«Дзюгэму, Дзюгэму…

Пять кальп перемолоты,

словно горсть зерна.

Галька морская и рыбы,

место, куда

стремится вода,

глубина…»[18]

На маленькой сцене в старом классе молодой человек с кудрявыми волосами начал бубнить себе под нос. Его сутулое, наклоненное вперед тело, казалось, утопает в массивной подушке дзабутон[19].

«Там, где рождаются облака, откуда дуют ветра…

Место для жизни, еда и вода, мирный ночлег до утра…»

Черный костюм и серый галстук. Судя по всему, такой же первокурсник университета, как и Кадзуо. Сутулящийся паренек, которого привел в класс напористый старшекурсник в кимоно[20], чтобы исполнить ракуго. Странное зрелище, но при этом было невозможно отвести взгляд.

Кудрявый молодой человек заговорил быстрее. Его спина постепенно выпрямлялась, а речь становилась яснее и четче, словно спутанная пряжа начала распутываться.

«Ябуракодзи-но-буракодзи, пайпо-пайпо, пайпо-но-сюринган, сюринган-но-гуриндай, гуриндай-но-помпокопи-но-помпокона-но-тёкюмэй-но-тёсукэ-кун, не хочешь пойти в школу?» [21]

– О-о! – воскликнули молодые люди в кимоно с восхищением. Первокурсники в костюмах, почтительно сидевшие на местах, начали тихонько посмеиваться. Смех, словно рябь по воде, разошелся по наклонной аудитории. Кудрявый юноша не стал дожидаться, пока он утихнет, и продолжил уверенно, громко и звучно:

–Эй, Кин-тян[22], спасибо, что привел малыша. Но знаешь, наш Дзюгэму-Дзюгэму-Пять-Кальп-Перемолоты-Морская-Галька-и-Рыбы-Куда-Стремится-Вода-Где-Рождаются-Облака-Откуда-Дует-Ветер-Место-Где-Едят-и-Спят-Ябуракодзи-но-Буракодзи-Пайпо-Пайпо-Пайпо-но-Сюринган-Сюринган-но-Гуриндай-Гуриндай-но-Помпокопи-но-Помпокона-но-Долгоживущий-Тёсукэ еще спит. Я сейчас его разбужу, так что немного подожди. Ну что ж, просыпайся, Дзюгэму-Дзюгэму…

Смех все усиливался, сотрясая аудиторию. Юноша с кудрявыми волосами, словно поймав волну, не сопротивлялся ей, а плыл по течению, как будто исполнял песню. Когда он произнес заключительную шутку и глубоко поклонился, старшекурсники разразились бурными аплодисментами, послышались одобрительные возгласы. Кадзуо и остальные первокурсники тоже невольно захлопали.

Как только юноша спустился со сцены, вернулся его прежний образ – сутулость и взгляд в пол. Молодые люди в кимоно обступили его, восхищенно восклицая: «Очень круто!», «Настоящая находка!», на что он отвечал невнятно, еле слышным, запинающимся голосом.

Когда он чуть ли не насильно заполнил заявление о вступлении в клуб[23] и, наконец, прорвался через живую «стену из кимоно», Кадзуо выбрал момент и заговорил с ним. Приходилось заводить друзей с нуля: из школы Кадзуо в этот университет никто больше не поступил. А если уж заводить друзей, то почему бы с самого начала не выбрать кого-нибудь необычного – кого-то, с кем раньше никогда не доводилось сталкиваться? Парень с раздвоением личности, стоящий перед ним, идеально подходил под это описание.

– Здорово было, правда. Твое выступление. Я вообще впервые слушал ракуго, но это было очень интересно.

– А? А-а, спа-спасибо…

Сутулящийся молодой человек, не меняя положение тела, мельком посмотрел на Кадзуо – двигались только его черные зрачки. Его взгляд был как у уличного кота, выглядывающего из-под припаркованной машины, – «Сейчас я внимательно оценю – можно ли тебе доверять».

– …ты тоже х-хочешь вступить в клуб ракуго? – после долгой паузы кудрявый юноша наконец заговорил. Казалось, он готов в любую секунду сбежать. Кадзуо осторожно подбирал слова и говорил медленно, в его темпе:

– Э? Ну… я вообще-то не собирался. Меня сюда просто силой затащили, а я про ракуго ничего не знаю. Уж не говоря о том, чтобы перед людьми выступать…

– Д-да, понятно…

– Но ты был действительно хорош. Очень интересно. Даже я, услышавший это впервые, считаю, что вышло потрясающе.

– Спасибо. Н-но я ведь просто выучил наизусть.

Кудрявый юноша резко повернулся и сделал шаг ближе. Напуганный его угольно-черными глазами, Кадзуо инстинктивно отвел взгляд. Они и не заметили, как остались в классе вдвоем. Где-то вдалеке слышались голоса чирлидерш, скандирующих название университета.

– Ты говоришь, что просто запомнил?

– З-записал в память все, что было на кассете мастера. Даже импровизации… в-все.

– И это нормально для ракуго?

– Ага. Лучше выучить все дословно, чем плохо исполнить импровизируя. Особенно если ты… ну, т-такая личность, как я.

– Правда? Вот так просто?

– Именно так. Слово «учиться» ведь п-происходит от слова «подражать». Что бы ты ни делал, все начинается с подражания.

 Цукумо пристально посмотрел на него, совсем чуть-чуть приподняв правый уголок рта. Позже Кадзуо понял, что это была улыбка.

