И вот наконец сбылась мечта Терри. Нас начали приглашать – всегда исключительно любезно и оставляя нам право выбора – выступать перед широкой аудиторией и группами девушек.

Помню, как мы готовились к первой такой встрече – как тщательно выбирали одежду, как приводили в порядок бороды и стрижки, пользуясь подручными средствами. Терри, в частности, был так привередлив насчет формы своей бороды и с такой критикой обрушивался на все наши попытки ему помочь, что мы вручили ему ножницы и пожелали удачи. К тому времени мы свои бороды даже полюбили, ведь лишь они выделяли нас среди этих высоких, дородных женщин с их короткими стрижками и бесполыми костюмами. Среди множества предложенных нарядов каждый выбрал себе одежду по вкусу, а когда мы предстали перед большой аудиторией, оказалось, что мы там самые разодетые, особенно Терри.

Терри являл собой внушительную фигуру; отросшие волосы чуть смягчали его мужественные черты, хоть он и попросил меня постричь его как можно короче; в своей богато расшитой тунике с широким свободным поясом он немного походил на Генриха Пятого. Джефф же напоминал, с кем бы его сравнить… наверное, влюблённого гугенота[18], и уж не знаю, на кого был похож я сам, только одежда моя была весьма удобной. Когда мне пришлось вернуться к нашим мешковатым доспехам с накрахмаленными воротничками, я с превеликим сожалением осознал, как же всё-таки удобно мы одевались в Женландии.

Мы рассматривали собравшихся, выискивая три знакомых личика, но их нигде не было видно. Вокруг сплошные ряды девушек: спокойных, внимательных, любопытных, жаждущих знаний, готовых ловить каждое наше слово.

Нас попросили провести краткий экскурс – настолько подробный, насколько мы пожелаем – в мировую историю, а затем ответить на вопросы.

– Мы ведь совершенно невежественны, – говорила нам перед этой встречей Моадин. – Мы владеем лишь теми научными сведениями, до которых добрались сами, объединив умы своей маленькой страны. А вы, должно быть, помогаете друг другу, делитесь открытиями по всему миру, совместно двигая прогресс. Несомненно, в ходе этих усилий должна была родиться прекрасная высокоразвитая цивилизация!

Затем Сомель пояснила, что от нас ожидается:

– Не нужно рассказывать всё с самого начала, как вы это делали с нами. Мы подготовили конспект вашей истории, и его с огромным интересом читают по всей стране. Хотите взглянуть?

Мы с радостью согласились – и были просто поражены. Поначалу эти женщины, в силу своего положения лишённые того, что мы считали базовыми знаниями, представлялись нам детьми или дикарями. Но со временем пришлось признать, что их уровень необразованности был таким же, как у Платона и Аристотеля, то есть при этом они обладали развитым умом, вполне сравнимым с умами древнегреческих мыслителей.

Мне не хочется перегружать эти страницы рассказом о том, как нелепы были наши попытки чему-то их научить. Мне больше запомнилось то, чему они научили нас, или хотя бы стремились научить. Тогда же всё наше внимание было сосредоточено не на теме выступления, а на аудитории.

Девушки, сотни девушек, энергичных, с ясными глазами и сосредоточенными юными лицами; они забрасывали нас вопросами, а мы, увы, всё больше терялись, не в состоянии на них ответить.

Наши наставницы, сидевшие рядом с нами и иногда помогавшие прояснить тот или иной вопрос или – гораздо чаще – ответ, заметили это и вскоре завершили официальную часть мероприятия.

– Наши девушки будут рады познакомиться с вами, – сказала Сомель, – и пообщаться лично, если вы не против.

Если мы не против! Да мы с нетерпением ждали этого, о чём тут же и сообщили, и я заметил, что по лицу Моадин пробежала едва заметная улыбка. И уже тогда, в тот день, когда эти любопытные молодые женщины ждали встречи с нами, – я вдруг спросил себя: «А какова их точка зрения? Что они думают о нас?» Об этом мы узнали немного позже.

