Май был поистине теплым. Словно лето торопилось поскорее продемонстрировать свою власть. Мое сердце переполняло новое чувство. Оно было похоже на счастье, но все же более большое и глубокое. Словно в море начали втекать другие реки, принося с собой новую жизнь, переполняя и заставляя его выйти за пределы привычных берегов.

Я прогуливалась по привычным улочкам, где деревья слегка прикрылись молодой листвой, и везла коляску с новорожденным сыном. Складывалось ощущение, что я иду не одна, ведь мой молчаливый собеседник тихо посапывал. Этот малыш еще был не способен осознать, что он забрал все мое одиночество. Он стал моей силой. Нет, не стал идолом, не занял место Бога в моем сердце. Но помог осознать, что значит иметь ближнего. Того, кто в тебе нуждается в той же мере, что и ты в нем.

Материнство – это больше чем должность или роль. Ты остаешься собой: остаются привычки, те же желания и ожидания, ты ощущаешь себя, как прежде. Но в твой арсенал добавляются новые заботы и обязанности, а вместе с ними и большие возможности. Ты будто открываешь в себе новые сверхспособности и горизонты.

Иногда материнство напоминает стратегическую игру. В начале тебе дается маленький участок, крошечный мир, где ты только учишься выживать. Герой обживает первую зону, использует все, что есть под рукой: лес, молоко, простые ресурсы. Но лес быстро заканчивается, и приходится двигаться дальше, в темноту. Новая территория освещается по мере продвижения, и вдруг открывается золото. Начинается следующий этап: больше возможностей, но и больше угроз. С каждым шагом игра усложняется. На освоенные земли нападают не просто враги, а монстры, колдуны, чужие силы. И чтобы выжить, уже недостаточно заборов и солдат. Нужно идти в логово зла и устранять источник опасности. Иначе волна за волной будет отнимать все, что ты построил с таким трудом.

Так и в жизни. Вроде все просто: покормить, уложить, постирать. Но постепенно поле задач расширяется. Сначала молоко и сон, потом прививки, прогулки, тревоги. А вместе с ними неожиданности, враги, внутренние монстры и внешние атаки.

Игра особенно усложняется, если между супругами нет прочного, доверительного союза. Тогда первый ребенок становится не только благословением, но и испытанием. Муж вдруг должен превратиться в игрока с суперспособностями, по крайней мере в женском воображении. Если раньше он должен был угадывать, что происходит с любимой раз в месяц, то теперь каждый день, каждый час. И не просто угадывать, а быть внимательным, чутким, продуктивным, незаменимым.

Не скажу за всех женщин, но я такой была. Пока ребенок был спокоен, а я отдохнувшая и накормленная, муж мог просто быть рядом. Но стоило нарушиться этому хрупкому равновесию, и мне хотелось чуда. Хотелось, чтобы он знал, чего я хочу, чего хочет наш малыш, и умел действовать без подсказок.

Ирония в том, что я сама порой не понимала, что с ребенком, но от мужа ждала абсолютной ясности.

Да, отцу важно возмужать, научиться брать ответственность за троих – за себя, жену и ребенка. Но и матери необходимо научиться доверять. Доверять другому не только ребенка, но и свою уязвимость. Не все решать самой, не ждать, что другой все угадает, не требовать совершенства. Особенно в час ошибки. С этим у нас было хуже всего. Мы не умели миловать. Если кто-то оступался, мы не подавали руку, мы добивали.

Да, мы стали родителями, но не стали партнерами. Я уже описывала, как мы столкнулись в жесточайшей схватке во время обсуждения будущего купания малыша. А теперь дело дошло до практики.

Так как после родов женщине необходимо полтора месяца воздержания для восстановления, мы, чтобы не распаляться, усиленно погрузились в процесс родительства. Будто бы напрочь забыли, что мы супруги, так, что даже не обнимали и не целовали друг друга. А ведь так важно поддерживать огонь в паре, несмотря ни на что. В итоге большую часть времени мы проводили гуляя. И хотя большинство прогулок были приятными и счастливыми, мы все же гуляли вместе ради ребенка, а не ради общения.