Неожиданно ноздри уловили аппетитный запах соуса. Жареная лапша? Такояки? Кадзуо вспомнил, что снаружи стояли уличные палатки с едой.

– Хм… ты и правда интересный человек. Слушай, а ты не голоден? Пойдем, что-нибудь поедим. Ах да, я Окура Кадзуо.

– Ц-Цукумо.

– Цукумо?

–Ага. Пишется как девяносто девять, читается Цукумо[24].

– Понятно. Рад знакомству, Цукумо.

– М-мне тоже приятно, Кадзуо-кун.

Они вместе съели якисобу и блинчики, а потом Кадзуо направился в клубную комнату ракуго. В поразительно захламленном помещении он, сидя за липким столом, заполнил заявление о вступлении. Это было весной, девятнадцать лет назад.

Кадзуо учился на филологическом факультете, а Цукумо – на факультете естественных наук и технологии. Кадзуо, почти не посещая лекции, приходил в клубную комнату и коротал там время, Цукумо же, исправно с самого утра ходивший на занятия, присоединялся к вечеру. Затем они вдвоем смотрели видео с ракуго до наступления темноты, а потом шли выпить в идзакаю[25] рядом с учебным корпусом, оформленную как кофейня. Так они проводили почти каждый день на протяжении четырех лет, повторяя один и тот же распорядок, как запрограммированные машины.

Цукумо, оправдывая ожидания старших товарищей, стал выдающимся студенческим рассказчиком – ракугокой. На третьем курсе его выступления в клубе уже вызывали больше всего смеха. Кадзуо тоже несколько раз пробовал выступать, но так и не преуспел и большую часть времени проводил в зале в качестве зрителя. Однако благодаря тому что Цукумо брал его с собой на эстрадные выступления, Кадзуо постепенно и сам проникся очарованием ракуго как жанра. Почти каждую неделю они вместе ходили на представления. От классического до современного ракуго, от новичков до мастеров – они смотрели все без исключения, если это хоть немного привлекало их внимание.

Кадзуо предпочитал короткие, понятные и смешные сюжеты, Цукумо любил подлинные истории из жизни – трогательные, такие, от которых на глаза наворачиваются слезы. Когда Цукумо сказал, что хочет изучать камигата-ракуго[26], они сели в ночной автобус и отправились в Осаку[27]. Цукумо снова и снова слушал кассеты с выступлениями мастеров, подражал им и оттачивал свое мастерство.

На выпускном спектакле Кадзуо исполнил «Дзюгэму» – ту самую сказку, которую «унаследовал» от Цукумо, а сам Цукумо в качестве последнего номера представил свою коронную «Сибахаму»[28]. В день финального выступления младшие студенты разделились на группы и активно привлекали зрителей, в итоге в аудитории со сценой собралось более сотни человек. На «Сибахаму» публика отреагировала очень бурно: выступление Цукумо было настолько виртуозным, что это можно было назвать кульминацией его творчества. Во время сцены, где жена открывает мужу правду – что она скрыла правду ради его благополучия, – многие зрители не могли сдержать слез. Когда Цукумо произнес заключительную реплику «Ладно. А то вдруг это снова окажется сном…» и низко поклонился, зал взорвался аплодисментами.

На протяжении четырех лет Кадзуо и Цукумо были неразлучны. Даже если у них не было совместных дел, даже если не о чем было поговорить – они все равно были вместе. Уже будучи взрослым, Кадзуо понял: тот, с кем можно просто так проводить время без цели, без слов, и есть настоящий друг. Для Кадзуо Цукумо был первым и, возможно, единственным настоящим другом. И он верил, что Цукумо чувствовал то же самое.

–Один плюс девяносто девять получается сто, да[29]? Вот так вы вдвоем и становитесь полной сотней, – подшучивали над ними товарищи из клуба. Каждый раз Кадзуо иронично отвечал:

– Ну, при этом я-то всего лишь единица. Особенно по сравнению с Цукумо.

Цукумо был лучшим и в ракуго, и в учебе. Его талант к программированию был выдающимся даже среди студентов факультета естественных наук и технологии, а профессора говорили, что его с руками оторвут в любой компании.

–Б-без единицы не получится с-сотни,– напоминал Цукумо каждый раз, когда его дразнили.– Я не м-могу даже билет купить один. Заблужусь по дороге и не доберусь до театра. В Осаку один точно не поеду, и даже в комнате нашего клуба[30] не могу находиться один. М-мы только вдвоем и становимся с-сотней. Тогда мы п-полные. Совершенные.

Он говорил это с очень серьезным лицом, неоднократно повторяя. «Это понятно. Но они ведь просто шутят. Чего на них злиться. Ты уж слишком серьезный, правда»,– Кадзуо, немного смущенный, пытался его успокоить. Но чем больше Цукумо заводился, тем приятнее становилось Кадзуо в глубине души. Как акробатов на летающих трапециях[31], их объединяло крепкое доверие. Да, тогда Кадзуо и Цукумо только вместе составляли 100.

Он вышел на станции метро и двинулся по подземному переходу, обклеенному рекламой крупных корпораций. Несмотря на то что был будний день, здесь сновали молодые парочки и старшеклассницы в форме. Он поднялся на длинном эскалаторе и, выйдя на поверхность, увидел прямо перед собой огромную синюю башню, как будто гигантское дерево, устремленное в небо. Неподалеку экскурсовод с маленьким флажком вел за собой группу китайских туристов. Один за другим на башню нацеливались тяжелые зеркальные фотоаппараты.