Терри с восторгом нырнул в группу девушек, как пловец, давно не видевший моря. Джефф, на одухотворённом лице которого отражался не меньший восторг, отнёсся к этому как к таинству. Мой же пыл слегка остудила моя последняя мысль, и я изо всех сил старался ничего не пропустить. Я успевал следить за Джеффом, хотя меня, как и остальных, обступили с вопросами любопытные юные леди. Я видел, как потянулись к нему те девушки, которым пришлись по душе его чинная вежливость и благоговейный взгляд, тогда как остальные – должно быть, более сильные духом – покинули его группу и присоединились к собравшимся вокруг меня и Терри.

Я поглядывал на Терри с особым интересом, зная, как долго он ждал этого момента и каким неотразимым всегда был среди женщин дома. И я заметил, пусть и мельком, что его обходительность и властность, казалось, раздражали слушательниц, его слишком откровенные взгляды вызывали скрытое негодование, а комплименты встречались с недоумением и досадой. Иногда кто-то из девушек заливался краской, но не потупив взор и смущаясь, а разозлившись и резко вскинув голову. Одна за другой они разворачивались и покидали его группу, пока вокруг не осталась лишь небольшая кучка любопытствующих, выглядевших наименее «по-девичьи».

Поначалу Терри казался весьма довольным, считая, что производит прекрасное впечатление, а затем, бросив взгляд на нас с Джеффом, явно начал чувствовать себя всё менее и менее уверенно.

Что до меня, то я был приятно удивлён – на родине я никогда не был «популярен». У меня были подруги, но нас связывала лишь добрая дружба, и только. К тому же они были из одного со мной круга и вокруг них не вились поклонники. Но здесь я с изумлением обнаружил, что окружившая меня группа женщин была самой многочисленной.

Конечно, сейчас мне приходится изрядно обобщать и описывать те чувства издалека, но впечатления, произведённые нами в тот вечер, хорошо показывают, как нас в целом восприняли девушки Женландии. Вокруг Джеффа собрались наиболее… как бы это сказать… сентиментальные, хотя это слово не в полной мере их характеризует. Менее практичные, что ли. Девушки с художественными наклонностями – преподавательницы или служительницы нравственных наук.

С Терри осталась довольно боевитая группа: любознательные, не слишком чувствительные девушки, ценившие проницательность и логику, то есть такие, которые нравились ему меньше всего; ну а моя популярность оказалась настолько велика, что я даже начал задирать нос. Терри это приводило в ярость, хотя едва ли стоит его в этом винить.

– Девушки, тоже мне! – бушевал он по окончании встречи, когда мы вновь остались втроём. – И это вы называете девушками!

– Я их называю прекраснейшими девушками, – сказал Джефф, обратив к нему мечтательный и довольный взгляд своих голубых глаз.

– А ты как их называешь? – осторожно поинтересовался я.

– Да просто мальчишки! Обыкновенные мальчишки, большинство из них. К тому же задиристые и неприятные. Недоверчивые, нахальные юнцы. Никакие не девушки.

Он был резок и зол, а ещё, думаю, он нам немного завидовал. Выяснив впоследствии, что именно им в нём не нравилось, он стал вести себя по-другому, и общение наладилось. Иначе у него ничего бы не вышло. Ведь несмотря на его реакцию, это всё же были девушки, и других здесь не водилось. И конечно, среди прочих мы всегда выделяли трёх наших старых знакомых, общение с которыми вскоре и возобновили.

Когда же дело дошло до ухаживаний, а оно дошло до них довольно скоро, наиболее полно я могу описать лишь свой опыт, хотя мне меньше всего хотелось бы это делать. Кое-что я слышал и от Джеффа, который с благоговением и восхищением распространялся о своих возвышенных чувствах к Селис и о её безграничном совершенстве. Ну а Терри – Терри столько раз пытался начать отношения и получил столько отказов, что к тому времени, когда он решил завоевать сердце Алимы, он был уже гораздо мудрее. Но даже с учётом этого их путь всё равно не был гладким. Они расставались и сходились, ругались и мирились; он бросался искать утешения у другой красотки, но красотка в итоге давала ему от ворот поворот, и он возвращался к Алиме, с каждым разом испытывая к ней всё большую привязанность.