В моей памяти ярким, болезненным пятном запечатлелась одна из первых прогулок. Роме еще не было и месяца. Мы отправились в парк аттракционов. Не лучший выбор, как я теперь понимаю. Было многолюдно, шумно, воздух вибрировал от криков и музыки. По какой-то неясной причине мы решили не брать коляску. Вместо нее у нас была сумка-переноска с капюшоном, на молнии и маленьким окошком для воздуха. Большую часть времени ее нес муж, лишь изредка передавая мне, чтобы отдохнули его руки. Это было неудобно, тяжело и, как оказалось, тяжело не только физически.

В какой-то момент мне захотелось взять сына на руки. Просто прижать его к себе. Сделать фото. Тогда я еще не умела формулировать свои потребности. Сегодня, будучи мамой пятерых, я понимаю, как естественно было мое желание близкого контакта с ребенком. Тогда нет. Я просто сказала: «Хочу подержать его на руках». Ведь, по сути, это еще и облегчило бы ношу. Малыша нести, обхватив двумя руками, проще, чем волочить сбоку громоздкую сумку. Но в ответ услышала твердое, холодное «нет».

Муж, новоиспеченный папа, был охвачен тревогой. Толпа, лето, микробы… Он боялся за здоровье сына. Возможно, надеялся, что сумка-переноска защитит малыша от внешнего мира. Возможно, сам пытался поверить в это, чтобы успокоить себя. Но для меня в тот момент это было не защитой, а барьером.

Мы обменялись несколькими резкими словами. Я почувствовала, что между нами образовалась пропасть. Ребенок остался с ним. А я на другом берегу. Беспомощная, униженная, со сжатыми от обиды губами. Я, которая вынашивала его девять месяцев. Та, которая прошла через боль, кровь, страх. И которая кормила его своим телом. А теперь будто осталась без права голоса, без прав на собственного ребенка. Ни прикоснуться, ни сфотографироваться, ни прижать. Словно он не мой, а я никто.

Нам стоило поехать в более спокойное и зеленое место, где меньше людей и чище воздух. Но мы были неопытны и несообразительны. Мы не пытались понять переживания и намерения друг друга, а осознанно выбрали остаться по разные стороны после этой небольшой битвы. Каждый в своей правоте. И это был не последний раз, когда я, вместо того чтобы разделить ответственность или довериться его решению, снова становилась жертвой собственной уверенности: словно ребенок только мой, будто только мои чувства и знания верны, а его вторичны, неуклюжи или случайны.

Сейчас мне ясно: было бы и логичнее, и мудрее с самого начала позволить нам обоим быть родителями. Не соперниками и не экзаменующими друг друга на право воспитания. Просто родителями. С правом на неопытность, ошибку и, что не менее важно, на поддержку.

Мы могли бы не соревноваться, кто прав, а учиться рядом. Не ждать от другого совершенства, а помогать становиться лучше. И я и он были чудесными заботливыми родителями. Мы очень любили своего сына, и каждый готов был жертвовать своей свободой и комфортом ради него. Мы оба обладали пусть не полным представлением, но все же достаточным, как заботиться о ребенке и воспитывать его. У каждого был свой набор навыков. И мы должны были как бы перехватывать друг друга тогда, когда навык одного заканчивался. Или браться за дело вместе, когда ни один не знал, как поступить.

Все это пришло. Но гораздо позже. И к тому моменту ребенок как будто бы стал полностью моим – столько времени я проводила с ним, а потому было уже намного труднее доверить его отцу, чем в самом начале, когда его желание быть отцом было таким свежим и сильным.

