в этом мире есть вещи, которые за деньги не купишь. Они называются бесценными. Незабываемые воспоминания, любовь семьи, которую ничем не заменишь…

 Количество счастья – то, что наполняет твою жизнь и делает ее богатой. Вот в чем смысл.

– Это правда… Я тоже так думаю.

Вдруг, словно не справившись с нахлынувшими чувствами, Момосэ уронил голову. Его рука, сжимающая плечо Кадзуо, снова задрожала. Из громадного тела вырвался стон, похожий на сдавленные рыдания. Может быть, он был одним из тех, чью жизнь искалечили деньги?

– Вы в порядке? – осторожно спросил Кадзуо.

Момосэ медленно поднял лицо, он широко ухмылялся. Его золотые зубы снова тускло блеснули.

– У-у-у… еле сдерживаюсь, чтоб не заржать!

– Простите?

– Чего это ты, мерзкий типок, подыгрываешь моей жалостливой болтовне? Прямо тошно! Бесценно, говоришь? Да с хрена ли! В этом мире все решает бабло, дубина!

Момосэ расхохотался во весь голос, как будто извергся вулкан. Комната наполнилась его насмешками, громкими и издевательскими. Слушая этот животный смех, Кадзуо почувствовал, как его покидают силы. Нет, с этим человеком он толку не добьется, не узнает о Цукумо ровным счетом ничего.

– Я ухожу, – бросил он, развернувшись и быстро направившись к двери. Деньги до последнего измываются над человеком, сводят его с ума. А он больше не мог выносить этого унижения.

Из-за спины послышался хриплый голос:

– А зачем ты сюда пришел? – голос был будто чужой – спокойный, рассудительный, умный.

Не оборачиваясь, Кадзуо ответил:

– …Потому что я должен найти Цукумо.

– Нет, не поэтому.

– Разве?

– Ты пришел посмотреть на меня. Хотел увидеть, как живет человек, который сорвал куш.

– …Возможно, вы правы, – Кадзуо обернулся и посмотрел Момосэ прямо в лицо. Улыбки уже не было. – Я… я хочу узнать, как связаны деньги и счастье.

– Ответ на вопрос о деньгах и счастье, вот значит как?

– Пятнадцать лет назад Цукумо ушел, чтобы узнать правду. А когда мы наконец снова встретились, он просто исчез с моими тремя сотнями миллионов. Я так и не услышал от него ответ. Мне казалось, что если я встречусь с вами, то, возможно, пойму…

Момосэ плюхнулся на диван и опустил взгляд. Почему-то в его позе чувствовалась печаль. Он сидел, не шевелясь, и Кадзуо, поклонившись, уже потянулся к ручке двери.

– Эй, погоди-ка! – раздался за спиной голос.

– Что? – Кадзуо остановился.

– …Хочешь, сделаем ставку? Один раз, всего разочек. Если сыграешь со мной, то расскажу все, что знаю о Цукумо. Раз уж дошел аж досюда, почему бы тебе не проверить свою удачу?

Ставка. Момосэ. Сбитый с толку неожиданным предложением, Кадзуо машинально перевел взгляд на экран телевизора. В загоне по кругу размеренно вышагивали мускулистые скакуны. Диктор спокойно зачитывал статистику предстоящих участников забега.

 «Деньги – это не мотивация. Все дело в азарте, в самой игре», – так говорил Дональд Трамп, американский магнат, впоследствии ставший президентом.

Возможно, Момосэ похож на него. Он играл. С самого начала всего лишь развлекался, используя чужую слабость. Кадзуо не хотелось снова стать игрушкой в чьих-то руках. Но какой выбор? Чтобы найти Цукумо, он должен был выудить из Момосэ хоть что-то. Даже если это всего лишь еще одна игра, у Кадзуо не осталось другого выхода – он должен был сделать ставку.

– …Хорошо. Я сыграю. Один раз.

Когда Кадзуо кивнул, Момосэ резко поднялся с дивана и, воскликнув «Ну что, погнали!», приземлился в одно из кресел около круглого стола. Мельком взглянув на газету о скачках, он начал быстро щелкать по клавишам ноутбука, затем красной ручкой сделал пометки в газете. Параллельно он внимательно смотрел трансляцию из загона и вновь вводил цифры в компьютер.

После того как повторил эти действия трижды, Момосэ взял со стола пачку бланков для ставок и начал заполнять их карандашом.

Кадзуо, подражая ему, развернул газету с прогнозами и взял красную ручку. ◎〇▲△╳ – каждому из шестнадцати скакунов журналисты присвоили соответствующие значки – шансы на победу. Ниже шли результаты последних забегов – крошечным шрифтом, мельче рисового зернышка. Он не имел ни малейшего понятия, как со всем этим работать.