Она никогда ему не уступала. Это была высокая красивая девушка, сильная даже по меркам здешних весьма крепких женщин, с гордо поднятой головой и тёмными пытливыми глазами. Её ровные брови вразлёт напоминали крылья парящего в небе ястреба.

Я же сдружился со всеми тремя, но наиболее тесно – с Элладор, задолго до того как наши чувства переросли в нечто большее для нас обоих.

От неё и от Сомель, которая всегда говорила со мной довольно откровенно, я наконец узнал, что же думают жительницы Женландии о своих гостях.

Они жили спокойно и счастливо в своём обособленном краю, когда в небе над ними раздался стрекочущий рокот нашего биплана.

Его слышали – и видели – все, на много миль вокруг, новость об этом разнеслась по всей стране, и в каждом городе, в каждой деревне были созваны советы.

Вывод был сделан быстро и единодушно:

«Это выходцы из другой страны. Возможно, мужчины. Явно высокоцивилизованные. Несомненно, владеющие ценными знаниями. Могут быть опасны. По возможности – захватить; по необходимости – обуздать и обучить. Это потенциальный шанс на возрождение нации, основанной на двуполых отношениях».

Они нас не боялись: три миллиона высокоразвитых женщин – или два, считая только взрослых, – не станут бояться троих молодых мужчин. Это для нас они были «женщинами», и мы по определению считали их боязливыми, но вот уже две тысячи лет у них не было прямых угроз, и более тысячи лет назад они полностью избавились от чувства страха.

Мы думали – по крайней мере, Терри, – что сможем выбирать из них. А они решили – крайне осторожно и дальновидно, – что смогут выбрать кого-то из нас, если мы им подойдём.

Всё то время, пока мы находились на обучении, к нам приглядывались, нас анализировали, о нас составляли отчёты, и вся собранная информация широко распространялась во все уголки страны.

В течение многих месяцев все девушки Женландии скрупулёзно изучали доступные им данные о нашей стране, нашей культуре и наших личных качествах. Неудивительно, что на их вопросы было так трудно отвечать. Но когда нас наконец вывезли в свет и – не побоюсь этих нелестных слов, раз уж они отражают действительность – выставили на всеобщее обозрение, вынужден с сожалением признать, что никто не бросился нас «расхватывать». Бедняга Терри полагал, что уж теперь-то его мечта станет явью и он сможет насладиться всем цветом «девичьего сада розовых бутонов»[19], и что же? Вместо этого розовые бутоны внимательно разглядывали и придирчиво оценивали нас самих.

Им было очень любопытно, они проявляли живой интерес, но не того интереса мы ждали.

Чтобы понять их отношение, нужно помнить о том, что их объединяло исключительное чувство сплочённости. Они не выбирали себе возлюбленного, ведь о любви они не имели никакого представления – точнее, о любви между полами. Эти девушки, для каждой из которых материнство было путеводной звездой, главнейшим предназначением, преобладавшим над всем личным; девушки, которые всю жизнь ждали материнства как величайшего таинства и готовились таким образом исполнить высший общественный долг, – эти девушки вдруг получили возможность круто изменить свою судьбу и вернуться к прежнему устройству природы, основанному на двуполых отношениях.

Этот основополагающий интерес граничил с бесконечным, абсолютно бескорыстным любопытством в отношении нашей цивилизации – оно рождалось в умах, на фоне которых мы мыслили как школьники.

Вряд ли стоит удивляться, что наши лекции не имели успеха, и уж точно неудивительно, что наши авансы – по крайней мере, таковые со стороны Терри – воспринимались столь неприязненно. Причина же моего относительного успеха поначалу вовсе не потешила мою гордость.

– Ты нравишься нам больше других, – сказала Сомель, – потому что ты больше похож на нас.

«Похож на большинство женщин!» – с неудовольствием подумал я, а затем вспомнил, как мало они походили на «женщин» в привычном нам понимании. Сомель улыбалась, словно читала мои мысли.