Я выстрадала его жизнь, я хранила ее каждую минуту. И передать часть этой ответственности – даже отцу – оказалось страшно, почти невозможно. Ввиду обстоятельств и трагедии, произошедшей в нашей семье, мне пришлось понести родительство в определенном смысле в одиночестве. Когда Роме исполнился месяц, мы в первый раз пришли в поликлинику на осмотр. Я помню этот день в точных деталях и без слез не могу вспоминать о нем даже спустя двадцать лет. Шестое июня две тысячи шестого года. Был вторник, и в поликлинике, где принимала наш участковый педиатр, он считался днем здорового ребенка. В этот день по правилам могли приходить на прием только родители со здоровыми детками. Для тех, кто заболел, оставались все остальные дни недели. Но не все соблюдали негласное правило.

Коридор перед кабинетами был усеян мамами с малышами. Дожидаясь своей очереди, я нашла укромный закуток, чтобы избежать контакта с вирусами. Когда мы зашли в кабинет, врач осмотрела ребенка, отозвавшись положительно о его развитии и состоянии. Дав некоторые рекомендации по уходу, предложила в этот же день сделать необходимые прививки.

Тут же, в процедурном кабинете, Роме сделали укол. Малыш долго и безутешно плакал. Медсестра, видимо, поставила укол очень больно, возможно, и сам препарат вызывал болезненные ощущения. Спустя продолжительное время мне все же удалось успокоить свою крошку, и он уснул. Поэтому я решила погулять еще некоторое время.

День и так был очень жарким, а прогулка выпала на часы, когда столбик термометра вообще зашкаливал. Я пряталась в тенистых тихих дворах, спасая себя и спящего красавца. Время прошло незаметно, и спустя два часа мы вернулись домой. Все это время сынок спал. Дома, искупав вспотевшего малыша, я ожидала, что он захочет есть. Но, вяло пососав грудь, он просто удобно устроился на моих руках и не проявлял активности. Хоть внутри меня и зародилось некое подобие беспокойства, я все же не придала этому значения.

В те времена было популярно так называемое «кормление по требованию». Для Ромы было привычным «требовать» еду каждые два часа. В первый месяц нашей совместной жизни у нас сформировался собственный четкий режим. Поэтому и переживаний у меня не было. Я решила продолжать, пока ребенок сам проголодается.

Но прошел час, потом другой. Малыш был вялым и слегка капризным. Он не кричал, не закатывал истерик. Изредка канючил, дремал или просто лежал там, где его положат. К ночи он стал сильно срыгивать, ведь я тоже не оставляла попыток накормить «голодающего». Ведь мать все же лучше знает, чем тот, кто только что получил жизнь.

Ночь была бессонная. Морально подготовленные к подобному, мы не били тревогу. Ведь причины могут быть разные, и большинство считаются нормой. Но все же, дождавшись открытия поликлиники, в восемь часов утра я позвонила в регистратуру: нужно было вызвать врача. В регистратуре оказалась опытная медсестра, которая сразу же насторожила меня: «Малыш еще очень мал и лучше всего при всех перечисленных симптомах вызвать скорую помощь и поехать в больницу. Там его осмотрят более тщательно. И если причин для беспокойства не будет, то вы спокойно уедете домой. Но если есть, то вовремя окажут помощь ребенку».

Рассказав обо всем мужу, я вспомнила, что при выписке нам говорили, что наш роддом, где я рожала, берет на себя обязательства по уходу за ребенком в сложных ситуациях до месяца от рождения. Что, если ребенок заболеет или обнаружатся какие-либо нарушения в здоровье, родители могут обратиться за помощью. И ребенок и мама все еще будут считаться их пациентами.

К тому же там работала наша родственница, ей первой мы и позвонили. Посоветовавшись со своими коллегами, она пригласила нас приехать к двум часам дня. Сын был очень вялым, а кожа высохла и словно отслаивалась тонкими лепестками.

Бережно и в то же время стремительно, с паникой в сердце, мы добрались до родильного дома. В сопровождении родственницы мы пришли к нужному врачу на прием. С первого взгляда на ребенка врач сказала, что нам нужно обследование и госпитализация. У малыша снижены реакции, и он закатывает глазки. Их отделение экстренной терапии недостаточно хорошо оборудовано, и лучше обратиться в более компетентную больницу, где есть реанимация. Но к нашему счастью, ехать далеко не пришлось – она находилась в соседнем здании.

