Как же все-таки удивительно устроено время… Еще вчера мы ссорились из-за чего-то глупого, не понимая друг друга и молча разочаровываясь. А сегодня я, как будто с доверенностью на счастье в руке, шла по весеннему городу в легком пальто, в ожидании чуда. Не иначе как судьба поставила печать, заверяя: «Скоро все изменится».

Внутри меня жил кто-то, кто вот-вот появится на свет. Мы еще не встретились, но я уже любила.

Мне вот стало интересно… А если бы эту историю писал мой муж? Что бы он сказал о тех днях, когда мы ждали своего первенца, нашего сына?

Описал бы, как Шекспир, величайший поэт и драматург? Или как Осборн? Или Чехов… Что из того, что я чувствовала, он бы упомянул в своей рукописи как нечто ценное, а на что бы и вовсе не обратил внимания?

Может быть, он не стал бы искать слов, как я. Не стал бы описывать эмоции, не погружался бы в воспоминания. Возможно, он начал бы с фактов. С того, как он поднимался по лестнице с пакетом продуктов, думая, что это тоже вклад. Как старался не показать, что тоже боится. Или что все это и вовсе было ему незнакомо, и он даже не задумывался.

Я рассказываю, как чувствовала, как ждала, как боялась и верила. А он, наверное, рассказал бы, как ехал молча в лифте или как, не зная, чем помочь, заваривал мне чай и ходил по пятам.

Вот так и выходит: на одну и ту же ситуацию мы смотрим по-разному. Иногда в нас живут одни и те же чувства, но выражаем мы их разными словами. А иногда, наоборот, делаем одно и то же, но чувствуем по-разному. Мы как два автора одной книги. У каждого свой стиль, но сюжет общий. И это не мешает ведь, а, наоборот, делает историю живой и настоящей.

Весна того года выдалась теплой. Я шла в сторону торгового центра после женской консультации. Город жил в предвкушении майских праздников, прохожие улыбались мне. На 39-й неделе живот был заметен, как и моя юность и трепет.

Я избегала розового и голубого. Поэтому купила желтое одеяльце и ленту. По дороге почувствовала тянущую боль в животе, но не придала значения. Наверное, устала реагировать на то, что можно стерпеть. После тяжелого токсикоза и долгих бессонных ночей организм притупляет сигналы. Да и душа уже ждала обновления.

Весна будто накладывала пластырь на сердце, помогая отвлечься от физического дискомфорта и радоваться расцвету природы. Я наполняла свою жизнь хлопотами, и это спасало.

К вечеру мне стало хуже. Живот наливался тяжестью. После горячей ванной мне стало полегче, и мы легли спать. Вернее, я уже заснуть не могла, но переживала за сон мужа. Он вставал рано, поэтому я старалась его не тревожить. Посреди ночи я снова пошла спасаться от ноющей боли в ванну. Когда муж проснулся, я заверила его, что все в порядке, и он мне поверил. Сама я уснула лишь под утро и даже не заметила, как он ушел. Он не стал будить, оберегал меня. Весь день я старалась не думать о боли. Но вечером муж, оценив мое состояние, позвонил врачу, и мне вкололи новокаин. К сожалению, он не подействовал. Поэтому на следующий день применили лидокаин, и впервые за двое суток я уснула. Но муж продолжал беспокоиться и настоял, чтобы утром я пошла в женскую консультацию. Я отнекивалась, но он прислушался не только к словам, но и к сердцу, которое подсказывало, что пора. В поликлинике я с бравадой забралась на кресло, мол, ничего серьезного. Но врач ахнула: «Ты уже рожаешь! Четыре сантиметра раскрытия!»

Сердце забилось. Все сжалось. Я была напугана. Я боялась не боли, но неизвестности. От нее трясло сильнее всего. Медсестра сообщила новость будущему папе, и мы вместе направились в приемный покой. Голые стены, духота, уставшие лица медсестер. На меня смотрели кто с теплотой, кто с усталостью.

От всей этой пугающей неопределенности у меня поднялось давление. А потом поплыло, как в тумане. Схватки у меня полностью остановились, и врачи были вынуждены их вызывать. Мне поставили капельницу, и я осталась в родильной палате одна. За окном была солнечная теплая майская погода. Впереди очередные праздники, все предвкушали посиделки у костра и шашлыки. Эта атмосфера праздности и легкости сказалась и на мне: даже несмотря на недружелюбные стены больницы и волнообразную боль схваток, мое сердце стало постепенно наполняться теплом и нежностью. Я готовилась к первой встрече со своим малышом.