Примерно после пятого гудка в трубке раздался голос Цукумо. Это было вчера вечером, в половине десятого. К счастью, номер телефона не изменился. Его тон был спокойным, словно он заранее знал, что Кадзуо позвонит. Видимо, он был один в комнате – на фоне на удивление тихо. Это был их первый разговор за пятнадцать лет, но они не бросились предаваться воспоминаниям или делиться новостями. Кадзуо просто сказал: «Мне нужно с тобой посоветоваться», и Цукумо ответил: «Приезжай ко мне домой», сообщил адрес и повесил трубку.

По указанному адресу оказался небоскреб, который часто мелькал по телевидению и в кино. Ходили слухи, что аренда одного этажа обойдется в пятьдесят или даже в шестьдесят миллионов иен в месяц. Если жить здесь, то триста миллионов иен Кадзуо исчезнут всего за полгода. И ведь такой способ потратить деньги в этом мире действительно существует. В здании были офисы – от иностранных брокеров и IT-компаний до юридических фирм, агентств по инвестициям в недвижимость, биотехнологических стартапов, салонов красоты, разработчиков игр и учебных центров. Все они ежемесячно платили аренду в десятки миллионов иен. Само здание словно говорило: зарабатывать деньги можно множеством способов, не только в финансах и IT. И все-таки, неужели Цукумо действительно живет в таком месте? Кадзуо невольно вздрогнул, когда попытался представить, что могло произойти с его другом за эти пятнадцать лет.

После выпуска бывшие участники клуба ракуго иногда собирались вместе. Кадзуо приходил почти всегда, а вот Цукумо так ни разу и не появился. Когда кто-нибудь спрашивал у Кадзуо, что с его другом, он отвечал, что с момента окончания университета они не общались. Все понимали, что между ними что-то произошло, и больше вопросов не задавали.

Однажды Кадзуо услышал о Цукумо от старшего товарища, который давно не появлялся на встречах выпускников, но в этот раз пришел. Бывший председатель клуба, на два курса старше, он был душой компании и настолько хорош в ракуго, что мог бы стать профессионалом, но устроился в крупное рекламное агентство. Через несколько лет ушел оттуда и основал стартап, занимавшийся разработкой приложений для мобильных телефонов, – добился большого успеха. Он рассказал, что однажды случайно столкнулся с Цукумо на встрече молодых предпринимателей. Прошло уже десять лет после выпуска.

– Ну и как он? – спросил Кадзуо, невольно подавшись вперед.

– Да он теперь настоящий богач! – ответил бывший председатель с улыбкой, поднося ко рту большую кружку пива.

– Говорят, он запустил какой-то SMM-стартап – и тот выстрелил. Его рыночная стоимость уже перевалила за сто миллиардов иен.

– Значит, он действительно стал миллионером.

– Ага. Но сам-то он совсем не изменился. Все такой же мямля и сутулый…

–Все-таки Цукумо это Цукумо, как ни крути,– сказал Кадзуо и положил в рот засохший эдамамэ[32].

За соседним столом студенты шумно выкрикивали тосты в духе «пей до дна». Скорее всего, это был спортивный клуб. Крупный парень, держа в каж-дой руке по бокалу, поочередно осушал их. Неожиданно бывший председатель стал серьезным и тихо поставил кружку с пивом на стол.

– …может, и нет. Возможно, он все-таки изменился.

– В каком смысле? – спросил Кадзуо.

– Цукумо… выглядел каким-то скучающим. Даже как будто раздраженным. Вокруг него крутилась куча шумных ребят, они громко хохотали, хлопали в ладоши, веселились, хотя я так и не понял, чему они так радовались. А он, сидя прямо в центре этой толпы, просто молчал. Сидел, опустив голову, ни с кем не встречался взглядом, почти не говорил. На меня он произвел впечатление человека, которому все наскучило, приелось. Хотя деньги у него, похоже, есть… А, погоди. Ты ведь был его лучшим другом, да?

– Ну… теперь мы совсем не общаемся, – признался Кадзуо.

– Да, может, так и бывает с университетскими друзьями. Но когда он был с тобой, то выглядел счастливым, это правда. Всегда.

– Да? Но он же тогда вечно мямлил, глаза в землю, толком не смотрел в лицо…

–Эй, вы там, заткнитесь уже!– неожиданно рявкнул подвыпивший мужчина средних лет, сидевший за стойкой. К нему поспешно подбежал официант и поклонился.– Ты тоже за ними следи! Те малолетние ублюдки!..– не унимался пьяный, бросая в официанта полотенце[33] и одноразовые палочки для еды. Студенты мгновенно поутихли. Крупный парень, привставший из-за стола, тихо уселся обратно на стул. Бывший председатель, наблюдая за этой картиной, пробормотал:

– Иногда то, что мы видим снаружи, – это полная противоположность того, что мы чувствуем внутри. В конце концов, мы же люди.

– Думаете, так бывает? – спросил Кадзуо.

– Бывает, – уверенно ответил он. – Но как бы там ни было, тогда, в университете, он точно был счастлив. А ты дурак.

– Э? Почему это?

– Да потому что ты был с ним все это время и так и не понял самого главного.