– Мы прекрасно понимаем, что вы не видите в нас… женщин. Безусловно, в двуполом обществе особенно заметны отличительные черты каждого пола. Но разве в нас нет качеств, выделяющих нас просто как Людей? Именно это я имею в виду, говоря, что ты похож на нас – на нас как на Людей. Нам с тобой легко.

В отношении Джеффа трудность состояла в том, что он проявлял чрезмерную восторженность и галантность. Он идеализировал женщин и всегда стремился «защищать» их или «служить» им. Здешние женщины, однако, не нуждались ни в защите, ни в служении. Они были сильны, в их стране царили мир и достаток, а мы были их гостями, их пленниками, полностью от них зависимыми.

Конечно, мы могли наобещать им кучу земных благ на тот случай, если они решат посетить нашу страну, но чем лучше мы узнавали их край, тем реже у нас возникало желание бахвалиться.

Они с любопытством рассматривали драгоценности и безделушки, которыми снабжал их Терри; передавая их из рук в руки, они интересовались способами их изготовления, а вовсе не ценностью, и обсуждали, в какой музей их стоит поместить, а вовсе не то, кому они должны принадлежать.

Когда мужчина ничего не может предложить женщине, полагаясь лишь на своё личное обаяние, возможности для ухаживаний сильно сокращаются.

Для них в тот момент были важны лишь два вопроса: целесообразность Великой Перемены и степень собственной приспособляемости, необходимой для совершения этого перехода.

И здесь у нас было преимущество, связанное с мимолётным знакомством с тремя шустрыми лесными девами, которое в конечном итоге нас и сблизило.

Взять, к примеру, Элладор. Представьте, что вы попадаете в незнакомую страну и находите её довольно приятной, и даже более чем приятной, а потом видите богатые угодья, перед вами расстилаются сады, удивительные сады, а затем возникают дворцы, полные редких, диковинных сокровищ – неисчислимых, неиссякаемых, а потом впереди встают горы, высокие, как Гималаи, и вот вашему взгляду открывается море.

Она мне понравилась ещё в тот день, когда, повиснув на ветке передо мной, стала называть себя и своих подруг. Я выделил её среди других. Затем, когда мы встретились в третий раз, я обратился к ней как к подруге, и наше знакомство продолжилось. В то время как чрезмерная преданность Джеффа продолжала озадачивать Селис, что лишь отдаляло их совместное счастье, в то время как Терри с Алимой ссорились и расставались, мирились и расходились вновь, мы с Элладор стали близкими друзьями.

Мы бесконечно говорили. Много и подолгу гуляли. Она показывала мне то, что меня интересовало, объясняла нюансы и помогала лучше понять их мир. Благодаря её чуткому уму я все больше проникался духом этой страны, людей Женландии, и всё сильнее восхищался их удивительным внутренним развитием и внешним совершенством.

Я больше не чувствовал себя чужаком или пленником. Возникло ощущение взаимопонимания, самосознания и целеустремленности. Мы могли говорить обо всём на свете. И по мере того, как я всё глубже погружался в её внутренний мир, постигая эту щедрую, нежную душу, наша крепкая дружба превратилась в фундамент для таких невероятных, ярких и полностью меня захвативших ощущений, что я приходил от них в немое изумление.

Как я уже говорил, я не сильно интересовался женщинами, а они – мной, по крайней мере, не в том смысле, в каком с ними общался Терри. Но Элладор…

Поначалу я даже не думал о ней «с этой точки зрения», как это бывает у девушек. Оказавшись в Женландии, я не стремился окружить себя турецким гаремом и не возводил девушек на пьедестал, как это делал Джефф. Элладор мне понравилась просто как друг, и эта дружба пустила глубокие корни. Элладор была прекрасна! Мы проводили много времени вместе. Она учила меня своим играм, а я её – своим; мы развлекались и веселились – бегали, плавали на лодках и в целом вели себя как закадычные друзья.