– Ты че, первый раз, что ли? – удивился Момосэ.

– Да, – ответил Кадзуо.

– Ну, тогда ладно. Покупай то же, что и я. Сколько у тебя с собой?

– В кошельке есть десять тысяч иен…

– Не годится. Мелочь это. Я тебе займу. Пошли.

С этими словами Момосэ вышел из приватного зала, его грузные ноги тонули в длинном ворсе ковра. Сразу за дверью находилось окошко продажи билетов, предназначенное только для VIP-гостей. Подойдя к кассе, он протянул выигрышный билет и сказал:

– Эй, дамочка, обменяй мне вот это.

Кадзуо не мог поверить, что можно так просто обналичить выигрыш на миллионы иен. Он вспомнил, как приходил в банк: проверка билета, обсуждение юридических тонкостей, час беседы с сотрудниками – и даже после всего этого никто не выдал наличные сразу. Тем не менее всего за каких-то пять минут за окошком кассы образовалась гора пачек по сто тысяч иен. Наличка на миллионы не отправилась в сейф, ее не стали укладывать в дипломат – ее просто покидали в обыкновенные бумажные пакеты с логотипом ипподрома. Все это заняло меньше времени, чем получение бесплатной пачки салфеток – утешительного выигрыша в лотерею. Два пакета, до отказа набитые купюрами, без лишних слов вручили Момосэ прямо в руки. Кадзуо невольно подумал: к чему тогда был этот фарс в банке? Похоже, деньги, как и люди, тоже выбирают, кто придется им по вкусу.

Момосэ вернулся в зал, неся в обеих руках раздутые пакеты.

– Ну что, как говорится, встречайте! – сказал он и опрокинул один из пакетов вверх дном.

Пачки ударились друг о друга, и отдельные купюры выпали и разлетелись по столу. Пространство перед глазами мгновенно «заполнилось» лицами Фукудзавы Юкити со строгим выражением.

– Вот он, тот самый выигрыш – сто миллионов иен. Эти Юкити – везунчики, уж поверь. Из них я одолжу тебе миллион.

Момосэ взял одну из увесистых пачек и швырнул Кадзуо. Поймав ее в растерянности, Кадзуо почувствовал неожиданную тяжесть. Неужели действительно всего лишь сто грамм?

– Я не могу взять такую сумму. И потом, выигрывать на скачках – это точно не про меня.

– Такой шанс выпадает раз в жизни. Сейчас удача на моей стороне. И эти Юкити счастливые. Я же не прошу тебя что-то придумывать. Просто сделай, как я скажу. Передай этот миллион тому парню в черном, он купит тебе билет точно такой же, как у меня.

– Подождите… Прямо сейчас? – неуверенно переспросил Кадзуо.

– Ага. Если не сейчас, то когда? – Момосэ уже снова глядел в монитор. – Следующий заезд двенадцатый и четвертый, это железно. А вот над третьим вариантом я думаю… Колеблюсь между седьмым и девятым. Хм… Пусть последнее слово будет за тобой.

– Что?

– Седьмой или девятый. Выбирай ты.

Выбрать? Да он в жизни не угадает. Как тут принять решение? Ставка – миллион иен. Это последняя лошадь в тройке. Шансы на выигрыш составляют более 100:1 для любой ставки, а значит, что в случае победы билет принесет 100 миллионов иен. Он почувствовал, как ладони вспотели, увлажняя пачку купюр в руках.

– Для меня это тоже риск, – сказал Момосэ, глядя на побледневшего Кадзуо, и сверкнул золотым зубом. – Буду полагаться на удачу человека, который однажды уже выиграл триста миллионов.

Точно. Он же действительно однажды выиграл триста миллионов. И пойманную за хвост удачу сам же и упустил. Сейчас – шанс вернуть ее обратно. Кадзуо сжал пачку крепче. Бумага с хрустом прогнулась в руке. Из телевизора донесся голос комментатора, что вот-вот начнется забег лошадей, они выходят на старт.

– …Ставлю на седьмого!

Стоило произнести это, как к желудку подкатила тяжесть. Казалось, он только что совершил непоправимую ошибку.

– Подождите! – крик застыл в горле Кадзуо и уже готов был вырваться наружу, когда его опередил Момосэ. Он закричал мужчине в черном костюме:

– Тройка: двенадцатый номер, потом четвертый и на седьмого! По миллиону – с меня, и с него!