Сказав это, бывший председатель рассмеялся и допил остаток пива. Поднявшись на подкашивающихся ногах, он, размахивая пустой кружкой, закричал: «Давненько не виделись! Пива давай! Пи-ва!» – и, пошатываясь, направился к другой компании в глубине зала.

Кадзуо проводил его взглядом – и вдруг перед глазами всплыл сутулый силуэт Цукумо. Был ли друг тогда счастлив? А он сам? Они столько времени провели вместе, но этот вопрос почему-то ни разу не пришел в голову.

Лифт поднимался к верхним этажам башни. Кадзуо рассеянно смотрел в окно на город, который с высоты казался игрушечным макетом, как вдруг в памяти всплыли слова бывшего председателя: «Ты дурак». Они звенели в ушах. Тем временем лифт достиг этажа, на котором облака проплывали на уровне глаз, и остановился. Кадзуо прошел по пустынному коридору направо до конца и снял трубку висящего на стене домофона. После нескольких гудков звонок сбросили, а следом раздался звук отпираемой двери.

Помещение с голыми бетонными стенами оказалось огромным. Цукумо сидел на полу, скрестив ноги, и ел лапшу из стаканчика, глядя в экран ноутбука. Рядом с ним стояла открытая бутылка колы. В комнате было темно, только тусклый высокий торшер выхватывал квадрат, где расположился владелец жилья. За его спиной фоном работал маленький телевизор, голос диктора еле слышно зачитывал новости. Через огромные окна можно было бы увидеть панораму Токио, но перед ними стояли ряды упаковок с лапшой и бутылками колы так плотно, что полностью заслоняли свет, как настоящая стена. Все это напоминало монументальную инсталляцию.

– Д-давно не виделись, Кадзуо-кун, – сказал Цукумо, увидев, что Кадзуо растерянно замер при виде этой странной обстановки.

Этот голос, внешность, черные кошачьи глаза. Это был тот же Цукумо, которого он помнил по клубу ракуго. Тогда он тоже ел лапшу из стаканчиков и пил колу.

Казалось, с одной стороны изменилось все, а с другой – вовсе ничего не изменилось.

– Давненько, Цукумо. Все такой же, как всегда.

– У-угу…

 – Ты бы ел что-нибудь получше. Ты же богатый теперь, не так ли?

– Я не хочу париться из-за еды. Это утомляет. Не хочу об этом думать.

– И ты тут живешь? В таком офисе, один?

Кадзуо медленно шел вдоль стены, внимательно осматриваясь. Ни стола, ни стула. Кроме нескольких проводов, торчащих из пола, никаких следов, что это помещение когда-либо было офисом.

– Раньше мы использовали этот офис. Потом все распалось, и я остался один. Переезжать было лень, вот и работаю здесь, и живу заодно.

– …И одежда у тебя вся черная.

– Ага. Я купил сразу партию на год – одинаковые комплекты. Через интернет. Надеваю – и выбрасываю. Кончится – закажу еще.

Цукумо беззвучно втягивал лапшу из стаканчика. Его рот энергично двигался, но выражение лица оставалось абсолютно бесстрастным, будто он жевал что-то безвкусное. Из телевизора доносился голос диктора: одну из стран Южной Америки накрыл ливень.

– Говорят, ты теперь прямо-таки богач, да? Помнишь ту фразу Чаплина? Ты же сам мне ее цитировал.

Цукумо поднял черные глаза. Наконец-то их взгляды встретились. Но что у него в мыслях было невозможно прочесть. В тусклой комнате его глаза неестественно поблескивали.

– В жизни нужны… с-смелость, воображение и… немного денег.

– Точно, – кивнул Кадзуо. – Только у тебя, кажется, не немного. Сколько у тебя сейчас вообще?

Кадзуо натянуто улыбнулся. В ответ Цукумо забарабанил по клавиатуре ноутбука своими тонкими длинными пальцами. Вместо слов в пустом помещении раздался гулкий стук клавиш.

– На данный момент 15 миллиардов 767 миллионов 5 тысяч 9 468 иен, – отчеканил Цукумо быстро и без запинки. Когда он сидел вот так на полу с прямой спиной и уверенно произносил эти цифры, Кадзуо вдруг увидел в нем прежнего Цукумо, восседавшего на сцене. Он менялся, когда исполнял ракуго. Цукумо не мог связно говорить в обычной жизни – заикался, мямлил, но стоило ему взойти на высокую подушку, как он преображался, говорил ясно, уверенно, будто становился другим человеком. Друзья в клубе подшучивали: «Прямо как доктор Джекил и мистер Хайд». А он, почесав затылок, смущенно отвечал: «Сам не понимаю, почему так происходит». Только Кадзуо знал настоящую причину. Цукумо каждый день слушал кассеты с мастерами ракуго. Он не просто имитировал – он думал, как они, смотрел на мир их глазами. Он часто повторял: «Учиться – значит подражать». Так он и стал отличным рассказчиком, пускай только на сцене. И теперь, предполагал Кадзуо, то же самое произошло снова. Цукумо, вероятно, просто подражал богатым. Он думал, как они, действовал, как они, и в результате заработал состояние. Он осваивал роль богача так же, как прежде становился ракугокой.

Пятнадцать лет назад связь между ними оборвалась. Незадолго до выпуска они вдвоем отправились в путешествие в древний город Марракеш, в Марокко. Там кое-что произошло. Цукумо сделал важный выбор по отношению к деньгам в своей жизни. С тех пор Кадзуо ни разу с ним не встречался. Ни звонка. Ни письма. Ни даже сообщения. Отношения между ними полностью прервались.