В приемном покое новорожденного приняли без очереди. Малыша тут же окружили врачи. Один за другим: педиатры, неврологи, инфекционисты, травматологи, они осматривали его, переглядывались, что-то писали в карточке. Нас с мужем медсестра почти допрашивала, задавая колкие вопросы. Не навредили ли мы ребенку сами по неосторожности и неопытности.

Прошло почти два часа. Обследования шли одно за другим, но ясности не прибавлялось. В какой-то момент у Ромы взяли кровь из пальчика, и я заметила, как его крошечная ручка начала судорожно дергаться. Это была не случайная дрожь, не каприз – это были судороги. Медсестра мгновенно отреагировала, и снова вызвали неврологов.

Было принято решение сделать компьютерную томографию.

А потом – все рухнуло.

Медсестра, юная, с милым лицом, вошла в кабинет и тихо сказала, что забирает моего ребенка в реанимацию. Обследование выявило внутричерепное кровоизлияние в левом полушарии мозга. Смотря в ее улыбку, застывшую между сочувствием и дежурной уверенностью, я отдавала в ее руки не ребенка, а часть своего сердца.

Мужа отправили оформлять документы и привезти необходимые вещи. А меня госпитализировали. Я сдавала анализы в той же комнате, где несколько часов назад Рому осматривали врачи. Все казалось каким-то чужим, странно нереальным. Бесцельное блуждание по коридорам, вопросы в регистратуре, плач в подушку, в который не помещались ни боль, ни страх. А потом черный, забывчивый сон, будто сознание само решило отключиться, чтобы не сойти с ума.

Я не хотела умирать. Я хотела жить. Чтобы снова дать жизнь тому, кому уже ее однажды подарила. Но я снова была беспомощна перед обстоятельствами, перед больницей, перед диагнозом, перед Богом.

Моя молитва не умолкала даже во сне. Мне снилась православная церковь моего детства, старая, с печкой, в которой всегда было тепло и пахло приятно благовониями. Но во сне я стояла на коленях в пустоте. На холодном до дрожи полу, у креста. Сон точно отразил то, что было в душе, ледяной пол, пустота, боль и молитва.

В половине восьмого в палату вошли врачи. Я уже не спала. Нейрохирург, та, что взялась за нашего Рому, сказала, что операция прошла успешно. В ее голосе звучала сдержанная гордость, легкое волнение от собственной решимости… и горечь. Горечь оттого, что все только начинается.

По ее словам, у Ромы оказалась нарушена свертываемость крови. Один из сосудов не выдержал. Это привело к инсульту. Оперировать в таких условиях значило рисковать жизнью ребенка. Если кровь не сворачивается, даже незначительное вмешательство может закончиться смертью от кровопотери. Она решилась на один шанс из тысячи. И чудом это сработало.

Рома впал в кому еще до начала операции. Я испытала радость и шок в одном флаконе. Но если он смог выжить, я обязана теперь жить и быть сильной ради него.

После встречи с врачом, на фоне истощения и стресса, у меня поднялась температура. Меня не пустили к ребенку, врачи боялись, что это может быть инфекция. А я, не способная даже прикоснуться к нему, металась между тревогой и бессилием. Но за следующие два дня я взяла себя в руки.

Пришлось пройти через несколько разговоров с инспекторами и комиссиями, которые занимались расследованием произошедшего. Это были выматывающие беседы, и все же я старалась держаться. Персонал увидел, что я не впадаю в панику, не срываюсь, не устраиваю сцен. Я сотрудничала, задавала вопросы, искала пути. Мне нужен был выход из ситуации, а не виноватый. И возможно, это стало решающим.

Мне предложили переехать в платную палату при реанимационном отделении. Это было словно глоток воздуха. Значит, я сама могла ухаживать за сыном под контролем необходимых специалистов и медсестер. Шанс быть рядом со своим малышом. Быть мамой не в отчетах и ожидании новостей, а в действиях.