Кадзуо был словно во сне – взгляд блуждал, сознание уплывало, было трудно сосредоточиться. Момосэ тряс его за плечи, что-то кричал, но слова тонули в белом шуме. Перед глазами пронеслись лошади под номерами двенадцать, четыре и семь.

– Ты теперь миллионер, слышишь?!

Как только Кадзуо услышал его слова, мир обрел фокус. Картинка стала четкой, звуки – ясными. Он стоял на балконе, глядя вниз на ипподром, и дрожал всем телом. Ниже колен он как будто окаменел, словно ноги больше ему не принадлежали. Момосэ, охваченный восторгом, продолжал:

– Забей ты на те триста миллионов, что украл Цукумо. Просто утрой свою сотню – и все, ты снова при своих! Сейчас ты на волне, да и я рядом. Мы с тобой – непобедимая команда!

– Но… сто миллионов, вот так сразу… У меня каша в голове. Я даже не знаю, как вас благодарить…

– Ты просто выиграл. Принимай достойно. А благодарить меня не надо: настоящий бой только начинается. Нам ведь нужно еще две сотни, верно?

Из телевизора доносилось объявление результатов: двенадцатый, четвертый, седьмой. Номера и имена лошадей повторялись снова и снова, как заклинание или магическая формула.

– Да, но… – Кадзуо колебался. – Не думаю, что можно выигрывать снова и снова.

– Ты, оказывается, и правда дурак, – отрезал Момосэ. – Неужели ты всерьез думал, что я делаю ставки наугад?

– А разве нет?

– Конечно, нет! – рявкнул тот. – На одном чутье ты далеко не уедешь. Это все – расчет!

Он снова плюхнулся в кресло, впился взглядом в страницу газеты о скачках и начал щелкать по клавишам ноутбука.

– Расчет? Но разве это не игра случая или простая удача?

На экране телевизора уже показывали следующую группу лошадей, медленно вышагивающую по кругу в загоне. Реальность словно утратила контур. Как прибой, одна за другой волны желания захлестывали разум.

– Да ты вообще ничего не понимаешь, – с раздражением сказал Момосэ. – Делать ставку и выигрывать – это вообще не одно и то же. Речь не о том, чтобы просто купить билет, а о том, чтобы поставить на лошадь, которая действительно выиграет. Если ты полагаешься на удачу или случай, тебе нечего ловить.

 Большинство азартных игр – это математика. Если не анализировать, ты проиграешь. А вот если собрать данные и внимательно изучить, тогда твои шансы на победу резко вырастут.

Проговорив это скороговоркой, Момосэ вышел на балкон. Кадзуо последовал за ним. Казалось, что ипподром, где только что завершился забег, все еще излучал тепло, а зрители беспрерывно входили и выходили. Глядя сверху на толпу, заполонившую трибуны внизу, Момосэ заговорил:

– Вон те придурки только об одном и думают: как сделать ставку. Они полностью забыли, что цель – не поставить, а выиграть. Мыслительный процесс у них отсутствует, факт. В азартных играх важны не храбрость и не решимость. Главное – расчет.

Слово «расчет», которое повторял этот грузный мужчина, похожий на медведя, эхом отдавалось в голове Кадзуо. Момосэ, словно угадав его удивление, продолжил:

– Думаешь, по мне не скажешь, что я умею считать? Ну так вот, когда мы с Цукумо начинали дело, я переводил в код все его идеи. Поэтому-то наша компания и выросла до таких масштабов. Мы были отличной парой, правда. И знаешь, что я тебе, как настоящий гений, могу сказать с полной уверенностью?

– Что именно?

– Финальная гонка будет надежной.

– Надежной?

– Да, сто процентов. Это железно выигрышный заезд. Если поставишь, как я скажу, проиграть просто невозможно.

Быстро и четко отстучав по клавишам, Момосэ прищурился. Движения его пальцев были спокойными и точными – разительный контраст с грубоватой внешностью. Именно это убедило Кадзуо в том, что перед ним действительно талантливый программист.

– Почему вы так уверены? – спросил Кадзуо.

– Потому что в следующем забеге будет участвовать моя лошадь, – спокойно ответил Момосэ. – На этом треке у нее лучший результат по времени, вне конкуренции. И на этот раз я специально поставил ее на забег с более слабым составом, чтобы победа была гарантированной. Коэффициент выигрыша низкий, да. Но если поставить сто миллионов иен, то сразу получим триста. Такое вообще никому нельзя рассказывать, но раз уж ты друг Цукумо, я сделаю исключение. Это финальный заезд. Шанс всей твоей жизни. Выиграешь и сам вернешь свои три сотни лямов.

