Теперь, когда мы были признаны обученными и обузданными, а значит, способными управляться с ножницами, нам их выдали, и мы постарались привести себя в порядок. Аккуратно подстриженная бородка, безусловно, гораздо удобнее. Бритв, разумеется, нам предоставить не смогли.

– Здесь так много пожилых женщин, что уж бритвы-то можно было ожидать увидеть, – усмехнулся Терри, на что Джефф заметил, что раньше никогда не видел у женщин полного отсутствия растительности на лице.

– Мне кажется, отсутствие мужчин каким-то образом сделало их в этом отношении более женственными, – сказал он.

– Ну разве что действительно лишь в этом отношении, – неохотно согласился Терри. – Никогда не встречал менее женственного общества. Один ребёнок на женщину – этого, видимо, недостаточно для воспитания того, что я называю материнской нежностью.

Понятие материнской нежности означало для Терри привычную картину – младенец на руках, семеро по лавкам и полная погружённость матери в заботы о своих детях. Материнство же, преобладавшее в обществе, влиявшее на все виды деятельности и искусства, обеспечивавшее полную защиту всем детям и снабжавшее их идеальным уходом и обучением, в глазах Терри не имело к материнской нежности никакого отношения.

Здешняя одежда давно стала нам привычной. Она была не менее, а во многом даже более удобной, чем наша, и уж точно выглядела куда лучше. Система карманов была оптимальной – верхние комбинезоны были буквально усыпаны ими. Карманы были расположены очень удобно – до каждого легко дотянуться, но телу они при этом не мешали, а пошиты были так, чтобы, с одной стороны, укрепить ткань, а с другой – украсить её дополнительными декоративными швами.

Это, как и многое другое, что нам ещё предстояло увидеть, было проявлением практической смекалки и тонкого художественного вкуса, не обременённого, насколько можно было судить, какими-либо вредными влияниями.

Первым шагом к нашей относительной свободе стала поездка по стране – на этот раз без охранных команд, лишь с нашими личными наставницами, с которыми мы прекрасно ладили. Джефф говорил, что любит Заву, как свою родную тётушку – «только она гораздо приятнее, чем любая из встречавшихся мне тётушек»; мы с Сомель вообще были неразлейвода и давно стали лучшими друзьями; а вот за Терри с Моадин наблюдать было очень забавно. Она была с ним вежлива и терпелива, но то были терпение и вежливость, каковые проявлял бы выдающийся человек – скажем, умелый и опытный дипломат – в отношении школьницы. Она сдержанно молчала в ответ на его неуместные вспышки эмоций; она добродушно смеялась не только вместе с ним, но, как мне часто казалось, и над ним, хотя всегда была безукоризненно вежлива; она задавала невинные вопросы, отвечая на которые он почти всегда говорил больше, чем собирался, – мы с Джеффом находили это весьма занятным.

И он, казалось, не замечал её скрытого превосходства. Если она прекращала спор, он всегда был уверен, что заставил её замолчать, а если она смеялась, обычно относил это на счёт собственного остроумия.

Мне было тяжело признавать, насколько сильно Терри упал в моих глазах. Уверен, что Джефф боролся с похожими чувствами, но мы никогда не говорили об этом. Дома мы невольно сравнивали его с другими мужчинами, и хотя нам были известны его недостатки, всё же он не сильно отличался от остальных. Достоинств у него тоже было много, и они всегда перевешивали изъяны. С женщинами – нашими женщинами – он всегда был на высоте и явно пользовался у них популярностью. Даже если его привычки были всем известны, никто не предъявлял ему претензий, а в некоторых случаях репутация так называемого весельчака, казалось, лишь придавала ему шарма.

Но здесь, на фоне затаённой мудрости и спокойного, сдержанного нрава этих женщин, рядом с вечно благостным Джеффом и моей скромной персоной, Терри очень сильно выделялся. Выделялся не как «мужчина среди мужчин» и не как мужчина среди, как бы это сказать… «представительниц женского пола», его исключительная мужественность лишь подчеркивала их исключительную женственность. Но здесь он как будто совершенно не вписывался в общую картину.

Моадин была рослой женщиной, обладавшей большой силой, которую не было нужды демонстрировать. Взгляд у нее был спокойный и внимательный, как у фехтовальщика. Со своим подопечным она поддерживала хорошие отношения, но вряд ли кто-то ещё, даже в этой стране, справился бы с этой задачей столь же достойно.