Шло время, и мне открылся дворец с сокровищами, а потом и далёкие снежные горы. Я и думать не мог, что на земле бывают такие люди – настолько прекрасные. И речь не о таланте. Элладор занималась лесным хозяйством и была в этой сфере одной из лучших, но я сейчас не об этих её способностях. Говоря «прекрасная», я имею в виду «прекрасная во всём». Возможно, если бы я так же близко узнал других здешних женщин, она не показалась бы мне настолько уникальной, хотя даже среди них она стояла особняком. Позже я узнал, что её мать была удостоена чести стать Верховной матерью и бабушкой тоже.

Она рассказывала мне массу всего о своей дивной стране, а я ей – о своей, причём в таких подробностях, что сам иногда удивлялся. Мы стали практически неразлучны. И вскоре нас охватило более глубокое чувство. Душа моя воспарила и расправила крылья. Мир вокруг наполнился смыслом. Мне казалось, что, как никогда раньше, я готов к осознанию, готов к свершениям, готов расти ещё выше – с её помощью. А затем для нас обоих наступило озарение.

Был тихий день, и мы сидели на краю мира, их мира. С высоты смотрели вниз на далёкие сумрачные леса и говорили о земле и небесах, о жизни человека, о моей родине и других краях, о том, что я мог бы и хотел для них сделать…

– Если ты мне поможешь, – сказал я.

Она повернулась и посмотрела на меня добрыми лучистыми глазами, её взгляд утонул в моём, наши руки соединились, и внезапно нас озарила вспышка великого единения – мгновенная, всепоглощающая, не поддающаяся никаким сравнениям.

Селис была смесью голубого, розового и золотого; Алима – чёрного, белого и красного, настоящая красотка. Элладор же была смуглой: волосы тёмные и мягкие, как котиковый мех, кожа чистая и золотистая, чуточку румяная, глаза – карие, меняющие цвет от топазового до бархатисто-чёрного. Все девушки были по-своему прекрасны.

Они увидели нас первыми, далеко внизу, на озере, и разнесли эту весть по стране ещё до того, как мы отправились в свой первый полёт, на разведку. Они видели, как садится наш биплан, побежали за нами по лесу, спрятались на том дереве и – подозреваю, намеренно – своими смешками привлекли наше внимание.

Сменяя друг друга, они сторожили наш задрапированный биплан, а когда было объявлено о нашем побеге, день или два шли за нами, а потом появились, о чём я уже рассказывал. Они претендовали на особую связь с нами, называя нас «своими мужчинами», и когда нам позволили путешествовать по стране и изучать жительниц, пока те изучали нас, мудрые предводительницы признали их притязания.

Но и я, и мои друзья чувствовали, что из миллионов других девушек мы не задумываясь выбрали бы этих.

И всё же «путь истинной любви всегда тернист»[20], и период ухаживаний был полон самых неожиданных недоразумений.

Я пишу это спустя довольно долгое время, имея за спиной богатый опыт общения как в Женландии, так и, впоследствии, у себя дома, и теперь гораздо лучше понимаю происходившее в тот момент и могу спокойно размышлять о том, что тогда неизменно вызывало удивление и зачастую приводило к маленьким трагедиям.

В большинстве отношений ведущую роль, безусловно, играет притяжение полов. Со временем пара формирует некое товарищество, глубина которого обычно зависит от характеров двух соединившихся людей. Затем, после свадьбы, отношения либо перерастают в многогранную дружбу – самую глубокую, нежную и гармоничную из всех привязанностей, дружбу, над которой мерцает согревающий огонёк любви, – либо процесс идёт в обратном направлении, и тогда любовь угасает, чувства остывают, дружба рушится, и то, что некогда сияло красотой, превращается в пепел.

Здесь же всё было иначе. Полового влечения не было – ну или почти не было. За две тысячи лет этот инстинкт практически выродился, к тому же, как мы помним, тех, кто вдруг проявлял подобные атавистические наклонности, зачастую лишали материнства именно по этой причине.

Но пока существует материнство, остаются и внутренние предпосылки для половых различий, и кто скажет, какие давно забытые чувства, смутные и неизведанные, могли бы пробудиться в материнских сердцах с нашим появлением?

Самым трудным было то, что наши попытки применить привычные подходы осложнялись отсутствием здесь каких-либо «половых традиций». Не было понятных критериев того, что считается «мужским», а что «женским».