Так просто – разве так может быть? Он уже выиграл сто миллионов – куда же больше? Сейчас надо остановиться. Стоп. Так убеждал голос разума. Но одновременно с ним к желудку как будто поднимался неукротимый жаркий ком, почти как тошнота. Нужно ставить! Сейчас или никогда. Сразу триста. Все вернуть. Этот раскаленный сгусток внутри бесновался, кричал:

– Хорошо… – выдохнул Кадзуо. – Я поставлю. Сто миллионов.

Он сделал ставку на свою жадность. Он решил довериться силе этого пылающего сгустка жара, всплывшего из глубины.

– Вот это по-нашему! – с энтузиазмом воскликнул Момосэ и с силой хлопнул Кадзуо по спине, после чего хриплым голосом крикнул мужчине в черном костюме: – Эй! Поставь-ка от нас с этим парнем. По сто лямов с каждого на победу, лошадь номер тринадцать!

Кадзуо молча следовал за ним, глядя на объемную обувь Момосэ, ступающую по бордовому ковру. Они вошли в лифт, и Кадзуо обессиленно прислонился к стене, задрав голову к потолку. Непривычный костюм давил, подмышки намокли от пота.

Он только что поставил сто миллионов иен. Это казалось чем-то нереальным. Мысли были прерывистыми, он чувствовал себя, словно камешек, который пустили по воде, – прыг-прыг, просто серия движений…

– Раз уж такая крупная ставка, – сказал Момосэ, – будем смотреть в самом шумном месте.

Они направились в зону фудкорта, где собирались посетители с трибун. Момосэ подошел к стойке и заказал самую дешевую позицию – миску простой гречневой лапши[46] за 250 иен.

– У «низов» тоже есть свое очарование, – заметил он. – Перед решающей битвой надо поесть.

Якисоба – 450 иен. Такояки – 400. Карри – 400. Рамен – 500. Еда и цены отображались на ярко подсвеченной панели. Деньги, за которые можно было купить все эти блюда, были теми же деньгами, что сейчас поставлены на кон. Но воспринимать их как одно и то же Кадзуо просто не мог. Он выбрал такояки[47]. Пластиковый контейнер согревал ладони, но есть совсем не хотелось. Во рту пересохло, желудок будто отказывался работать. Сейчас он разыгрывал сумму, которой хватило бы, чтобы купить двести пятьдесят тысяч таких порций.

Был полдень, и у прилавков фудкорта начали выстраиваться длинные очереди. Момосэ шумно втягивал лапшу, Кадзуо положил в рот такояки. Он был, как резина, никакого вкуса вообще. Казалось, будто все чувства притупились, отключились одно за другим.

Он огляделся. Мужчины с хищным блеском в глазах сидели прямо на полу, расстелив перед собой газеты с таблицами скачек, и жадно наблюдали за изображением предстоящего забега на экране. Некоторые привезли с собой складные кресла, ожесточенно спорили, почти выкрикивая свои аргументы. Каждый из них поставил последние деньги, позволив жадности бушевать безо всяких тормозов.

– Эй, парень, – Момосэ заговорил с набитым ртом, жуя лапшу, – ты знал, что деньги бывают двух видов?

Когда Кадзуо наконец проглотил шарик такояки, Момосэ огляделся по сторонам и понизил голос:

– Только между нами, понял?

– Ладно, между нами, – кивнул Кадзуо.

– Значит, так… Деньги бывают приходящие и уходящие.

Кадзуо, приблизивший ухо почти вплотную ко рту Момосэ, инстинктивно отпрянул.

– Да это же очевидно! – сказал он.

– Ну да, очевидно. Но вот такие бедняки, как ты, думают, что приходящие и уходящие деньги – это две разные вещи. Копят без всякой цели, а потом вдруг начинают спускать на все подряд. Деньги имеют смысл только тогда, когда ты понимаешь, как они к тебе приходят – и как уходят. Только в сочетании. А у вас – у тебя или вон у тех мужиков с газетами – даже представлений об этом нет. И вы даже не пытаетесь понять. А если ты не догоняешь такую элементарную вещь – богатым тебе никогда не стать.

Момосэ резко, с громким чавкающим звуком, втянул оставшуюся лапшу, и брызги коричневого бульона разлетелись по белому столику. Оглянувшись по сторонам, Кадзуо заметил, что теперь за каждым столом кто-то сидит, почти все ели ту же самую дешевую лапшу, как и Момосэ.

– А знаешь, и ты, и те дядьки вон там, – он кивнул в сторону, – можете разбогатеть одним-единственным способом. Хочешь, расскажу как?

– Очень хочу, – кивнул Кадзуо.

– Только это секрет, – сказал Момосэ.