За глаза он называл её «Мод» и говорил, что она «хорошая, но немного медлительная», в чём был совершенно не прав. Стоит ли говорить, что наставницу Джеффа он называл «Ява», а иногда «Мокка» или просто «Кофе», а когда был особенно не в духе – «Цикорий» или даже «Постум»[16]. Сомель же удалось избежать этого его юмора – лишь изредка он довольно вымученно называл её «Сом ел».

– У вас у всех что, только одно имя? – однажды спросил он, когда нас представили группе женщин с приятными диковинными именами из нескольких слогов – как и у всех, кого мы знали.

– Да, одно, – ответила Моадин. – Но у многих есть ещё одно, описательное, которое даётся в течение жизни. Такие имена нужно заслужить. Иногда, если женщина прожила удивительную и наполненную жизнь, оно меняется или к нему добавляются новые элементы. Такое имя у нашей Матери-Земли – у вас, полагаю, она была бы президентом или королевой. Её с детства звали Мера, то есть «мыслительница». Позднее к её имени прибавили частицу «Ду» – Ду-Мера – мудрая мыслительница, а теперь она известна как О-Ду-Мера, великая и мудрая мыслительница. Вы с ней ещё познакомитесь.

– Никаких фамилий, значит, нет? – настойчиво и довольно надменно спросил Терри. – Или родовых имён?

– Нет, зачем они нам? Все мы ведём род от одного предка, и на самом деле мы одна семья. Наша история началась относительно недавно, что даёт нам хотя бы это преимущество.

– Но разве не всякая мать хочет, чтобы ребёнок носил её имя? – спросил я.

– Нет, а зачем? У ребёнка есть свое имя.

– Ну, для распознавания… чтобы было понятно, чей это ребенок.

– Мы ведём подробные записи, – сказала Сомель. – Каждая из нас знает свою родословную вплоть до Матери-прародительницы. На то есть множество причин. Но знать, кому именно принадлежит ребёнок, – зачем это нужно?

И здесь нам снова, как и много раз прежде, довелось почувствовать разницу между материнским и отцовским складом ума. Элемент личной гордости здесь, казалось, совершенно отсутствовал.

– А как насчёт других ваших произведений? – спросил Джефф. – Вы их не подписываете? Книги там или статуи?

– Конечно, подписываем – с радостью и гордостью. Не только книги и статуи, но и любые другие работы. Небольшие подписи с названиями вы увидите на домах, на мебели, а иногда и на посуде. Потому что иначе всё забывается, а мы бы хотели помнить, кому нужно быть благодарными.

– Вы говорите так, будто это делается для удобства потребителя, а не из гордости производителя, – сказал я.

– И для того, и для другого, – ответила Сомель. – Мы действительно гордимся своей работой.

– Но почему не детьми? – спросил Джефф.

– Детьми мы очень гордимся! Чрезвычайно! – с жаром сказала она.

– Так почему не подписываете? – с торжествующим видом спросил Терри.

Моадин повернулась к нему с лукавой улыбкой.

– Потому что здесь конечный продукт не является чьей-то личной собственностью. Когда они ещё младенцы, мы действительно иногда называем их, например, Лато Эссы или Амель Новины, но лишь в разговоре, описательно. В записях, конечно, ребёнок числится в своем роду матерей, но в личном обращении это всегда Лато или Амель, без упоминания предков.

– Но хватает ли у вас имён, чтобы давать новое каждому родившемуся ребенку?

– Да, безусловно – в пределах ныне живущего поколения.

Затем они спросили, как мы даём имена, и услышали, что «мы» поступаем так-то, но при этом другие народы применяют свои методы. Они поинтересовались, какой метод признан наилучшим, и нам пришлось признать, что, насколько нам известно, таких исследований не проводилось, и каждый народ следует своей традиции, искренне считая её превосходящей все другие и презирая или просто игнорируя то, что заведено в этом плане у других.

В этой женской стране наиболее яркой отличительной чертой всех их институций была рациональность. Погружаясь в записи, чтобы проследить развитие любого здешнего начинания, больше всего я поражался именно этому – сознательным усилиям сделать его совершенным.