Когда однажды Джефф, забрав корзину с фруктами из рук своей возлюбленной, сказал: «Женщина не должна таскать тяжести», Селис с искренним удивлением спросила: «Почему?» Не мог же он посмотреть в глаза этой молодой быстроногой, широкоплечей хозяйке лесов и сказать: «Потому что она слабее». Она не была слабее. Нельзя назвать скаковую лошадь слабой только потому, что она не подходит для гужевой повозки.

Он неуверенно пробормотал что-то о том, что женщины не созданы для тяжёлого труда. А она оглядела поля, где работали женщины, таская огромные камни для новой стены, посмотрела на город, дома в котором были построены женщинами, и на ровную, добротную дорогу, по которой мы шли, а потом на маленькую корзинку, которую Джефф у неё забрал.

– Не понимаю, – добродушно сказала она. – Женщины в вашей стране так слабы, что не унесут такую корзину?

– Таков обычай, – сказал он. – Мы полагаем, что материнство – достаточно тяжёлая ноша, поэтому остальное бремя должны нести мужчины.

– Как это мило! – сказала она, сверкнув голубыми глазами.

– И это везде так? – быстро спросила Алима в своей обычной любознательной манере. – Так поступают все мужчины, во всех странах? Или только в вашей?

– Не стоит так буквально всё понимать, – лениво пропел Терри. – Почему вы не хотите, чтобы вас боготворили, чтобы вам служили? Нам нравится это делать.

– Но вам не нравится, когда мы пытаемся вести себя подобным образом с вами, – ответила она.

– Это совсем другое, – раздражённо сказал он, а услышав «Почему?», нахмурился и отослал её ко мне:

– Философ у нас Ван.

Мы с Элладор давно обсудили между собой такие вопросы, поэтому, когда пора чудес пришла для нас, наши отношения подобными спорами уже не омрачались. Джефф и Селис мы тоже постарались это объяснить. И лишь Терри не желал внимать голосу разума.

Он был безумно влюблён в Алиму и хотел взять её приступом, но в итоге чуть не потерял навсегда.

Понимаете, если мужчина влюбляется в девушку, которая, во-первых, молода и неопытна, во-вторых, воспитана так, что на заднем плане у неё некие пещерные традиции, на втором плане – поэзия и романтика, а на главном – невыразимая надежда и сосредоточенность на единственно важном событии в жизни, девушку, которая, помимо всего прочего, не знает иных надежд и интересов, достойных упоминания, то её, казалось бы, сравнительно легко завоевать неожиданной атакой. И в этом Терри был настоящим мастером. Но как только он прибегнул к этой тактике здесь, Алима и обиделась, и возмутилась так сильно, что приблизиться к ней и повторить попытку он смог лишь через несколько недель.

Чем холоднее она его отвергала, тем сильнее разгоралась его решимость – к серьёзным отказам он не привык. Если он пытался подступиться к ней с лестью, она смеялась ему в лицо; преподносить подарки и другие «знаки внимания» мы не имели возможности, а в ответ на стенания и жалобы на жестокость она лишь задавала рациональные вопросы. У Терри весь этот процесс занял уйму времени.

Не думаю, что она приняла своего странного возлюбленного в той же мере, как приняли нас Селис и Элладор. Слишком уж часто он обижал её и причинял ей боль, и ей постоянно приходилось сомневаться.

Но мне кажется, что в ней сохранились отголоски унаследованного чувства, в связи с чем Терри подходил ей чуть больше, чем кому-либо ещё; к тому же раз уж она решилась на этот эксперимент, отказываться от него ей не хотелось.

Как бы то ни было, со временем три наши пары достигли полного взаимопонимания и торжественно готовились к тому, что для них было неизмеримо важным шагом, серьёзнейшим вопросом и величайшим счастьем, а для нас – неизведанной, непостижимой радостью.

О брачной церемонии им ничего известно не было. Джефф предлагал отвезти их к нам домой, чтобы там венчаться и совершить гражданский обряд, но на это не соглашались ни Селис, ни остальные девушки.