– Пусть будет секрет, – согласился Кадзуо.

Момосэ наклонился вплотную к его лицу и хитро усмехнулся. От него пахнуло резким запахом свежего лука – Кадзуо отшатнулся.

– На самом деле все очень просто. Надо просто не тратить деньги, а копить.

– Ну это уж совсем банально, – пробормотал Кадзуо.

– Да, но в том-то и дело. Вы, бедняки, нищие насквозь, и при этом не поднимаете даже монетку в одну иену, валяющуюся у вас под ногами! А я всегда поднимаю. Ты ведь сам смотрел на меня с усмешкой, не так ли? Но знаешь, как говорят: кто смеется над одной иеной – из-за нее и заплачет. Это не просто поговорка. Это правда. Так же, как в скачках, все решается за несколько секунд, одна-единственная иена может решить исход всей игры. Мы-то с тобой это знаем. Если не тратить, а копить, обязательно придет момент настоящей ставки.

 И тогда очевидно: чем у тебя больше денег – пусть даже на одну иену, – тем лучше. Поэтому я и поднимаю монетки. Чтобы быть готовым к тому самому дню.

Выдав эту речь с воодушевлением, Момосэ залпом допил оставшийся густой коричневый бульон, а затем вытер рот рукавом голубого костюма. На ткани остались пятна, но он не придал этому значения – сразу же заговорил снова: «В этом мире именно самые естественные, очевидные вещи приносят пользу. Чтобы побеждать, нужно уметь видеть это естественное, простое. Видеть и не презирать. А просто брать и делать так, как должно. Вот только это труднее всего. Здесь, на ипподроме, куча людей, но ни один этого не понимает. Все попадают в ловушку собственной жадности и страха, и поэтому теряют из виду самое очевидное».

Издалека раздался величественный звук фанфар – сигнал к началу забега. Мужчины на фудкорте задвигали стульями и потянулись к своим местам на трибунах, словно стадо овец.

– Ну что, пора. Ставка всей жизни. Пойдем в самую гущу народа и насладимся игрой.

Момосэ, расталкивая толпу, уверенно шел на трибуну. Люди оглядывались с недоумением и раздражением, но, увидев перед собой угрожающего вида здоровяка, сразу же расступались, словно перед ним раздвигалось море. Как Моисей в Десяти заповедях, он прокладывал себе путь, а Кадзуо, стараясь не отставать ни на шаг, следовал за ним, пока они не оказались в первом ряду.

Перед ними раскинулся зеленый газон. Вблизи трава казалась куда сочнее, чем при взгляде сверху, и ее свежий аромат наполнял воздух жизнью. Было прохладно, но легкий ветер приятно обдувал лицо. Показались чистокровные скакуны и, выдыхая белые клубы пара, устремились к стартовой линии. Их вид, полный благородства и отваги, вызвал восторженные возгласы с трибун, а фотографы с тяжелыми объективами непрерывно защелкали затворами.

– Тринадцатый номер, – прошептал Момосэ у самого уха.

– А? Что за тринадцатый? – спросил Кадзуо с серьезным лицом.

– Дурак ты. Забыл уже? Это же мой конь. Что еще это может быть?

– Ах да. Точно, тринадцатый.

– Ага. У жокея на форме красная звезда. Наша звезда судьбы.

Скакуны один за другим заходили в стартовые ворота. Пара из них пыталась упираться, но их все равно заталкивали внутрь металлической клетки. Снова заиграли фанфары, и с трибун поднялся рев, похожий на гул землетрясения. Несколько секунд напряженной тишины. Казалось, что та горячая масса, которую Кадзуо успел подавить, снова поднимается из глубины живота.

В следующее мгновение ворота распахнулись, и лошади одновременно стартовали. Черные тела рванулись вперед, будто в прыжке. Красный, белый, желтый, фиолетовый, зеленый и синий – формы жокеев колыхались поверх этого черного потока. Трибуны оживились. Вперед вырвался скакун под номером семь. Он будто намеревался ускользнуть от всех и все ускорялся. К тому моменту, как лошади вошли в первый поворот, в хвосте уже определились отстающие. Тринадцатый. Тринадцатый. Тринадцатый. Кадзуо повторял про себя и не сводил взгляда с красной звезды. Седьмой уверенно шел впереди. Немного позади тянулась группа догоняющих. В самом хвосте, изо всех сил, бежала его судьба.