Ещё на самом раннем этапе они осознали ценность улучшений, легко сделали вывод о том, что возможность для них есть всегда, и принялись активно развивать два склада ума – критический и изобретательный. Тем, кто с рождения проявлял склонность к наблюдениям, предположениям и разграничениям, помогали развить эти способности, в то время как высшие руководительницы посвящали всё своё время изучению тех или иных отраслей работы для их дальнейшего усовершенствования.

В каждом поколении обязательно рождался выдающийся ум, способный обнаруживать недостатки и указывать на необходимость изменений, и тогда к делу приступала группа изобретателей, чьи особые способности применялись к анализу и решению выявленной проблемы.

К тому времени мы уже научились не начинать дискуссию о чём-либо, не подготовившись сперва к ответам на вопросы о наших собственных методах, поэтому я не спешил распространяться на тему сознательного совершенствования. Мы не готовы были продемонстрировать, что превзошли их в этом.

У нас – по крайней мере, у меня с Джеффом – росло восхищение преимуществами этой необычной страны, её достижениями и методами управления. Терри же по-прежнему был настроен весьма критично. Мы считали, что это всё из-за его нервозности. Уж больно часто он раздражался.

Самой заметной особенностью этой земли было то, насколько идеально здесь было выстроено снабжение продуктами питания. Это мы заметили ещё во время своей первой прогулки по лесу, даже во время первого полёта над ним. Теперь же мы получили возможность своими глазами увидеть тот восхитительный сад и узнать о том, что и как в нём выращивается.

Вся страна была размером с Голландию – где-то десять-двенадцать тысяч квадратных миль. А на лесистых склонах могучих гор без труда уместилось бы ещё несколько Голландий. Население составляло около трёх миллионов человек – это не очень много, но всем был обеспечен высокий уровень жизни. Три миллиона – вполне достаточно для развития внутреннего многообразия, и местные жительницы действительно различались между собой, причём гораздо сильнее, чем мы поначалу предполагали.

Терри настаивал, что в условиях партеногенеза они должны быть похожи друг на друга, как муравьи или тли; он считал, что их видимые различия лишь доказывают наличие рядом мужчин.

Но когда в наших поздних, более откровенных беседах мы спросили женщин о том, как они объясняют столь яркие отличия при отсутствии перекрёстного оплодотворения, они рассказали, что относят это на счёт особых методов воспитания, поощряющих малейшие склонности отличаться, и, частично, на счёт законов мутации. Это обнаружилось при работе с растениями, а затем полностью подтвердилось на примере людей.

Физически они были больше похожи друг на друга, чем мы, в силу отсутствия здесь людей с болезнями или избыточным весом. Все они были высокими, сильными, здоровыми и красивыми как раса, но при этом сильно различались между собой чертами, цветом кожи и поведением.

– Но ведь самый важный рост происходит в умах – и в том, что мы создаём, – говорила Сомель. – Сопровождается ли ваше физическое разнообразие таким же разнообразием идей, чувств и продуктов созидания? И если люди похожи, значит ли это, что они похожи и с точки зрения их внутреннего мира и творчества?

Прежде чем ответить на этот вопрос, мы довольно сильно сомневались и склонились в конце концов к тому, что чем заметнее физические различия, тем больше возможностей для совершенствования.

– Похоже, что это действительно так, – сказала Зава. – То, что в самом начале мы лишились половины нашего маленького мира, всегда представлялось нам катастрофой. Наверное, это одна из причин наших настойчивых стремлений к осознанному улучшению.

– Но ведь приобретенные признаки не наследуются, – заявил Терри. – Вейсман[17] это доказал.

Наши безапелляционные заявления они никогда не оспаривали, лишь делали заметки.

– Если это так, то наше развитие обусловлено либо мутациями, либо исключительно воспитанием, – с серьёзным видом продолжила Зава. – Ведь мы действительно совершенствуемся. Возможно, эти высшие качества перешли к нам от матери-прародительницы, а продуманное воспитание позволило им раскрыться, и все наши персональные различия регулируются небольшими вариациями в предродовом периоде.

– Я полагаю, что они, скорее, кроются в накопленном культурном опыте, – предположил Джефф. – И в том, каких удивительных успехов вы достигли в психическом развитии. Мы крайне мало знаем о методах воспитания души, а вы, похоже, освоили их в полной мере.