Я никогда не разговаривала с животом, это казалось мне странным – будто говоришь сама с собой. Хотя невысказанных словами переживаний и чувств я передавала ребенку столько, словно он единственный на планете человечек, способный меня услышать и понять. Но сейчас переживания будто улетучились, и внутри стало невероятно спокойно, словно мне не самой предстоит сейчас что-либо делать, а все сделают врачи. Как на приеме у стоматолога: зубы твои, ты сам довел их до кариеса, но лежишь себе в кресле и не шевелишься, пока умелые руки специалиста твоей улыбке возвращают былую прелесть.

Время перестало существовать. Хотя на стене и висели часы, уверенным шагом отмеряющие минуты и часы. Я просто ждала исхода. Мне вспомнились рассказы мамы о том, как на свет появилась я. Мама говорила, что я заставила ее долго пребывать в ожидании. Мало того что до сороковой недели я и не собиралась проситься на свет, так еще и не спешила с выходом практически двое суток. Ну так и я решила не нагнетать, не торопить сыночка. Ведь даже в книгах говорят, что первые роды бывают долгими: двенадцать, а то и шестнадцать часов! Но вот что удивительно: за все девять месяцев беременности я не удосужилась хоть немного изучить, как происходит процесс родов. Еще на шестом месяце я начала посещать бассейн с группой беременных девочек под руководством перинатального врача, который хоть мало-мальски смог вложить в мою светлую головушку необходимые знания. Дыхательная гимнастика действительно помогала. Но вот когда пришло время тужиться, я все никак не могла понять, чего от меня требуют и почему все не получается само собой.

Врач-акушер терпеливо объясняла все по несколько раз, останавливала и корректировала мои действия. По ее вздохам и взгляду я понимала, какая же я неумеха. И все же ее поведение нисколько меня не смущало и не приводило в состояние отчаяния или дискомфорта. И вот кульминационный момент: последний рывок, и я слышу первый плач, а скорее писк моего ребенка. Через несколько минут после того, как малыша обтерли и завернули в пеленку, я взяла его на руки. Врач помогла мне впервые приложить его к груди – и в этот момент внутри все вспыхнуло, как фейерверк. Волна чувств накрыла так резко и ярко, что дыхание сбилось. Мы еще не встретились глазами, я еще не прижала его к себе по-настоящему, кожа к коже – все это было впереди. Но уже тогда – его аромат, его теплое тельце, его дыхание, скользнувшее по моей коже, вызвали во мне такой отклик, что я едва справлялась с этим переизбытком чувств.

Папу пустили в палату только через два часа после рождения малыша. За это время я уже немного пришла в себя, но у нас все еще не было имени для ребенка. Мы долго обсуждали варианты, перебирали имена по спискам, но ни одно не звучало как «наше». И вот, глядя на сверток в пеленке, он сказал почти шепотом, с какой-то детской нежностью: «Может, назовем его Рома? Ромашка?» И это было так естественно, так в точку. У меня не возникло ни тени сомнения.

Пока ко мне в палату никого не пускали, муж буквально оборвал телефон, спрашивал: «Что тебе принести, кроме сумки?» – «Очень хочу пить… А есть совсем не хочется», – ответила я.

Вот тут и проявилась его растерянная, искренняя забота. В своей инициативности он пришел с полутора литрами сильногазированной воды, пол-литровой банкой сметаны и коробкой конфет «Рафаэлло». Ни ложки, ни стакана. Ни одного уместного продукта. Газировка была запрещена, сметану есть было нечем, а сама мысль о конфетах вызывала тошноту. Но это было так трогательно, так душевно.

Рома родился в начале пятого, а в палату нас перевезли уже ближе к семи. Ужин в роддоме закончился, перекуса для «опоздавших» не было предусмотрено. Посещение было ограничено до восьми, поэтому сходить за чем-то другим он уже не мог.

Но он старался. Искренне, от всей души. И именно этим своим нелепым набором из сметаны, газировки и «Рафаэлло» он говорил мне: «Я с тобой. Я стараюсь. Я рядом, даже если не знаю, как правильно».

Позже он рассказывал, его голова была пуста от волнения. Он чувствовал себя бесполезным, роды прошли без него, я пережила боль и страх, а он только стоял в стороне. Он хотел помочь, но не знал как. Его накрыло ощущением, будто жизнь унеслась вперед, а он все еще на платформе, с цветами и пакетом еды. Даже выбор имени стал для него шансом прикоснуться к чему-то настоящему и живому.