Это было странное ощущение. Несмотря на то что на кону стояли огромные деньги, пока лошади мчались где-то далеко, все казалось отстраненным, чужим, не касающимся его лично. Но стоило им обогнуть последний поворот и приблизиться к финишу, как реальность начала постепенно прорываться в сознание. Будто смерч, который наблюдал издалека, вдруг оказался на расстоянии вытянутой руки. Всего за каких-то две минуты Кадзуо взорвало мозг, закручивая в вихре жадности и эмоций.

Лошади выходили на четвертый поворот. До финиша оставалось пятьсот метров. Один за другим взмывали и щелкали хлысты, резко ускоряя темп. Можно было услышать, как чистокровные скакуны прерывисто, с надрывом дышат, хватая ртом воздух. И чтобы перекрыть тяжелый ритм их дыхания, яростно взревели трибуны.

Уу-у-о-о! Это был рев чудовища. И Кадзуо вдруг понял, что он сам стал частью этого рева – и тоже кричит.

Уу-у-о-о! Уу-у-о-о! Он больше не мог молчать. Если не выпустит наружу этот горячий ком, поднявшийся откуда-то из глубин живота, в виде крика, то просто сойдет с ума.

Лошадь под номером семь, которая до этого шла первой, начала стремительно отставать и вскоре была поглощена группой преследователей. Вместо нее вперед вырвались две лошади: номер один в желтой форме и – красная звезда судьбы – номер тринадцать.

– Вперед! – вырвалось у Момосэ. – Ну же, давай! – кричал он.

Номера один и тринадцать. Лошадей безжалостно хлестали стеками. Мышцы вздувались, скорость возрастала. Они бежали бок о бок, не уступая друг другу, приближаясь к финишу, как вдруг тринадцатая лошадь подпрыгнула и, будто отброшенная ударом, исчезла из поля зрения. Красная звезда погасла.

– Черт, падение с лошади! – Момосэ схватился за голову.

Его голос потонул в диком вопле, раздавшемся над ипподромом. Лошадь под номером один пересекла финишную черту. На траве остался лежать жокей с красной звездой, но вскоре он с трудом поднялся и, пошатываясь, побрел следом за своей лошадью. Та, потеряв наездника, теперь бродила по газону, как растерянный ребенок.

После окончания забега Кадзуо долго стоял, не в силах пошевелиться. Он был ошарашен, лишен слов. Тогда Момосэ нарушил молчание:

– Мда, расчетами всего не охватить. Как невозможно предсказать стихийное бедствие, так и с животными случается то, чего никто не может учесть. И пока и люди, и кони остаются животными, то ошибки будут происходить. И будут повторяться.

Это прозвучало невероятно безответственно, но злиться Кадзуо не мог. Все действительно было так, как сказал Момосэ, он просто испытал свою удачу и получил закономерный, естественный результат – у него ее не было.

– Да уж, жалко, конечно… но таковы скачки. Да и все азартные игры. Все просто вернулось на круги своя. Хотя… на самом деле мы даже не начинали.

Слова прозвучали странно. Кадзуо насторожился и взглянул на Момосэ. Что он имел в виду – даже не начинали?

– …Речь о сегодняшнем билете.

– О билете?..

Момосэ, испытывая неудобство, втиснулся в тесное сиденье трибуны и уставился на табло. Там мигали бесконечные ряды цифр – казалось, будто они составляли некий шифр, призванный притягивать деньги.

– Сегодня… с самого начала я вообще не поставил ни иены на твой билет.

– Ээ?..

Шум толпы вдруг отдалился, как будто кто-то выкрутил ручку громкости. «Вообще не поставил ни иены». Кансайский акцент[48] Момосэ зазвучал в ушах эхом, как заевшая пластинка. Кадзуо будто увидел, как в голове крутится серебристая монетка в одну иену, вращаясь вокруг оси. Что это означает? Слова всплывали в его сознании словно в рисованных облачках, как в манге, но он не смог произнести ни одного из них.

– Вот так. Ты сегодня вообще ни разу не сделал ставку. Мой билет я, конечно, купил. Но твой – нет. Я заранее договорился с ребятами в черном, чтобы не оформлять твою часть. Да, именно так. И первый забег, где ты якобы угадал и выиграл сто миллионов, и вот этот, где ты поставил свою сотню – коэффициент выигрыша был низкий, но какая разница, ты все равно проиграл. Короче, всего этого не существовало. Никаких ставок на самом деле не было. Деньги существовали и приходили в движение только у тебя в голове.

Чего этот человек хочет добиться? Кадзуо было задрожал всем телом от непонимания, но вдруг до него дошло: игра все еще продолжается. Момосэ продолжал говорить, не отрывая взгляда от электронного табло:

– Ты, наверное, думаешь: зачем он все это делает? Но ведь ты сам искал ответ на вопрос о деньгах и счастье. Вот я и решил по-своему дать тебе этот ответ. Ты до прихода сюда и ты сейчас ничем не отличаешься. В твоей голове миллион иен превратился в сто миллионов, а потом – в ноль. Ну, так ведь и деньги, и счастье – они такие. Пустые. Не имеют формы.