Я мало понимала, что происходило во внешнем мире. Все это легло на плечи мужа. Он беспрекословно выполнял все мои просьбы. Сегодня я не могу с уверенностью оценить, насколько мои действия тогда были практичны и разумны, но в тот момент мне было нужно только одно – создать вокруг себя хоть какую-то зону комфорта и ни о чем больше не думать. Только забота о сыне придавала смысл и удерживала на поверхности.

Я не помню, спрашивала ли я вообще своего мужа о переживаниях и чувствах. Скорее всего, нет. У меня ни на секунду не возникло потребности позаботиться о том, кого звала своим возлюбленным, кому клялась быть вместе в горе и радости. Я не знаю, как весь этот ад пережил он. Но я видела его последствия всю нашу оставшуюся жизнь. Боль застыла в его глазах. А в сердце потух огонь. И только один его вопрос в Небо: «За что? Почему я?»

Были ли мы тогда супругами? Скорее нет, чем да. Мы были только родителями. Он меня поддерживал как мог. Физически обеспечивал всем необходимым. Но он не мог дать моральной поддержки, потому что и сам был раздавлен тоннами сожалений и отчаяния. Поддерживала ли я его? Я не могу вспомнить, когда я утешала его или подбадривала хотя бы словом.

Нас выписали через две недели. И даже спустя два месяца после родов мы все еще не были близки физически.

При выписке врач сказала, что шансы на здорового ребенка у нас пятьдесят на пятьдесят. Что на данный момент его состояние удовлетворительное и соответствует пережитому. А дальше «пан или пропал»… Как организм среагирует на случившееся, предсказать не может даже самый опытный специалист. Последствия после инсульта могут быть необратимыми и привести к тяжелой болезни мозга, что сделает ребенка инвалидом или убьет через некоторое время.

Старательно исполняя все предписания врачей, постепенно мы отпускали случившуюся трагедию. Ко всему привыкаешь. Вот и мы старались вернуться в привычный образ жизни. Между кормлениями, массажами, уколами и прочими процедурами я постепенно возвращалась к обязанностям жены. Снова стала прислушиваться к его желаниям и мнению. Он старался сильно не вмешиваться в сферу лечения и ухода за сыном, полностью доверив его мне. Но понял, что жена сможет понять его, принять со всеми его переживаниями и взглядами.

И только тогда я осознала, что во мне разделились две роли: супруги и матери. Я хотела быть с мужем, стремилась быть хорошей женой, но не умела быть и тем и другим одновременно. Мне пришлось делить свое время и сердце между двумя самыми дорогими людьми в моей жизни.

Он работал, я ухаживала за сыном. Вместе мы обеспечивали быт, я параллельно готовилась к сессии в академии. Материнство и учеба как-то уживались. А вот супружество… давалось тяжелее.

Постоянный недосып, тревога за здоровье ребенка, домашние заботы, – все это выматывало. Мне не хотелось ни романтики, ни прикосновений. Я мечтала просто лечь, спрятаться под одеялом и исчезнуть на пару часов из этой реальности. Секс был больше по долгу, без желания и чувства. Он был лишь тенью близости. Настоящую мудрость любви я пойму много лет спустя.

Я делила свою любовь между ребенком и мужем. И часто на последнего ее просто не оставалось. После инсульта Ромин мозг частично погиб. Правое полушарие взяло на себя основные функции, но нас все равно ждал долгий путь ухода и реабилитации. Муж стал спонсором проекта, я – сиделкой. А вместе мы были лишь временами, когда вдруг вспыхивало желание хоть на миг быть счастливыми. Но такую жизнь супружеством не назовешь. Мы остались рядом. И если верность – это только отказ от других, то да, мы сохранили клятву. Но мы стали чужими. Мы прятали боль, утаивали переживания. Старались сберечь и себя, и друг друга, но с каждым днем только отдалялись.