– Я найду ответ… на вопрос о деньгах и счастье, – сказал тогда Цукумо, глядя на потрясающий восход солнца в пустыне, настолько красивый, что хотелось плакать. Он решил жить вдали от Кадзуо. И все эти пятнадцать лет Кадзуо хранил его слова где-то глубоко в сердце.

– Эй, Цукумо… ты нашел ответ? Ты понял, что такое деньги на самом деле?

Цукумо сохранял бесстрастное выражение лица. Может, он что-то вспоминал, по-прежнему пристально глядя на экран ноутбука. После короткой паузы Кадзуо продолжил:

– Ты мог бы рассказать мне? Объяснить, в чем суть: какой ответ на вопрос о деньгах и счастье?

– К-Кадзуо-кун… ч-что случилось?

– …У меня долг в тридцать миллионов иен, который оставил мой младший брат. Я собирался работать, пусть десятилетиями, и потихоньку его погасить. Но теперь в этом больше нет нужды.

– П-почему?

– Я выиграл в лотерею. Сейчас у меня триста миллионов иен. Может, для тебя это мелочь, но для меня это просто баснословная сумма. И я не знаю, что с ней делать. Я полез в интернет – везде читаю одно и то же: люди становятся несчастными. Даже в банке меня всерьез предостерегли. У меня столько денег, что я… запутался.

Цукумо наконец оторвал взгляд от экрана и посмотрел на Кадзуо. Его угольно-черные, как у кота, глаза как будто слегка дрогнули. Из телевизора продолжали доноситься новости о сильнейших ливнях. Камера показывала людей, забравшихся на крыши затопленных домов, отчаянно подающих сигнал бедствия.

– Я хочу знать правильный ответ. Как распоряжаться деньгами? И пойти еще дальше – я хочу понять, как связаны деньги и счастье.

– …Д-для начала… присядь, Кадзуо-кун.

Кадзуо сел на пол напротив Цукумо. От холода бетона стало немного не по себе. Торшер равномерно освещал их лица. Цукумо выпрямил спину, как будто снова сидел на подушке на сцене.

– Тебе… т-тебе нравятся деньги?

– Конечно, нравятся. Думаю, нет тех, кто их не любит.

– Ты хотел стать богатым?

– Если сказать «нет», это будет ложь.

– Тогда вот скажи. Ты знаешь какого размера купюра в десять тысяч иен?

Неожиданный вопрос смутил Кадзуо. Он не мог представить, к чему клонит Цукумо. В голове крутилось изображение купюры с портретом Фукудзавы Юкити – то вертикально, то горизонтально. Он пытался сосредоточиться, но ответа так и не нашел.

– Прости, Цукумо, не знаю.

– Семьдесят шесть миллиметров в высоту и сто шестьдесят в ширину. А ты знаешь, сколько она весит?

– …Тоже нет.

 – Один грамм. Кстати, монета в одну иену тоже весит один грамм. То есть купюра в десять тысяч иен и монета в одну иену одинаковые по весу.

Голос Цукумо становился все яснее, речь – все быстрее. Словно спутанные нити пряжи распутывались. Прямо как тогда, когда он начитывал «Дзюгэму».

– Кстати, купюра в пять тысяч иен – 76 на 156 миллиметров. Тысячная – 76 на 150. Монета в 500 иен – 7 грамм. В 100 иен – 4,8. В 50 – 4 грамма. В 10 – 4,5. В 5 иен – 3,75 грамма.

– Невероятно… – прошептал Кадзуо. – Ты все это знаешь?

– Все это легко проверить. Даже без справочников. Можно просто взять линейку и весы, на все уйдет не более пяти минут. Кадзуо-кун, и вот тут я должен тебе кое-что сказать. В сущности, ты не любишь деньги. Ведь ты интересовался собственным весом или тем, что ел на ужин, но не интересовался размером и весом денег – того, с чем сталкиваешься каждый день. Если бы ты и правда любил их, то захотел бы узнать о них все. Ты бы внимательно разглядывал, какого они цвета, что на них изображено. Но ты этого никогда не делал и даже не пытался. Значит, деньги тебя не особо интересуют.

Казалось, Кадзуо слушал мастерски исполненное ракуго. «Хорошая история всегда поучительная», – так часто говорил Цукумо. Действительно, Кадзуо никогда даже не пытался понять, что такое деньги. Ни родители, ни учителя, ни старшие товарищи – никто ему этого не объяснял. Пока он переваривал услышанное, Цукумо продолжил свое новое «выступление»:

– Ты сам сделал из денег врага. Считал, что от денег – одни несчастья. Что есть счастье, которое нельзя купить за деньги. Ты просто оправдывался и убегал. Вот и все. Вот почему ты не знаешь ни размера, ни веса денег. Вещь, которую ты не любишь, никогда не пойдет тебе в руки. И то, что ты не стал богатым, не связано ни с отсутствием таланта, ни с неудачей. Ты просто не сделал ни одной, даже самой очевидной вещи, чтобы разбогатеть.

Выпалив все это на одном дыхании, Цукумо шумно выдохнул, будто сбрасывая возбуждение, залпом выпил колу и, причмокивая, втянул остатки лапши из стаканчика.

– Скажи, Кадзуо-кун, ты знаешь высказывание Фукудзавы Юкити: «Небо не создает одних людей выше или ниже других»?