Как бы то ни было, они, безусловно, демонстрировали более высокий уровень активного интеллекта и поведения, чем мы до сих пор могли себе представить. Зная по собственному опыту нескольких людей, которые проявляли такую же деликатную вежливость и были столь же приятны в общении – по крайней мере, в тех случаях, когда этикет не позволял им иного, – мы предположили, что наши спутницы были тщательно отобраны для взаимодействия с нами. Со временем мы стали всё больше восхищаться тем, что подобные утончённые манеры были здесь результатом совершенствования и воспитания, что люди рождались и росли с ними и что для них это было так же естественно и привычно, как кротость голубей или предполагаемая мудрость змей.

Что же до силы интеллекта – эта их особенность была для меня наиболее впечатляющей и, признаюсь, наиболее ранящей. Вскоре мы перестали высказываться об этом и других аспектах, которые были для них настолько очевидными и само собой разумеющимися, что это рождало неприятные вопросы о ситуации у нас дома.

Как нельзя нагляднее это проявилось в вопросе обеспечения продовольствием, что я и попытаюсь сейчас описать.

Возведя культуру земледелия на высший уровень, тщательно рассчитав количество людей, которым может быть обеспечена комфортная жизнь на ограниченной территории, и затем сократив население до нужной численности, они могли бы остановиться на достигнутом. Но они так не считали. Для них страна была единым целым – это был их дом. И сами они были единым целым, группой единомышленниц, мыслящих категориями общества. Их восприятие времени не ограничивалось надеждами и помыслами отдельного человека, а потому все планы усовершенствований, которые они составляли и выполняли, обычно были рассчитаны на столетия вперёд.

Я никогда не слышал – и с трудом мог себе представить, – чтобы человек брал на себя труд осознанно засадить все лесные угодья разными видами деревьев. А для них это было в порядке вещей, как вспахать некачественный газон и засеять его заново. Теперь каждое дерево приносило плоды – и притом съедобные. Одно дерево, которым они особенно гордились, изначально вообще не давало плодов – по крайней мере, съедобных для человека, – но было таким красивым, что его решили сохранить. Девятьсот лет они работали над скрещиванием, и вот оно стояло перед нами – удивительное, живописное дерево, которое теперь давало обильный урожай питательных семян.

Они быстро поняли, что из всех плодовых растений им подходит именно дерево. Деревья не требовали тщательного возделывания почвы и давали больше плодов на единицу площади, при этом помогая сохранить и обогатить землю.

Сезонные культуры выращивались здесь так же умело, поэтому урожаи фруктов, орехов, злаков и ягод собирались практически круглый год.

В горных районах страны, у отрогов скал, бывали настоящие снежные зимы. В юго-восточной части, где расположилась широкая долина с озером, образованным подземными водами, климат был похож на калифорнийский, и здесь в изобилии росли цитрусовые, инжир и оливы.

Особенно меня впечатлила их система удобрений. В этом крошечном обособленном мире обычный народ уже давно бы вымер от голода или был бы вынужден вести ежегодную борьбу за существование. Но эти умелые культиваторы разработали идеальную схему подпитки почвы всем, что из неё вырастало. Все остатки пищи, растительные отходы лесозаготовок или текстильного производства, твёрдые отходы из сточных вод, должным образом очищенные и соединённые, – всё, что давала людям земля, вновь уходило в неё.

В результате почва оставалась здоровой, как в любом ухоженном лесу, и вместо неуклонного истощения, каковое часто наблюдается в других частях света, её плодородие лишь повышалось.

Впервые увидев это, мы разразились такими восторженными комментариями, что они очень удивились – мол, стоит ли так восхвалять заурядные проявления здравого смысла – и спросили, какие методы используем мы. С некоторым трудом нам удалось… скажем так… отвлечь их, сославшись на количество нашей земли и на ту, признаться, небрежность, с которой мы пожинали её плоды.

Ну то есть мы думали, что нам удалось их отвлечь. Позже я узнал, что помимо подробных и тщательных записей всего, о чём мы рассказывали, они составляли что-то вроде таблицы-диаграммы, в которую заносили – и затем изучали – не только то, что мы говорили, но и то, от чего пытались уклониться. Для этих опытных педагогов не составило большого труда получить весьма точное представление о нашей жизни – в самых разных её областях. Если же наблюдения в какой-то области приводили к ужасным выводам, они всегда предоставляли нам кредит доверия, оставляя эту тему открытой для дальнейшего изучения.