– Мы не можем ожидать, что они бросятся вслед за нами. По крайней мере, сейчас, – благоразумно отметил Терри. – Нужно немного подождать. А пока следует взять их в жёны на их условиях – или вообще забыть об этом. – Это он говорил как человек, в памяти которого не утратили яркости воспоминания о многочисленных отказах.

– Но наше время придёт! – бодро добавил он. – Понимаете, этих женщин никто до нас не пытался подчинить. – Он говорил это тоном первооткрывателя.

– Если мы не хотим потерять и этот шанс, лучше не пытаться никого здесь подчинять, – серьёзно сказал я, но он в ответ лишь рассмеялся и бросил:

– Не умеешь – не берись!

Мы ничего не могли с ним поделать. Он должен был познать всё на собственном горьком опыте.

Если наши попытки выстроить отношения и осложнялись отсутствием здесь каких-либо традиций ухаживания, то отсутствие брачных традиций вызывало в нас ещё большую растерянность.

И здесь мне снова приходится опираться на более поздний опыт и тот уровень понимания их культуры, которого мне удалось достичь, – только так я могу описать разделявшую нас пропасть.

Две тысячи лет культурного развития без мужчин. А до этого – лишь традиции полигамии. У них не было точного аналога слову «дом», и уж тем более слову «семья» – в том смысле, в каком оно пришло к нам из римского права.

Их любовь друг к другу была практически всеобщей, начиная с доброй и прочной дружбы и заканчивая преданностью своей стране и народу, которую невозможно описать привычным нам словом «патриотизм».

Патриотизм, особенно ярый, может сочетаться с пренебрежением к национальным интересам, с несправедливостью и холодным безразличием к страданиям миллионов. Патриотизм – это отчасти гордость, а отчасти – воинственность, зачастую приправленная обидой на всех и вся.

Но здесь не было других народов, и им не с кем было себя сравнивать – не считая парочки несчастных туземных племён далеко внизу, с которыми они никогда не вступали в контакт.

Они любили свою страну, ведь для них и их детей она была всем: и яслями, и игровой площадкой, и мастерской.

И они гордились своими достижениями, гордились историей непрерывного совершенствования; им удалось превратить свою страну в практичный дивный сад, крошечный рай на земле, но больше всего – и понять это нам было нелегко – они гордились ей как культурной средой, в которой росли их дети.

И в этом, конечно, заключается суть всех различий: их дети.

C тех самых первых, благоговейно оберегавшихся и почитавшихся праматерей и далее по всем наследным линиям проходил главенствующий постулат создания великой расы через воспитание детей.

С той же самоотверженной преданностью, с какой наши женщины посвящают себя семье, они отдали себя своей стране и народу. С тем же беззаветным служением и отдачей, каких мужья ожидают от жён, они посвятили себя не мужчинам, а обществу и друг другу.

И материнский инстинкт, столь невыразимо глубокий в нашей стране, столь зависящий от внешних условий, обусловленный сугубо личной привязанностью к нескольким людям, столь часто ранящий женщин из-за смертей, болезней или бесплодия, а порой и из-за взросления детей, когда мать остаётся одна в пустом гнезде, здесь превратился в мощный, широкий поток, не иссякающий от поколения к поколению, а с каждым годом становящийся всё глубже и шире, охватывая каждого ребёнка этой земли.

Объединив силу и мудрость общества, они изучили и искоренили «детские болезни» – в Женландии их больше не было.

Проблемы, связанные с воспитанием, они решили настолько эффективно, что их дети росли свободно и естественно, как саженцы, впитывая в себя знания всеми органами чувств, обучаясь непрерывно, но бессознательно – даже не ведая, что их обучают.

И само слово «воспитание» они понимали по-другому. Здесь это означало специальное обучение детей до подросткового возраста под присмотром квалифицированных преподавателей, после чего молодые умы концентрировались на выбранных предметах и овладевали ими с такой лёгкостью и настолько глубоко и точно, что я не уставал этому поражаться.

Но младенцы и маленькие дети никогда не подвергались «принудительному вскармливанию» ума, то есть тому, что под «воспитанием» понимаем мы. Но об этом позже.