С тех пор мы смеемся, вспоминая тот странный ужин и бесполезный набор «заботы». Но в ту минуту я видела его сердце: растерянное, полное любви, трепета и желания быть нужным. Я лежала на кровати вниз животом и испытывала максимальное облегчение в спине после стольких месяцев напряжения этих мышц. Он же не мог спокойно сидеть на стуле рядом, постоянно ерзая, перебирая и щелкая пальцами рук в ожидании первой встречи с сыном.

И вот привезли маленькую железную каталочку с белым кулечком внутри. Взглянув на этот конвертик счастья, он смог произнести лишь: «Мой родной!» – с блестящими глазами от наворачивающихся слез. И сколько бы медсестра и я ни уговаривали его взять сына на руки, у нас так ничего и не получилось. Он не то чтобы взять на руки, он боялся даже погладить это нежное сокровище. Его рука рядом с крохотным тельцем новорожденного казалась огромной лапищей. А беспомощность малыша приводила в замешательство и вызывала страх навредить.

Я смотрела на него и понимала, что он боится причинить боль своими неумелыми грубыми движениями. Он не был груб до появления сына. Он сам себя называл «белой мышкой, выращенной под лампочкой». Изнеженный мальчик, выросший без отца с мамой-музыкантом. Но рядом со своим сыном, столь маленьким и беззащитным, он в полной мере ощутил свою силу и ответственность за его жизнь. Во взгляде проглядывалась борьба чувств. Неуверенность и страх, что делать, конкурировали с инстинктивно нахлынувшей решительностью и мужественностью, силой. Это его сын. И если до этой встречи он очень старался внушать себе, что после свадьбы принимает решения, оглядываясь на жизнь другого человека, которую ему вручили у алтаря, то теперь уже не на уровне разума, но из самого сердца он чувствовал единение, родство с еще не знакомым ему человечком. Мы смотрели друг на друга и пытались читать чувства, которые так сложно было облечь в слова. Мы испытывали счастье, которое до сих пор нам было неизвестно. В сердцах родилось что-то новое.

Первую ночь нам обоим не спалось. Мне совсем не в тягость было вставать к малышу каждый час, пеленать, кормить и снова пеленать. Памперсы позволительны были в те времена только после выписки. А в больнице было вдоволь пеленок, которые разрешалось расходовать без оглядки на то, кто их потом будет стирать. Эти заботы нас ждали уже только дома. Мы отправили друг кучу эсэмэсок. Мужу было интересно, сколько его сын кушает, как он кушает, как часто «ходит в туалет» и сколько спит. И как только наступило разрешенное время для посещений, папа уже был в палате рядом с нами.

И все было гладко и радостно несколько дней. Мы наслаждались общением и присутствием сына в нашей жизни. Муж приходил навещать нас два раза в день и сидел рядом все позволенное время. Но уже буквально за день до выписки мы снова погрузились в споры. Я начиталась книжек по уходу за новорожденным, у меня имелся наглядный опыт, как мама ухаживала за моими младшими братьями, врач в больнице провела уже несколько рекомендательных бесед. У него дома тоже были не менее, а в чем-то и более опытные родительницы старой закалки. Которые с не меньшим желанием и рвением участвовали в оснащении молодого отца информацией по уходу за их внучком.

Мы спорили и ругались по поводу того, как купать, в какой воде: кипяченой или обычной, с добавлением заваренной календулы или в марганцовке, кипятить пеленки или нет и прочее, прочее, прочее… Переходили на личности и посягали на авторитет родителей. Игнорировали эсэмэс и звонки друг друга… А я плакала в подушку и боялась того, что нас ждет дома.

Меня пугала перспектива оказаться одной с моим малышом, словно в стане врага, где у меня не будет возможности спрятаться или уединиться. Шесть дней в больнице пролетели очень быстро. А последний день я молила длиться как можно дольше. И хотя мы попросили прощения друг у друга несколько раз, ощущения праздника внутри у меня все же не было.

Соседка по палате, слышавшая наши ссоры и мои слезы, наставляла меня и утешала советами. Она была старше на несколько лет, но мне казалось, что она знает что-то такое, что делает ее на голову выше в вопросах брака и жизненного опыта. Она, как и я, родила своего первого ребенка – маленькую чудесную девочку. Ее девочка была более неугомонная, чем наш Рома, и постоянно требовала внимания. Мне казалось, что моя соседка не спала вовсе эти дни. Она очень ответственно подошла к материнству, но и про взаимоотношения с супругом не забывала. Между ними царила гармония. По крайней мере, мне так казалось при взгляде на их короткие свидания в часы посещения. Муж навещал ее всего лишь раз в день и не обрывал телефон, желая быть полностью погруженным в жизнь жены и ребенка. Но она излучала некую умудренность и доброту. У этой девушки получалось практически все. Она обнаружила, что молока у нее вырабатывается в несколько раз больше, чем требуется для одной малышки, поэтому она предлагала его деткам-отказникам. Я смотрела на нее с восхищением, погрузившись в ее самоотдачу и добродетельность, и не понимала врачей, которые отказывались принимать драгоценный дар, аргументируя: «Один ребенок – одна грудь».