Некоторые вещи, которые мы привыкли считать совершенно естественными или же обусловленными слабостями человека, они считали невозможными; к тому же, как я уже упоминал, мы втроем заключили молчаливый пакт о неразглашении бесчисленных социальных неурядиц, происходивших у нас дома.

– Чёрт бы побрал эти бабушкины умы! Где им понять мир мужчин! Они же не люди, а просто стайка да-да-дамочек! – говорил Терри после того, как ему пришлось признать правду об их партеногенезе.

– Хотел бы я, чтобы наши дедушкины умы работали так же, – сказал Джефф. – Ты правда считаешь, что наш мир, с его бедностью, болезнями и всем остальным, говорит в нашу пользу? А здесь царят покой и изобилие, красота и благополучие, доброта и интеллект. Прекрасная нация, как по мне.

– Недостатки у них тоже есть, точно вам говорю, – настаивал Терри, и мы, отчасти для самооправдания, принялись тщательно их выискивать. До прибытия сюда мы постоянно обсуждали эту тему, когда вели досужие беседы о воображаемой «женской» стране.

– Допустим, существует страна, где живут одни женщины, – в который раз говорил Джефф. – Какими они будут?

И мы уверенно заявляли, что совместная жизнь большого количества женщин неизбежно окажется полна ограничений, изъянов и пороков. Мы ожидали, что они будут подвержены так называемому женскому тщеславию – «кругом рюшечки и оборочки», но выяснилось, что они создали одежду более совершенную, чем китайское платье, которая при желании может превратиться в изысканный и богато украшенный наряд, но при этом всегда останется практичной, удобной и со вкусом пошитой.

Мы ожидали увидеть унылую монотонность и покорность обстоятельствам, а обнаружили смелые социальные начинания, во многом превосходящие известные нам, вкупе с достижениями науки и техники, ничем не уступающими нашим.

Мы ожидали столкнуться с мелочностью, а обнаружили общественную сплочённость, на фоне которой наши нации ведут себя как своры драчливых детей, к тому же недалёких.

Мы ожидали увидеть зависть, а обнаружили глубокую сестринскую привязанность и непредубеждённость мышления – качества, равных которым мы не знали.

Мы ожидали увидеть истеричек, а обнаружили здоровых и энергичных людей, уравновешенных и спокойных, которым, как мы ни пытались, невозможно было объяснить, например, ту же нашу привычку сквернословить.

Даже Терри пришлось признать это, хотя он всё равно убеждал нас в том, что вот уже очень скоро мы увидим и другие их стороны.

– Это же логично, разве нет? – говорил он. – Всё здесь чертовски неестественно, и я бы даже сказал, невозможно, если бы сам тут не находился. А неестественное состояние должно вылиться в неестественные последствия. Мы ещё насмотримся тут всяких ужасов, помяните моё слово. Мы ведь даже не знаем, как тут поступают с преступницами, с умственно отсталыми и пожилыми. Согласитесь, таких людей мы вообще тут не видели! Что-то здесь нечисто!

А поскольку мне тоже это казалось странным, я взял быка – точнее, корову! – за рога и спросил об этом Сомель.

– Во всём этом совершенстве должен быть какой-то изъян, – без обиняков заявил я ей. – Не может быть, чтобы у трёх миллионов человек не было недостатков. Мы очень хотим понять, как здесь всё устроено. Помоги нам в этом, пожалуйста! Расскажи о худших, на твой взгляд, качествах вашей уникальной цивилизации.

Мы сидели в тенистой беседке в одном из их райских плодоносящих садов. Перед нами стояла тарелка с фруктами – мы только что прекрасно пообедали. С одной стороны от нас простирались пышные, изобильные луга, с другой был сад со столиками, расставленными на достаточном расстоянии друг от друга, чтобы обеспечить уединение. Должен заметить, что при всех мерах контроля численности населения в этой стране нигде не было толп. Солнце, свежий ветер, простор – повсюду ощущалась атмосфера свободы и раздолья.

Сомель оперлась подбородком на ладонь, поставив локоть на низкую стену беседки, и окинула взглядом свой дивный край.