–Ага, это из «Призыва к знаниям»[34], да?

– Все думают, что оно значит «все люди равны», правда же?

– А разве нет?

– Нет.

– Что же тогда…

–Ты знаешь, что идет в тексте сразу после этих слов?– не меняя выражения лица, Цукумо процитировал скороговоркой: «Однако, наблюдая мир, мы видим людей мудрых и глупых, богатых и бедных, высокопоставленных и простолюдинов, и разница между ними такая же, как между облаком в небе и грязью под ногами. Причина такого положения дел ясна… В „Дзицугокё“ [35] ведь сказано: „Если человек не учится, он не обретает знания. А тот, кто остается невежей, – глупец“. Следовательно, разница между умным и глупым определяется лишь тем, учится ли человек или нет».

– …и что это значит?

– Это значит, что высокий или низкий социальный статус не заложен с рождения – он определяется тем, выучился ты или нет. Вот почему я изучал деньги – вдоль и поперек. Я зарабатывал, чтобы не зависеть от них. Разве человек с купюры в 10 000 иен допустил бы, чтобы разбогател тот, кто ничего о деньгах не знает?

Цукумо, по-прежнему серьезный, едва заметно приподнял правый уголок рта. Он улыбался. Но что именно его развеселило, Кадзуо так и не понял. На экране телевизора сменился сюжет: диктор с серьезным лицом рассказывал о вооруженном ограблении в центре Токио.

– Я понял. Я действительно ничего не знал о деньгах… Но даже если это так, то что мне теперь делать? Что мне делать с этими тремя сотнями миллионов?

– …А ты хоть как-то изучил этот вопрос?

– Ты про истории людей, выигравших в лотерею? Да. Я читал. Почти все они плохо кончили. Потому я и растерялся. И пришел сюда.

– Нет, – прошептал Цукумо. Он снова глубоко вздохнул и забегал пальцами по клавишам ноутбука – легко, как будто играл на музыкальном инструменте. – Ты действительно ничего не знаешь о деньгах. И о лотерее – тоже. Все, что у тебя есть, – это поверхностные сведения из интернета. Скажи мне, ты хоть знаешь, сколько человек в год выигрывают больше 100 миллионов иен в лотерею?

В голове у Кадзуо всплыли лица управляющего банковским отделением и менеджера отдела. Буклеты финансовых продуктов, в избытке разложенные на столе. Глаза напротив. Как будто предупреждающие: не вздумай советоваться, никому не рассказывай. Скольким людям уже приходилось сталкиваться с этим взглядом?

– Таких, как ты, больше 500 человек в год. За последние 10 лет – свыше 5 000. И среди них много таких же, как ты. Так почему ты думаешь, что с тобой произошло что-то исключительное? Все эти истории в интернете – это крик отчаяния тех, кто сходит с ума от зависти. Они причитают о нескольких несчастных случаях, раздувая их до масштаба вселенской трагедии. Повторяю, Кадзуо. За последние десять лет – пять тысяч победителей. Ты совершенно не особенный.

Пять тысяч человек, получивших крупные выигрыши. Некоторые, как и Кадзуо, читали те же печальные истории в интернете и, возможно, с ужасом ждали, когда и сами окажутся героями трагедии. Но большинство просто получили свои миллионы иен и продолжили жить обычной, может быть, чуть более обеспеченной жизнью.

– Кадзуо, ты даже не попытался узнать элементарные, общие правила. А в мире денег побеждают те, кто их понимает. Те, кто не знает этих правил, беднеют. Это то же самое, что покер или шахматы. Есть правила, одинаковые для всех. Побеждает тот, кто их усвоил, учится, думает и действует. Только это и определяет: победишь ты или проиграешь.

«Правила, одинаковые для всех». Кадзуо повторял это про себя снова и снова. В этом не было никакой магии, никакой тайны. Именно потому, что они знали правила, настоящие богачи могли терять состояние – и возвращать обратно. Даже потерпев крупное поражение, тот, кто знает, как побеждать, может снова встать на ноги.

– Пожалуй, пора ответить на твой вопрос.

Нельзя было упустить ни слова. Кадзуо лихорадочно старался уложить в голове все, что только что услышал. На экране по-прежнему шли новости. Показывали кадры с камер видеонаблюдения: черные фигуры разбивали витрину ювелирного магазина и одна за другой проникали внутрь. Из-за пропущенных кадров запись напоминала сцену из комедийного фильма.

– Знаешь, как обеспеченные люди из других стран говорят о японцах?

– Нет, как?

– «Самые богатые в день своей смерти». Получить триста миллионов иен и так ни разу их не увидеть – это нелепо. Я могу представить, что тебе наговорили в банке. Но ты должен прямо сейчас обналичить всю сумму. Подумай: ты хочешь провести жизнь, в которой эти триста миллионов так и останутся цифрами на бумаге, или все-таки ту, в которой ты действительно увидишь их и подержишь в руках? Я выбрал бы второе.

Кадзуо, как обычно, работал в библиотеке, а по вечерам – на хлебозаводе, где сражался с тестом. Возвращался домой на рассвете, кормил Марка Цукерберга, недолго смотрел телевизор, затем дремал и снова шел на смену в библиотеку. Цукумо рассказал ему о правилах, по которым устроен мир. И теперь, зная их, Кадзуо чувствовал, что способен правильно распорядиться тремя сотнями миллионов, которые ему предстояло получить. Понимание денег способно мгновенно перевернуть твой мир. Работа в библиотеке, борьба с тестом, кормление кота – все это вдруг начало ощущаться как настоящая жизнь.