 Деньги, что двигались у тебя в голове, и настоящие деньги – разница между ними на самом деле ничтожна.

С парковки для владельцев лошадей, расположенной за ипподромом, медленно выехал длинный лимузин. На заднем сиденье, напротив Момосэ, сидел Кадзуо и через затемненное стекло смотрел на серое небо.

–А вот это, кстати, любил и Цукумо-хан[49]. Все твердил: «Пока ее не выпью, я не в форме». Я стал повторять за ним, и теперь сам подсел.

Момосэ открыл пластиковую бутылку с колой, стоявшую рядом с сиденьем. Поднял красную бутылку и жестом предложил Кадзуо: «Хочешь?», но тот покачал головой. Ему не хотелось пить. Момосэ с жадностью сделал несколько больших глотков. Черная жидкость моментально убавилась наполовину.

– …Помнишь, как-то давно в переулке в центральном районе города водитель грузовика нашел сто миллионов иен?

– Да, вроде была такая новость…

– Несмотря на весь резонанс, владелец этих денег так и не объявился. Как думаешь, почему?

– Может, это были «грязные» деньги? Нелегальные, уклонение от налогов…

– Не-а. Думаю, все совсем не так, – сказал Момосэ и громко рыгнул. В салоне лимузина распространился сладковатый запах искусственных ароматизаторов – тот самый, что всегда стоял в комнате клуба любителей ракуго. Кадзуо вспомнил Цукумо, сидящего в углу и пьющего колу. Он никогда не видел, чтобы тот пил что-то другое.

– Думаю, человек, которому принадлежали те сто миллионов, сам хотел от них избавиться. Есть на свете и такие люди, которым деньги совершенно не нужны.

– Я никогда таких не встречал.

– Встречал.

– Что?

– Потому что я один из них.

Раздался пронзительный гудок. Возвращающиеся с ипподрома мужчины заполонили проезжую часть. Водитель в черном костюме дважды, трижды просигналил. Когда толпа, наконец, расступилась, лимузин медленно начал движение, лавируя между людьми. Они провожали машину глазами, налитыми кровью, словно одержимые или голодные демоны. Как будто могли пронзить взглядом салон и рассмотреть, кто внутри. Когда Кадзуо случайно взглянул напротив, в нем что-то похолодело. Взгляд Момосэ был точно таким же, как у демонов снаружи.

– Мы с Цукумо продали компанию, которую вдвоем подняли с нуля, – и каждый из нас получил больше миллиарда иен. Но потом… мотивация пропала, ничего уже не хотелось. Я просто ходил на скачки, в залы игровых автоматов – проводил дни в азартных играх. Я хотел поскорее растратить, спустить эти шальные деньги. Но, к несчастью, у меня оказался талант к азартным играм. Хотя, думаю, это и не талант вовсе, а просто мои способности к анализу помогли понять механизм ставок. В общем, я хотел все проиграть… а деньги, наоборот, только множились. Как в той легенде про царя Мидаса, помнишь? К чему бы он ни прикасался, все превращалось в золото. Я стал, как тот царь…

Длинный черный лимузин двигался по сверкающим центральным улицам города. Прохожие с удивлением оборачивались на необычную машину. Под их взглядами Момосэ продолжал говорить медленно, будто смакуя каждое слово. Спешка, звучавшая в его голосе раньше, исчезла, словно он уже не убегал, а шел навстречу.

– И тогда начался настоящий кошмар. Все, кто приближался ко мне, казались мне охотниками за моими деньгами. Я боялся, что меня предадут даже те, кого я считал настоящими друзьями. Даже если был по-настоящему влюблен, начинал думать, что ее интересуют только мои деньги. В итоге у меня не осталось ни друзей, ни возлюбленных. А потом и отец с матерью – один за другим – заболели и умерли. Я сам трижды терял сознание и перенес тяжелую операцию. Не думаю, конечно, что это напрямую связано с деньгами, но, если человеку не дано иметь все сразу, значит, где-то Бог пытается уравновесить счет, – сказал Момосэ и залпом допил остатки колы в бутылке. Громкий хруст сминаемого пластика эхом разнесся по салону. Некоторое время он смотрел на пустую бутылку, затем тяжело вздохнул:

 – Человек, как мне кажется, – существо, движимое жаждой. Мы стремимся к деньгам ради радости и удовольствия, которые можем купить. Но радость, которую приносят деньги, недолговечна. За ней всегда приходит страх.