И вот эта самая, я бы сказала, благословенная девушка не обошла добротой и меня. Нежно и корректно она помогала мне видеть то, что словно ускользало от моих глаз, то, что я видела через призму негативных чувств и эмоций, в сказанных и написанных словах моего мужа. Она словно сеяла семена единения между нами. Спустя много лет я в молитвах все еще благодарю Бога за то, что Он послал заботливого Ангела в лице этой девушки. Она смогла убедить меня прислушаться к словам мужа. Смогла показать, что муж и свекровь в настоятельных рекомендациях проявляют свою любовь и заботу к тому, кто им так же дорог, как и мне. Что мой ребенок точно так же и их. И что они стремятся защитить, уберечь, окружить заботой. Что в их намерениях нет зла и опасности ни для ребенка, ни для меня. И что мне стоит и в будущем научиться прислушиваться к мнению любящих меня людей.

На выписку муж принес огромную корзину цветов. Самую большую среди всех, что я видела в тот день у других мам. Пышная, ароматная, будто собранная из кусочков весны, она сразу притягивала взгляды. Ни одна из женщин, выписывающихся в тот день, не держала в руках такого же щедрого и яркого подарка. Это был по-настоящему красивый, глубокий жест любви. И я знала, он хотел сказать этим букетом больше, чем могли выразить слова.

Но… я осталась сдержанной. Не позволила себе растаять и насладиться моментом. Из-за обиды, накопившейся за дни в больнице, за колкие сообщения, разногласия и нерешенные боли я словно заковала себя в броню. И даже этот роскошный букет не смог тогда растопить ту внутреннюю отстраненность, в которую я ушла.

Хорошо, что с нами были друзья. Друг подхватил корзину с цветами, а меня, хрупкую и усталую, нежно взяла под руку моя верная подруга. Она была моей тихой опорой. А малыша аккуратно вручили в руки счастливого отца. И вот мы уже втроем, а теперь еще и с поддержкой близких отправились домой, в новую реальность, в которую входили каждый со своими ранами и надеждами.

Оказавшись в стенах, ставших мне уже немного родными, я с немалыми усилиями раскрывала тиски своего сердца и через не могу и не хочу училась доверять.

Все оказалось намного проще и легче. Еще перед выпиской нам обоим провели инструктаж, как купать ребенка, сколько гулять, во сколько слоев одежды одевать, и любезно ответили на все интересующие и возникшие на тот момент вопросы. И меня немало удивило и, конечно, порадовало, что после рождения ребенка его заинтересовала книга про первый год жизни, которая прежде вызывала у него лишь насмешки. Рекомендации доктора Комаровского пришлись по нраву заботливому папе, и уже мы на пару отстаивали современные подходы в уходе за новорожденным перед старшим поколением.

Рождение ребенка стало для нас не только началом новой жизни, но и испытанием на способность быть рядом по-настоящему. Я поняла, что быть вместе – это не просто находиться рядом в одном доме или держать одного младенца на руках. Это учиться слышать и слушать. Видеть не только себя в ситуации, но и другого человека. Не застревать в собственных ожиданиях, но замечать его старания, пусть не всегда совершенные, но искренние. Не бояться говорить о своих чувствах, но и не взваливать ответственность за них на плечи другого. Беременность – особое, почти мистическое время. Даже ученые не могут до конца объяснить, что происходит с женщиной в эти месяцы. Что же говорить о мужчине, который стоит рядом, порой растерянный, но все равно любящий. Сегодня, с высоты своего опыта, я бы пожелала женщинам, да и всем окружающим, проявлять заботу и внимание об отце. Не только принимать ее в своей адрес и как должное. Ведь он также проходит период трансформации. Душевной, моральной, а порой и физической.

Мы оба были молоды и неумелы. Мы учились быть родителями. Мы учились быть командой. Учились доверять. И именно это доверие стало тем мостом, который помог нам пройти через сложный, насыщенный, порой болезненный путь к тому, чтобы стать одним целым, а не просто парой с ребенком.

Настоящее единство не рождается мгновенно. Оно вырастает в любви, прощении, в желании понимать, а не побеждать. И возможно, именно тогда, держа на руках маленького сына, мы впервые действительно начали этот путь друг к другу.