В пятницу, когда привычный распорядок повторился уже в пятый раз, Кадзуо немного пораньше ушел с работы, заглянул в ближайший хозяйственный магазин, купил самую дешевую дорожную сумку из нейлона, а потом отправился в банк. Ему сообщили, что проверка лотерейного билета завершена и средства зачислены на счет. Невозможно забыть выражение лиц управляющего банковским отделением и менеджера отдела, когда Кадзуо произнес:

– Я хочу снять всю сумму наличными.

– Мы переживаем за вас, – говорили они сдержано, хотя и напряженным тоном. – Пожалуйста, обдумайте еще раз спокойно.

Хотя это было сказано с предельной вежливостью, в их взглядах читалось раздражение, будто он совершал нечто возмутительное. В тот момент Кадзуо понял: поступки, выходящие за рамки общепринятого, могут вызывать у других настоящий гнев. И в то же время он впервые серьезно испугался, что, возможно, совершает огромную ошибку.

Однако отступать было уже поздно. Он мог только в оцепенении наблюдать, как купюры, одна за другой, складываются в дорожную сумку. И после не мог поверить, что в крошечной комнате общежития, где он спал, находятся триста миллионов наличными и он сам – в одном и том же пространстве. Дверь – тонкая, стекло в окне – хлипкое. Если кто-то выломает, разобьет, все закончится мгновенно. Кадзуо снова и снова видел кошмары: соседи, воры, даже мафия вламывались в его комнату и пытались украсть деньги. И каждый раз после пробуждения он открывал шкаф, доставал дорожную сумку, вынимал из нее пачки купюр – триста штук, раскладывал по полу, смотрел на них, садился сверху, прикасался, чтобы убедиться: все это действительно существует.

Марк Цукерберг спал как обычно. Для кота все происходящее было незначительным – просто разбросанные по полу бумажки. Его это не волновало, не возбуждало и не настораживало. Когда котенок просыпался, он иногда мяукал, как будто жалуясь: «Да оставь ты уже в покое свои бумажки, дай мне отдохнуть». Проведя беспокойную ночь и так и не выспавшись, Кадзуо встретил утро. Он взял сумку с тремя сотнями миллионов иен и направился к небоскребу, где жил Цукумо. Одна банкнота номиналом 10 000 иен весит один грамм. Тридцать тысяч таких – это тридцать килограммов. Он старался думать не о том, что несет с собой триста миллионов иен, а о том, что тащит обычный тридцатикилограммовый груз. Так было проще.

– К-красота-то какая! – воскликнул Цукумо, открыв дорожную сумку, и выдернул из нее пять пачек по миллиону иен. Он сорвал обвязку, поднял деньги над головой, закричал: – Душ-ш-ш из десятитысячных! – и швырнул купюры в воздух.

Перед Кадзуо развернулось зрелище, которое он видел только в кино: пятьсот Фукудзав Юкити «порхали» по комнате, кружась в воздухе. Он бросился было их собирать, но Цукумо жестом остановил его и принялся звонить кому-то по телефону.

Суши-шеф из элитного ресторана в Гиндзе, шампанское с включенными услугами сомелье (которое стоило куда дороже самого сомелье), девушки из кабаре, модели, гравюр-айдолы[36] – все они один за другим доставлялись на место. Материализовался известный певец, борец сумо, диджей, даже актер кабуки – и началась бурная вечеринка. Именно такая, какими их обычно описывают. Известный певец пел приятную на слух балладу под биты диджея – ту самую, что звучала в титрах известного фильма. Борец сумо наливал шампанское в туфельку модели и осушал залпом. Гравюр-айдол в купальнике залезла на стойку и лепила суши размером с онигири. Актер кабуки запихивал их в рот сомелье, а пьяные девушки из кабаре хохотали, заваливаясь друг на друга. Цукумо, стоя чуть в стороне, смотрел на это безумие. Он пил шампанское с тускло-золотистой этикеткой с черной звездочкой, смешивая его с колой. Кадзуо почувствовал себя чужим и присел рядом с Цукумо, тоже потягивая шампанское.

– Эй, милый, а почему ты выбрал этот небоскреб? – к ним подошел диджей в бикини и с наигранным удивлением задал вопрос. – Он, как бы сказать… уже не модный.

–Он понятный,– ответил Цукумо и залпом допил шампанское с колой.– Его все знают, никому не нужно объяснять. Вот вы ведь все добрались без проблем? Поэтому и выбрал. Это как если шампанское, то только с черной звездой[37], машина – красная с эмблемой в виде лошади. Понятное – самое лучшее.

«Понятное не значит хорошее», – Кадзуо вспомнил, как Цукумо постоянно повторял эту фразу, когда говорил о ракуго. «Чем сложнее понять суть рассказа, тем глубже его смысл». Он не верил, что Цукумо утратил свои убеждения. Однако Кадзуо чувствовал, что его друг больше не хочет размышлять, ломать голову. У него были деньги, но он не проявлял интереса ни к жилью, ни к еде, ни к одежде. Ему было достаточно чего-нибудь простого и понятного. Казалось, нынешний Цукумо перестал думать о чем-то, кроме денег.

– Ты какой-то вульгарный! – уже изрядно опьяневший мужчина захлопал в ладоши и засмеялся.