Богачи стараются подавить этот страх все теми же деньгами. Поэтому и копят. Даже имея достаточно, они все равно продолжают зарабатывать. Но потом понимают: чем больше копят, тем сильнее становится страх. Вот и тот, кто выбросил тогда сто миллионов иен, просто не смог больше терпеть. Он, наверное, всем сердцем хотел избавиться от этих денег.

 «Богатство похоже на морскую воду: чем больше пьешь, тем сильнее жажда», – вспомнил Кадзуо слова философа Шопенгауэра, размышлявшего о счастье.

Перед его внутренним взором Момосэ предстал одиноким человеком, дрейфующим посреди безбрежного океана. Вот под палящим солнцем этот медведь сидит на жалком плоту. У его ног – пустая бутылка из-под колы. Перед ним простирается бескрайняя водная гладь, но, сколько бы он ни пил морскую воду, жажда лишь усиливается, и в конце концов это приводит его к гибели.

Перед потускневшим серебристым зданием завода остановился черный лимузин. Услышав мощный рев двигателя, рабочие выглянули из хлебопекарни. Они с любопытством разглядывали машину, и, когда из нее вышел Кадзуо, их глаза расширились от удивления. Но когда следом вылез Момосэ, люди быстро отвели взгляд и поспешили скрыться обратно в здании.

– Спасибо за сегодня, – сказал Кадзуо, кланяясь у входа в опустевшую пекарню. Солнце уже полностью скрылось за горизонтом. В воздухе слабо витал запах дрожжей, предвещая скорое начало ночной смены.

– Надеюсь, вы найдете его, – тихо сказал Момосэ. – Триста миллионов иен – это, конечно, немаленькая сумма… Но ведь он твой друг, верно? Значит, тем более необходимо его найти. Когда-то он меня спас. До того как я попал в компанию, все обходили меня стороной, считали неприятным, странным типом. В то время только Цукумо-хан один поверил в меня. Я спросил у него: «Почему я?» А он ответил: «Считай, что это хорошее предчувствие. Когда доверяешь человеку, не может быть расчета. Доверие – вещь неопределенная, иррациональная. Часто ошибаешься, часто тебя обманывают. Но… я хочу тебе поверить. Я хочу поставить на тебя. Чем еще можно назвать эту уверенность, кроме как интуицией?» – так и сказал, и, что редкость, улыбнулся. Вот почему я старался изо всех сил, чтобы Цукумо-хан выиграл эту ставку. Я изучал все, что связано с деньгами, больше и лучше, чем кто-либо другой. Но Цукумо оказался таким же, как и я. Деньги росли сами по себе, и люди вокруг начали сходить с ума. Сейчас у Цукумо, должно быть, больше десяти миллиардов иен. В таком случае ему вряд ли действительно интересны твои триста миллионов. Хочется верить, что у его поступка есть причина.

– Я тоже хочу в это верить. Но он не выходит на связь, и я не знаю, где он.

Перед глазами возник Цукумо. Взгляд опущен в пол, правый уголок рта едва заметно приподнят. Он улыбался. Дороги, ведущие к нему, одна за другой исчезали. Ни Товако, ни Момосэ не знали, где он. И конечно, неизвестно, где теперь триста миллионов… Оставался только один вариант.

– Теперь ты собираешься встретиться с Сэндзю, верно? – сказал Момосэ, будто читая мысли Кадзуо. – Я его не люблю, но, может, он что-то знает. Сэндзю ведь был лучшим другом Цукумо.

Слова «лучший друг» ранили Кадзуо. Прошло пятнадцать лет с их последней встречи, но он все еще верил, что для Цукумо существовал только он один. Надо ехать. Встретиться с последним человеком – с тем, кого зовут Сэндзю.

– Слово «ставка» у многих вызывает отторжение, да? Но мне оно, наоборот, нравится, – с улыбкой проговорил Момосэ на прощание, опуская стекло. – Ведь сделать ставку на что-то – значит поверить во что-то, правда? Я думаю, это замечательно. Поэтому я хочу поставить на тебя. Поставить на то, что ты найдешь Цукумо. Это не расчет, это просто интуиция. Но сейчас… я хочу поверить своему чутью.

Что выиграет Момосэ, если такая ставка себя оправдает, Кадзуо не мог представить. Совершенно ясно было только одно: его наградой станут не деньги. Кадзуо зашагал по гравию к зданию завода. И только тогда заметил, что рев чудовища, звучащий в ушах с тех самых пор, как он вышел с ипподрома, наконец-то стих.