– Конечно, у нас есть недостатки – у каждой из нас, – сказала она. – В каком-то смысле можно сказать, что сейчас мы имеем больше, чем наши предки, а значит, наш идеал совершенства отодвигается всё дальше. Но мы не унываем, ведь, согласно записям, улучшений мы действительно добились, причём значительных.

В самом начале, пусть мы и произошли от особенно добродетельной матери, мы унаследовали черты множества предыдущих поколений. И иногда проявлялись самые нежелательные из них, вызывая большую тревогу в обществе. Но вот уже шестьсот, наверное, лет, как у нас не было тех, кого вы называете «преступниками».

Конечно, мы все силы положили на то, чтобы с помощью воспитания и селекции искоренить низменные качества в человеке.

– Селекцией? – спросил я. – Это как? С помощью партеногенеза?

– Если девушка, демонстрирующая недостойные качества, была способна осознать социальную ответственность, мы взывали к этому и просили её отказаться от материнства. К счастью, немногочисленные носительницы худших качеств были лишены способностей к воспроизведению. Но если среди этих качеств был непомерный эгоизм, женщина зачастую считала, что имеет право рожать детей, и даже была уверена, что её дети будут лучше, чем другие.

– Понимаю, – сказал я. – Она бы и воспитывала их с этой точки зрения.

– Такого здесь не позволялось, – тихо ответила Сомель.

– Не позволялось? – спросил я. – Матери не позволялось воспитывать собственного ребёнка?

– Конечно, нет, – ответила Сомель. – Если она не подходила для этой высшей роли.

Эти слова сильно пошатнули мои предыдущие убеждения.

– Но я думал, что для каждой из вас материнство…

– Материнство – да, то есть женская функция деторождения. Но воспитание – наше самое высокое искусство, и к этой роли допускаются лишь лучшие из лучших.

– Воспитание? – Я снова ничего не понимал. – Но я сейчас не о воспитании, а о том, что материнство – это не только способность к деторождению, но и забота о ребёнке.

– Забота о ребёнке включает воспитание, и этот процесс мы доверяем лишь тем, кто подготовлен к нему наилучшим образом, – повторила она.

– То есть вы отлучаете ребёнка от матери? – в ужасе вскричал я, охваченный подозрениями, о которых говорил Терри: в этой стране сплошных достоинств где-то наверняка скрываются изъяны.

– Как правило, нет, – терпеливо объяснила она. – Понимаешь, почти каждая женщина считает материнство высшим благом. Любая девушка мечтает стать матерью, для нас это невыразимая радость, великая честь, нечто исключительно глубинное, очень личное и самое драгоценное. А сфера воспитания детей здесь так хорошо изучена и настолько искусно и виртуозно применяется на практике, что чем сильнее наша любовь к детям, тем меньше мы хотели бы доверять этот процесс неумелым рукам – даже своим собственным.

– Но материнская любовь… – начал я.

Она изучающе оглядела моё лицо, пытаясь подыскать более подходящие примеры.

– Вот вы рассказывали нам о своих зубных врачах, – наконец сказала она. – О занятных людях с узкой специальностью, которые всю жизнь ставят пломбы другим людям, иногда даже детям.

– Да, и что? – сказал я, не понимая, к чему она клонит.

– Разве у вас материнская любовь побуждает женщин самостоятельно ставить пломбы своим детям? Они хотят это делать?

– Конечно, нет, – запротестовал я. – Ведь это высокоспециализированный труд. А заботиться о ребёнке может любая женщина, любая мать, разве нет?

– Мы так не считаем, – спокойно ответила она. – У нас эта почётная функция доверяется лишь самым компетентным, и большинство наших девушек всей душой стремятся попасть в число избранных. Уверяю тебя, этим занимаются только самые достойные.

– Но бедная мать… у которой отняли ребёнка…

– Нет, что ты, – заверила она. – Детей ни у кого не отнимают. Это по-прежнему её ребёнок, он рядом с ней, он для неё не потерян. Но она не воспитывает его одна. Ей помогают другие, и она точно знает, что эти женщины в своих умениях превзошли остальных. А знает она это, потому что училась, как и они, готовилась, как и они, и признаёт их превосходство. И в интересах ребёнка она рада доверить воспитание тем, кто действительно в этом преуспел.

Тогда она меня не убедила. К тому же это были лишь слова: что такое материнство в Женландии, нам ещё предстояло увидеть.