Цукумо торжественно, с пафосом ракуго ответил:

– Не называй это вульгарностью. Люди платят деньги только за доверие. А чтобы получить доверие, нужно быть понятным. Ты знаешь, почему кредитная карта так называется? Лучше загляни в словарь.

 Слово credit означает доверие. Это не карта с деньгами. Это – карта доверия. И сама суть денег – это доверие.

Сильные желания, жажда удовольствий молниеносно захватывают разум не только самого человека, но и его окружения. Здравый смысл отключается, вытесняется. На верхнем этаже небоскреба, среди дорогого алкоголя и суши, в окружении красавиц, на ковре из купюр с портретом Фукудзавы Юкити, Кадзуо вдруг почувствовал, что он сам стал деньгами. Его образ у конвейера на хлебозаводе накладывался на это безумие. Когда он возился с буханками, граница между ним и тестом стиралась – точно так же теперь он чувствовал, будто стал единым целым с деньгами. Его наполняло странное ощущение всемогущества. Шампанское с черной звездой он пил впервые в жизни. На вкус оно не показалось особенным, но вот само ощущение от происходящего буквально распирало его изнутри.

Кто-то говорил что-то на другом конце линии. Кадзуо вдруг понял, что держит телефон у уха.

– Что случилось? Где ты? Ты понимаешь, сколько сейчас времени? О чем ты вообще думаешь?

Сквозь шум доносились только обрывки фраз – укоры и непонимание. Чтобы заглушить их, Кадзуо закричал:

– Масако! На меня свалились деньги! – он повысил голос, обращаясь в телефон. – Что? Да, правда! Триста миллионов иен! Я с ними домой иду! Дай мне Мадоку! Она спит? Разбуди, пожалуйста! Что? Ну тогда передай, что я куплю ей хоть велосипед, хоть что угодно! Хоть самый дорогой! Пусть не переживает за учебу – хоть в частную школу, хоть куда! И еще – я верну все долги. Сразу. Все верну, вот увидишь!

В этот момент кто-то разбил лампу, и помещение погрузилась во тьму. Стену из коробок с лапшой и бутылок колы частично сломали, и сквозь широкую брешь, как цунами, ворвался ночной Токио. Каждый из множества огней в его панораме мерцал во тьме, казался живым. Это не было ни адом, ни раем, а как будто странным междумирьем, по которому бродил, шатаясь, побежденный алкоголем Кадзуо.

Краем глаза, где-то на границе затуманенного зрения, он увидел силуэт мужчины, стоящего у окна в полном одиночестве. Он смотрел на город, и, глядя на его профиль, могло показаться, что он плачет. Кадзуо подошел ближе.

– Ты и раньше… часто такое устраивал, да, Цукумо?

– Часто. Но мне надоело.

– Ты, наверное, уже все испробовал, на что только способны деньги.

– Наверное, да.

– И что же тогда? Ты понял, что такое деньги, разгадал их природу? Какой ответ про деньги и счастье?

– Мне все время кажется, что я уже рядом. Но каждый раз, когда почти дотягиваюсь, разгадка выскальзывает, как мыло в воде. И все-таки…

Цукумо перевел взгляд на безумную вакханалию. Во вспышках огней блестели разбросанные остатки суши и осколки от бутылок шампанского. На полу валялся один красный каблук, блондинистый парик, брошенные купальники. Ковер из смятых купюр в 10 000 иен был затоптан. И в этом месиве под мощные басы танцевали обнаженные тела – невозможно разобрать, мужские или женские.

– Одно я все-таки понял. Есть три вещи, которые человек не в силах контролировать, во всяком случае, силой воли.

– И что это?

– Смерть, любовь… и деньги. Но…

– Но?

– Деньги отличаются… Почему – расскажу в другой раз.

Цукумо медленно покачал головой и посмотрел в окно. Кадзуо проследил за его взглядом; после обрушения «стены» стала видна сверкающая золотом башня. Она сияла на фоне темно-синего неба, как будто это был волшебный сон. Глядя на нее, Кадзуо улегся на холодный пол и закрыл глаза. Его постепенно начало клонить в сон, но последние слова Цукумо отчетливо отпечатались в его сознании:

– Эта башня… ведь издалека она красивее, правда?

Кадзуо проснулся, когда в помещение ворвался яркий утренний свет. Огромное пространство было полностью убрано, все выглядело точно так же, как когда он только пришел в гости. Стена из лапши и колы. Ноутбук. Торшер. Маленький телевизор. Только одно было иначе. Цукумо исчез.

Может, все это был сон? Нет, не может быть. Наверняка он просто вышел купить кофе. Сейчас вернется. Кадзуо повторял это про себя, решив немного подождать. Так он просидел в тишине десять минут. Цукумо не вернулся.

Прошло полчаса. Кадзуо позвонил ему – телефон сразу переключился на автоответчик. Появилось дурное предчувствие. Он начал бесцельно бродить по комнате. Прошел час. Кадзуо остановился в центре огромного пространства, лицо побледнело. Дыхание сбилось, сердце застучало так, будто давило изнутри на барабанные перепонки. Тошнота подступила к горлу, и его вырвало на бетонный пол. Желудок был пуст, и жидкая рвота растеклась по серой поверхности, как вода.

Плохая новость никогда не приходит одна. Вместе с Цукумо пропала и дорожная сумка с тремя сотнями миллионов иен.